Прикосновения

Для него касания всегда значили больше слов. Ангелу этого не понять. Тело - всего лишь грешный сосуд, что в нем может быть важного? Но Дин был уверен, что это не так. И Кастиэль однажды - нет, не понял - поверил на слово, запомнил раз и навсегда - тело не менее важно, чем душа, а прикосновения порой важнее слов. Для Дина. Для любого из ангелов и почти для каждого человека было бы ясно - то, что лежит сейчас на больничной койке в короткой рубашке и с закрытыми глазами бездумно улыбается невидимому небу, не является человеком. Всего лишь пустой сосуд. Оболочка. Тело. Кроме человека, который верит в эту душу так, что никогда не устанет ждать ее и часами звать у опустевшего вместилища. И одного глупого ангела, который научился любить это тело не меньше души. Сэм говорил Дину очень много слов. Важных слов, нужных и правильных - просто Дин их не слышал. Кастиэль надеялся, что прикосновения окажутся важнее слов. Сэм бывал здесь днем, когда рядом с Дином суетилось слишком много чужих, чтобы надолго оставлять его одного. Кастиэль приходил по ночам, когда рядом с Дином было даже слишком пусто. Зато никто не мог помешать. Кастиэль приходил и садился рядом. Рядом с Дином - по-другому просто нельзя. Это Дин. Его просто надо дозваться. Сэм звал днем. Он, Кастиэль, делал то же самое ночью. По-другому. Он клал свою ладонь поверх ладони Дина и какое-то время слушал слабый, задыхающийся пульс. Потом осторожно вел кончиками пальцев по коже. Кожа Дина пока была прохладной и немного скрипела под пальцами. Кастиэль знал, что Дин сейчас должен чувствовать легкую щекотку, нежный ток, поднимающийся по венам вслед за касаниями. Кастиэль помнил это по себе, по тому, как Дин дотрагивался до него самого. Теперь он возвращал эти ласки. Еще Дин обводил пальцами его губы, и Кастиэль делает то же самое. Ведет пальцами по руке, по плечу, приподнимая ткань больничной рубашки пока можно, а потом сразу же перескакивает ненужную ткань, и гладит шею, и щеку, и губы. Шея чуть суховата, щека колючая, а губы мягкие, и тоже сухие. Кастиэль смачивает их своими губами, своим языком. Потом так же медленно проводит по другой руке. Потом садится чуть ниже, и касается нежной кожи на внутренней стороне ступни. Нога Дина чуть дергается - по крайней мере тело Дина точно слышит Кастиэля. Но ведь для Дина его тело всегда было важным. Кастиэль касается ступней, и щиколоток, и кожи под коленями. Чуть раздвигает ноги Дина, садится между ними. Гладит бедра, и больничная рубашка скользит вверх, открывая промежность и живот. Кастиэль кладет ладони на этот живот, и Дин вздыхает. Одежда начинает мешать - значит пришло время ей исчезнуть. Гладить живот Дина лучше не цепляя кожу рукавами. Только руки, и еще губы, и может быть волосы. Тело к телу. Кастиэль ложится щекой Дину на грудь и слушает его сердце. А потом чуть прикусывает сосок, перекатывает его на языке, как горошину. Когда Дин делал так, сердце замирало, и по телу гуляли искры, горячие и сладкие. Дин чуть задерживает дыхание. Возможно, сладкие искры дотягиваются до него. Где бы он ни был. Кастиэль губами повторяет путь своих пальцев. Он не станет торопиться. Он все будет делать правильно - пока Дин не откликнется. И он откликается - пока только телом. Дыханием, порозовевшими щеками, приоткрытым ртом. Приливом крови, жаром и тяжестью. Надо же с чего-то начинать. Кастиэль перекатывает в ладони тяжелые яички. Массирует, чуть потягивает, поглаживает и потирает местечко за ними, которое показал ему Дин. Тщательно следит за каждым Диновым вздохом. Потом опускает голову, и осторожно, кончиком языка, исследует головку. Вылизывает дырочку, раскрывает ее языком, чувствуя, как член Дина подрагивает от каждого движения. Теребит уздечку и набухающий край головки, а потом обхватывает губами все целиком. Кастиэль когда-то учился есть леденцы. Вкус Дина куда лучше. Дин не может не чувствовать всего этого. Сам Кастиэль в такие минуты едва мог дышать от нахлынувших эмоций. Для Дина сейчас его тело должно быть согревающим костром, путеводным маяком во мраке. Кастиэль смотрит на его лицо. Дин приоткрыл губы и жадно дышит. Похоже, что он вот-вот проснется. Но, конечно же, еще не вот-вот, и тогда Кастиэль переворачивает Дина на живот и начинает все сначала. Со стриженого затылка, с тяжелых, литых плеч. С лопаток, чуть дрогнувших под поцелуями. А раньше, когда Кастиэль пробовал его веснушки на вкус, Дин сильно сводил плечи и чуть хихикал: "Щекотно". Но даже такая слабая реакция лучше, чем ничего. И Кастиэль продолжает - вылизывает поясницу, прикусывает кожу, сильно, больно. Дин сказал бы: "Эй, ты часом не перепутал меня с гамбургером?" Но ведь слова не важны, важен только длинный выдох, почти похожий на стон, и слабая дрожь, прокатившаяся по телу. Если тело слышит, значит услышит и Дин. Кастиэль спускается еще ниже и с силой массирует ягодицы, оставляя следы от пальцев на теплой коже. Сильнее, еще сильней. Крови незачем застаиваться в этих жилах. А когда кожа становится розовой и горячей, Кастиэль разводит ягодицы в стороны и опускает лицо между ними. Он вылизывает его там до тех пор, пока он не расслабляется под языком, не становится влажным и открытым. Пока не начинает казаться, что Дин подается навстречу. Тогда Кастиэль поворачивает Дина на бок и ложится рядом. Он прижимается к нему как только может. Как только позволяет хрупкое человеческое тело. Только на миг - на сегодня еще не все, но от собственного желания так больно, что без этого мига было бы невыносимо совсем. Потом Кастиэль сползает чуть ниже, тщательно облизывает пальцы на одной руке, на второй, и подсовывает ее под Дина. Обнимает за бедра, так, чтобы одной рукой обхватить член, а пальцами второй удобно скользнуть между ягодиц. Приходится повозиться, поймать нужный ритм, чтобы движения были точными и каждое вызывало заветную дрожь. Кастиэлю неудобно, но он справляется. И наградой становится еле слышный всхлип. Кастиэлю так жаль, что он сейчас не видит лица Дина. Впрочем, так даже лучше. Ведь можно поверить, что глаза у него открыты. Потом Дин вздрагивает особенно сильно и кажется даже попробует закричать. Кастиэль почти слышит этот неродившийся крик - наслаждение, и свое имя. Почти. Увы, и сегодня - только почти. Дин еще дрожит в его руках, но все слабее и тише. И с таким трудом добытое тепло покидает его тело слишком быстро. Кастиэль отпускает его и укутывает, и собой, и одеялом, надеясь удержать последние крохи. Но тщетно. К рассвету Дин снова будет бледен, и бессмысленная улыбка на этих губах будет адресована только небу, холодному, равнодушному небу. Ничему больше. Кастиэля это не беспокоит. Он однажды поверил, что прикосновения важнее слов, и не может разувериться обратно. А значит, однажды Дин отзовется. Обязательно.