Веди себя тихо

Есть люди, которые всё ещё верят, что они управляют своими жизнями.©

Зимой было холодно и страшно, промерзали даже внутренности. Зимой ветер не знал пощады, а снег все падал и падал, словно в насмешку расковыривая пропасть в сознании. Зимой за окном дети играли в снежки и он тоже играл и снова замерзали руки, и снова приходил он. Слипшиеся варежки и замерзший нос оставались в прошлом. Этот холод пробирался все дальше и дальше, свертываемость достигала пика. Зимой он носил по три пары носков и обжигался об горячие батареи, но все равно замерзал. Зимой он был еще свирепее. Зимой он не стучался в дверь. — Веди себя тихо, ты же не хочешь его разбудить, — шептала мама, захлебываясь в слезах. А он выносил эту чертову скрипучую преграду и уже надвигался. Уже стоял на пару голов выше. — Не смывай, это может его разбудить, — шептала она, и он боялся ссать, боялся скрипнуть ложкой по тарелке, боялся чавкать, боялся шуршать пакетом, открывать холодильник, боялся, что звук разбудит чудовище. Он люто ненавидел зиму, голыми ступнями стоя на снегу. Он ненавидел зиму, слушая ее бессмысленную болтовню и глядя на размазанные по шарфу сопли. Он ненавидел зиму и вынужденную жалость соседей встречающихся на площадке. — Веди себя тихо, — повторяла мать. А снег все падал хлопьями на землю. В соседних окнах, дома напротив, чертов праздник гирляндами разноцветных огней. Какой-то смех, веселье через стенку. И звон бутылок в паре метров слишком громко, слишком близко, слишком страшно, чтобы лишний раз двинуться. Ее красные глаза, его перекошенное лицо и запах гниющей плоти пропахший алкоголем. Им пропитан дом. Пропитан он сам и она и даже мертвый попугай, чей труп мальчик спрятал под ванной, забыв похоронить. Веди себя тихо Тихо Тихо Тихо Звон бокалов, стаканов, рюмки. Хрусталя по стене. Струящейся звук, не от открытого крана, а из-за того, что он перепутал кухню с туалетом. Линолеум воняет мочой, и она уже на коленях, снова в соплях, в покорности, страхе. — Веди себя тихо, ты же не хочешь его разбудить? — тихим шепотом голос мальчишки. Под ногами снег, белый, ненавистный и холодный, он промерз им до основания. На сугробе соседский кот, черный такой. На белом его тельце смотрится иначе. Минимализм — назвали бы смыслящие в этом люди. Кот мертвый правда немного, непослушный в прошлом, окоченевший, еще один несчастный мученик добитый морозом. Замученный безжалостной зимой. Пальцы промерзают и кости кажутся тонкими сучьями. Как легко их сейчас разломать? Мальчик пробует хрустнуть, выдрать и кинуть их в суп той скотине, смотрящей на них из окна. Она снова рыдает, и босые ноги напоминают манекен, пластмасс, что кем-то сюда только притащен. Гниль смотрит с насмешкой и в один глоток выпивает содержимое рюмки, что до этого сжимал в дрожащих руках. Мальчик смотрит в ответ, не отводит, даже когда она говорит: — Не смотри, не провоцируй, ты делаешь только хуже. Звери не любят когда им смотрят в глаза. — Тихо, — догоняет его ветер, — тихо, веди себя тихо. В салате мало заправки. Она ничего толкового не приготовила на ужин. Приготовила мало. Мало мяса. Солено. Недоперчила. Она его толком не кормит. Тарелка плохо помыта. Не погладила футболку. Не постирала носки. Слишком долго ходила в магазин. Издевается что ли? А мальчик, смотри-ка, смотрит на него как деловито, маленький неблагодарный гад. — Съебал отсюда! Тихо. Тихо. — Веди себя тихо, — мольбой в маминых затравленных глазах. И россыпи мелких стекол, он снова разбивает стакан, а лучше бы разбил свою голову, думает мальчишка сжимая кулаки, вонзая ногти в ладони до крови. А лучше бы перерезал себе уже горло, тем ножом, что нарезают мясо. Лучше бы повесился и хоть одно свое обещание воплотил в жизнь. Разбился на гребаной, еле ездящий машине, на которой постоянно угрожает разбиться, потому что они его довели, они его достали, неблагодарные твари. Тихо Тихо Тихо Разносится по квартире и шепчет вода, в не до конца закрытом кране. Говорит ковер и зассаный линолеум. Говорит зеркало, разбитое в прихожей пару минут назад. Тихо тихо тихо Веди себя тихо Говорят костяшки его окровавленных рук, и перекошенное от злости на весь этот мир рыло направлено на него. Мать уже получила свое, кулаком по лицу через стол. Тихо Тихо Тихо Молчи молчи, ничего не говори Шепчет закатившиеся глаза мертвой курицы, которой он отрезал голову на даче. Шепчет вонь ее перьев в тазике. Шепчет бульон из чьей плоти сварен суп. Тихо. Веди себя тихо. Ты ведь не хочешь его разбудить? Ты ведь не хочешь, чтобы он нас услышал? Каждый шаг — это игра в рулетку, это кот в мешке. Шаг вправо, шаг влево, и за спиной лишь щепки. Шаг вперед, и у него разбита морда. И чернеют костяшки мальчишки чуть позже. Синеют, зеленеют, хотя он проиграл. Проиграл, но улыбка и трепет, возбуждение от сцен победы, если бы только получилось, будоражат разум и застывшую было кровь. Она шепчет: — Тихо. Сделай вид, что спишь. — Терпи, потом сходишь в туалет. — Не спускай воду, он может проснуться. Терпи Терпи — Кушай быстрее, пока он не вышел. Тихо. Молчи. Зима не уходит, не проходит и все падают хлопья. Чертово лицемерие в каждом их мягком приземлении и сугробы только растут все выше и выше, они горками не осевшей земли под которой кого-то только что похоронили. Мальчик тоже тонет в нём и небо смеется над ним, смеется и кидает в лицо хлопья. Терпи Терпи Тихо Веди себя тихо На ее шее следы, словно пыталась повеситься. На глазу вылез фингал, расползаясь почти на все лицо. Синий с желтым, как плесень в давно испорченных продуктах. Она говорит ему: — Не перечь. Не смотри. Ничего ему не говори, а то будет только хуже. Тихо. Терпи. Молчи. — Мусор! Бестолковый мусор! — он не отводит глаз, мальчик не отводит тоже. За окном хлопьями снег все падает с неба, серого, дурного, напоминающую по цвету начавшую разложение кожу. Мать стоит чуть в стороне и шепчет тихо, чтобы молчал, чтобы только молчал, а то сделает хуже. Из-за него они разругаются сильнее. Из-за него этот мир все хуже и хуже. Столько бы ты не думал что меняешь мир, в итоге это он меняет тебя. * * * На белых улицах, за котором и куска асфальта под ногами не видно, пролетает бумажная снежинка отодранная со стенда одного из магазинов. Юнги провожает ее взглядом и ковыряется в суховатом пирожном, принесенном ему официантом с дебильной улыбкой на лице. Позади звенит колокольчик и Чонгук приземляется напротив. От него исходит холод, он занес с собой зиму и сюда. Юнги морщится и отодвигает тарелку, превозмогая желания швырнуть ее в официанта. Чонгук говорит: — Чертов холод, — его лицо, его глаза, живее чем у всех остальных присутствующих в этом кафе, — когда уже потеплеет. Он переводит взгляд на небольшое меню. Там один мусор, хочет предупредить его Юнги и кидает взгляд на спешащего к ним официанта, все с той же не спадающей, фирменной улыбкой на устах. Холод стучится в окно, в то стекло, в меньше метра от их столика. Он бы с удовольствием похоронил в нем этого официанта. Глаза ненароком цепляются за бейдж на его груди. «Чон Хосок» Чонгук улыбается, слушая рекомендации парня. Хосок улыбается тоже, еще шире чем прежде. Наконец отходит от их столика, и Чонгук провожает его взглядом до самой двери, за которой тот скрывается. Тихо Тихо Терпи Ладони утопают в полумесяцах, замерзшие внутренности вскипают льдинками, но не тают, двигаются как айсберги на поверхности океана и топят пару невнимательных кораблей. Полумесяцы растут и открываются старые шрамы и раскрываются свежие. Чонгук наконец переводит свой внимательный взгляд на него. А мать прилипает к стеклу вместе с хлопьями снега и шепчет: — Веди себя тихо, ты ведь не хочешь его разбудить? Она оказывается уже позади и выдыхает в самое ухо: — Тихо. Молчи. Терпи. Ты ведь не хочешь, чтобы он услышал? Пальцы ослабляют хватку, все еще подрагивая время от времени под столом. Юнги говорит: — Ты и я, сегодня у меня. Только мы вдвоём. Черные большие глаза и губы чуть приподнятые по краям, говорят о согласии. Пальцы его правой руки с татуировками символов прошлого, двигаются, когда парень берется за вилку. Раздражающий официант вновь появляется у стола и ставит перед ним тарелку. Раздражающий официант смотрит слишком долго и не на одного Чонгука, но и на него. Полумесяцы не разрастаются больше, и раскалывается айсберг вместо корабля. Тихо Тихо Шепчет темная квартира, шепчет сама тишина и холодная простынь на которую они падают. Айсберг раскалывается еще на пару кусков, корабли же дохнут как мухи. В темноте очертания его тела, горячего живого под ладонью Юнги. Очертания символов рукавом по правой стороне, живопись кошмаров, напоминаний и слишком жестокого опыта. У Юнги на теле белизна, ненавистная зима рассыпана сахаром по каждой клетке и одно единственное слово, выведенное тонким шрифтом «Тихо» на груди, с той стороны за которой не бьется сердце, где отравленные его прогнившим запахом алкоголя, мочи и бесконтрольной агрессии, легкие. Чонгук цепляет это слово зубами и тянет на себя, и Юнги надеется, однажды вырвет вместе с плотью и промерзшими внутренностями. Бледные пальцы царапают разрисованный рукав и больно впиваются в ткань спины, не касаются его головы. Веди себя тихо, — шепчет во вздохе темнота, — не шуми. Не провоцируй его Не смотри. Юнги дышит громче и стонет так, чтобы те голоса подавились, чтобы стены пошли пятнами от возмущения, и ебучая зима взвыла от боли, от безуспешности его подчинить. Он рычит и хрипит в губы парня, срывая один поцелуй за другим. Он разводит ноги шире и смеется в его звериное рыло, висящее на потолке. Щелкает в издевке, достигая пика. Затем разводит ноги Чонгука и просит, чтобы он тоже не сдерживался, был как можно громче, чтобы плевком им всем в лицо, и голосов почти не слышно. Жар, влажные тела, мокрая простынь и громкое дыхание еще пару раз до рассвета. Еще пару потопленных кораблей и криков на палубе, до которых зиме нет дела. Нет дела усмехающимся айсбергам, наблюдающим за замерзающими людишками, выбросившимися в океан. Тихо Ты ведь не хочешь его разбудить? Очень хочет и будит, и ломает обе руки, правда позже, уже повзрослев. Ты ведь не хочешь, чтобы он услышал? Хочет, очень, потому включает телевизор погромче, и какая ирония, попадает на «Титаник», на сцену с замерзшими в воде людьми. Включает кондиционер на полную и делает из квартиры морозильник, затем ломает ему фаланги, которыми тот раньше разбивал их вместе с вещами и временем. И вырезал, Юнги ему, может, еще и язык, но кто этому долбанутому мужику поверит, тот уже давно взыскал себе славу алкоголика с белой горячкой. Мать шепчет: — Тихо, тихо. Терпи. Юнги вонзает ногти в ладони, и в его оторванные морщинистые фаланги, говорит ей: — Тебя нет. Замолчи. Паразиты, как известно живучие твари. И папаша, пусть с железками в руках, тоже жив и относительно здоров, пускает слюни где-то там, на пропахшую гнильцой подушку. Его взгляд, иногда чудится Юнги в чужих окнах, в лицах незнакомых людей и вскипает лед внутри, но не тает. И хлопья превращаются в комья, хоронят асфальт, и если бы только его. Тихо. То синеющие, то чернеющие костяшки рук, которыми Юнги однажды заехал по тому рылу. Они и сейчас такие. Но они уже не болят, не ноют и не просят о силе. Они больше не бояться. Не знают, что такое страх. Тихо. Юнги вонзает ногти в ладони, и белое, эта ебучая белизна, смеющаяся над ним, расплывается в красных полумесяцах. Юнги разбивает костяшки об стену и разглядывает осыпающуюся штукатурку, ему порой кажется, это раскрошенные кости, это поломанная челюсть его гнусного рыла. Это те глаза, которые смотрели и все ещё порой смотрят на него из чужих окон. Иногда, подсыхающая в стене кровь, напоминает о ее красных глазах и мольбе, не спускать воду. Не спускать, а то он проснется. И Юнги выходит в коридор, доходит до туалета и с хлопком швыряет дверь об стену, и смывает смывает смывает. И смотрит, как уходит вода и чтобы он тоже услышал, чтобы задохнулся от злости, чтобы пришел и попробовал его подчинить, как ему удалось это с ней. Но паразит, теперь совсем уже не та зверюга, ему уже не слышно, а если бы и услышал, то не рискнул подойти, не рискнул даже глазенки свои поднять, как тогда, унижая их брошенных за окном. Тихо Тихо Терпи Чонгук ненавидит рассветы, на рассвете возвращается он. Потому, темные шторы не открываются, вплоть до обеда. Символы и кошмары на его коже оживают и стягивают горло. Грудь и все внутренности. Черные глаза глядят на Юнги, в них блеск ужаса и безумия, он понижает голос и тянет одеяло, ранее скиданное на пол, накрывает их голые тела. — Он больше не сможет меня найти, и волосы останутся целы. Ему их больше не выдрать. Ему его больше не сломать. Слишком многое уже сломано. Тихо Тихо Терпи. Ты ведь не хочешь, чтобы он услышал? Кошмары рассказывают об игре в прятки, рассказывают страшную историю об игре в салки и говорят — кто не спрятался я не виноват. Виноват только ты. И считает не до ста, а до семидесяти пяти. И забивает пару противно визжащих свиней в амбаре, прежде чем его найти. Шаги. Скрепки ненадежно вбитых гвоздей. И праздничное мерцание огоньков перед глазами, на самом деле, только искры боли от сжимающихся на его волосах руках. От подошедшей к концу, так быстро, игры. Чонгук придвигается поближе, его искусанные губы и большие глаза дрожат от страха. Его голое тело расписанное пережитым ужасом, прижимается к нему вплотную и словно ищет защиты, как искал ее тогда совсем мальчишкой. Он накрывает их одеялом с головой, словно так и правда спрячешься от монстров, и шепчет: — Не шевелись. Ты ведь не хочешь, чтобы он тебя услышал? Ты ведь не хочешь, чтобы он тебя нашел? Тихо Тихо Молчи — Спаси меня, спаси, — на глазах наворачиваются слезы, — он не должен меня найти. Где-то близко, ближе чем кажется за этим безнадежным укрытием, скрипит пол, словно кто-то тяжелый в огромных сапогах с твердой подошвой, ступает по нему, желает, чтобы его боялись. Хочет, чтобы дрожали, знали, что не убежать, что поздно, мальчик уже найден. Никуда не уйти. Кричи не кричи. Реви не реви, молись, проклинай, все неважно. Он уже здесь, он стоит у кровати. Сейчас он… Тихо Тихо Терпи Молчи Полумесяцы множатся и марается ткань и щеки Чонгука, которые Юнги обхватывает, прежде чем стянуть с них одеяло. Прежде чем тот успевает закричать. Из его глаз брызгают слезы и кошмары не замолкают, продолжая выть и гореть на коже следами. Голова все еще болит и местами редеют волосы в тех местах, где он вырывал их клочками. Прежде чем заявившись, в очередной раз в наркотическом опьянении, не перепутал дверь шкафа с окном и не вышел оттуда вон, как давно полагалось. Тихо Тихо Спи Раздражающий официант, смотрит на них слишком пристально и долго. Чонгук улыбается и говорит, что-то о мире, который невозможно изменить. Невозможно спасти. Говорит, что когда ты думаешь меняешь его, он в то время изменяет тебя. Юнги согласно кивает и трет край чашки с недопитым кофе на дне. Об айсберг разбивается очередной корабль. Где-то на остановке умирает от обморожения какой-то алкаш и до него уже никому давно нет дела. — Веди себя тихо — просит мать, сидящая позади. Ее фингал все никак не сходит. Не исчезают и шрамы на ладонях Юнги. И история, забитая на коже Чонгука не тускнеет и не умирает, как та скотина, что написала её и подохла размазанным дерьмом на асфальте. — Вам что-нибудь принести? — спрашивает официант, оказываясь у стола. Все тот же, с широкой, раздражающей Юнги улыбкой. Чонгук улыбается тому в ответ, находит под столом дрожащую ладонь и гладит его шрамы. — Почему бы нам всем вместе отсюда не уйти? Юнги следит за лицом паренька, ему достаточно одной ошибки, знака, схожестью с зимой и всеми остальными манекенами вокруг. Но улыбка не дрогнет и на секунду. Раздражающий официант только тянется за пустой тарелкой и чашкой Юнги. Раздражающий официант с широкой улыбкой, говорит: — Я скоро закончу, — переводит взгляд на окно, за стекло, на летящие хлопья снега. Хосок ненавидит зиму и ненавидит холод. Этот жестокий мороз, из-за него окоченели руки, и если бы только они. Он опускает глаза на Юнги и словно знает, что спрятано у того на груди, что спрятано у них внутри, — Эта чертова зима пожалеет, о всем что замерзло внутри. Тихо. Веди себя тихо, ты ведь не хочешь его разбудить? Ты ведь не хочешь их изменить? Тихо. Тихо. Молчи.