Last Christmas

Борис раздумывал над тем, что, кажется, отдал своё сердце вовсе не на Рождество, а на любой другой праздник, более того, возможно, это, на самом деле, произошло в самый обычный, чуть ватный день, ничем от сотни таких же не отличающийся. Под ногами шуршало и сыпалось – снег или песок, – и идти было очень трудно. Много времени понадобилось Борису, чтобы понять главное: его сердце ему не вернули – ни на следующий день, ни через день, ни в любой другой после слегка фатального для большинства людей события. Глаза Бориса были красными – то ли снежинки, то ли песчинки не давали покоя, летали туда-сюда, из города в город, сквозь время и воспоминания, яркими искорками освещая тёмное пространство вокруг. Ориентир Бориса – разлитое неаккуратным художником звёздное небо – окончательно затерялся где-то среди сейчас совсем иссиня-чёрных пуховых облаков, с которых свисал плотный, обжигающе холодный воздух, легко касавшийся земли невесомыми кисточками из белёсых шелковистых ниточек. Борис никогда не осторожничал с Тео, даже в том случае, если обжигался хоть два, хоть три раза, просто, наверное, потому что он обжигался не с ним, а о него – таким уж был его лучший друг. Держаться от него подальше едва ли представлялось возможным – Тео был каким-то, по мнению Бориса, неконтактным, что не мешало ему постоянно оказываться буквально на расстоянии вытянутой руки – совершенно неосмотрительно и как-то чересчур открыто, на грани уязвимости, – не то, чтобы Борису это вовсе не нравилось, очень даже наоборот, очень даже нравилось, и под рёбрами начинало как-то ощутимо колоть и переливаться горячим, оранжевым – в тон мандариновым рождественским огням, которыми сиял мир вокруг. Тео не мог не обращать на себя внимания – он совершенно точно не делал этого нарочно, ровно так же, как не делал этого и его любимый щегол на сероватой цепочке. Он просто был таким, каким был, – с этими его глазами, в которых мерцали, отражаясь, огни вечернего города, образуя целые новые созвездия, по которым можно было ориентироваться потерянными беззвёздными ночами. Тео, кажется, узнал бы Бориса в любом случае, сколько бы ни прошло времени, сколь бы сильно не изменился Борис – свои блестящие хитринки-смешинки-остринки во взгляде он мог прятать от кого угодно, кроме него. Тео ластится, неожиданно даже клюёт Бориса в губы едва ощутимым, чуть сладким – вкуса недавнего какао с зефиром – поцелуем прямо под серебрящейся инеем веточкой омелы с небольшими ярко-красными бусинками у самого основания тонких веточек. Никаких записок в подарках не нужно, да и подарков, откровенно говоря, тоже – главный подарок, неутомимо стучащий где-то у висков и в жилке на шее под кончиками родных пальцев, громкий, неуправляемый, отдан уже давно и взаимно. Тео совершенно точно честен – возможно, впервые за всё время его искренность буквально освещает улицу вокруг и зажигает причудливые созвездия в его глазах ещё ярче – и Борис точно знает, куда ему дальше. На неровной улице совершенно пусто, но совсем не тихо и не темно – Тео невольно звонко смеётся, неплотный пар из его рта растворяется в подёрнутом звенящей прохладой воздухе, которым дышит Борис, его глаза переливаются под очками, выставляя напоказ для одного лишь зрителя его тёплую, поблёскивающую в свете электрических лун душу. – Борис, я точно уверен, что на тебя можно положиться, – сквозит во взгляде Тео, обращённом к Борису, рядом с невозможной картиной. Борис уверен, что он не заслуживает. Борис отчаянно старается быть всем – верным, чутким другом, поставляющим плечо, защитником – от мира грёз слишком тёмными ночами, от реальности при чересчур ярком дневном свете, – а получается случайно ещё и трепетной, нежной привязанностью с руками на родных лопатках и тихим ночным "шшш, это я, Поттер". Борис, очевидно, любит маски – он носит их одну за одной, лёгкие, практически незаметные, и время само меняет, преобразует их, делая более совершенными, завершёнными, подходящими. Тео развязывает крепкие мрачные ленточки, осторожно тянет за низ, и Борису ничего не остаётся, кроме как самому снять очередную золотистую маску с лица Тео – они здесь свершено ни к чему. Борис старается быть предельно честным, и, возможно, от Тео не укрывается хрустальный звон этих неосторожных, резких и, кажется, успешных попыток. Тео позволяет следовать за созвездиями у себя в глазах, и Борис, возможно, отправился бы за магической поволокой – прямо вслед за луной, чтобы увидеть весну на соседних планетах или пропеть хотя бы пару сверкающих строчек одной из украинских рождественских песен прямо среди далёких звёзд. – Пожалуйста, окажись правдой, – шепчет Борис Тео в самое ушко в одну из ночей, доверху наполненных терпкой водкой с растворёнными в ней наркотиками. Через долю блеснувшей гранью какого-то полудрагоценного камушка секунды Борис резко отодвигается от Тео, садится возле него и смотрит в его замутнённые глаза, понимая, что тот, конечно, не вспомнит его спонтанную нескромность. Ещё через одну яркую минуту Борис ощущает на щеке смазанный, обветренный поцелуй, а затем чувствует, как на его плечи легко ложатся ласковые песочные руки, нечаянно осторожно обнимая, будто боясь спугнуть. Борис ведёт Тео по заснеженным улицам – подальше от воспоминаний, от людей, которые, которые волнуются за него, выводит на оживлённые улицы, бездумно шепчет что-то о том, что держал бы его в своих объятиях столько, сколько он позволил бы, и Тео отчего-то уверен, что Борис уже под чем-то. Едва ли это смущает, а на руках вновь ощущается песок – прохладный и вечно натирающий – спустя столько прозрачных лет ощущение лишь обостряется. Внутри Тео сверкают электрическими разрядами – больно, неизбежно, необходимо – надежды, ожидания, искренность и ещё что-то слишком очевидное, чтобы говорить об этом. Зрачки у Бориса в полном порядке, и Тео не понимает. По тёмным аллеям, на которых оседает запах корицы и лимона, Борис ведёт Тео куда-то туда, где тот ещё никогда не был. За окном очередной уютной кофейни – опрятно украшенная небольшая ёлочка и восковые свечи, на его широком подоконнике – сероватые мягкие подушки и мягкое одеяло, на полке возле него – пластинки Бинга Кросби и, кажется, Бадди Холли, а ещё целая россыпь маленьких глупых кактусов, – но Борис уверенно проходит мимо, хотя Тео бы с удовольствием посидел – тот таскает его за собой чуть ли не с утра. – Я буду дома на Рождество, Поттер, – примерно это заявил Борис ничего не понимающему Тео несколько дней назад и приехал, чтобы забрать его с собой в Нидерланды. – Ты можешь рассчитывать на меня, знаешь? Их канун Рождества проходит в, кажется, Амстердаме (или Роттердаме с этими его тюльпанами даже зимой), в глубоком красном свете гирлянд, отсвечивающих в песочных пузатых шарах, развешанных на ветвях нескольких маленьких ёлочек с тёмно-зелёными иголками, длинными и острыми, если гладить от края ветки в стволу, а не наоборот, которые были расставлены в странном порядке по небольшому скверику, где пространство рассекалось тёплым голосом Эдит Пиаф. Тео даже позволил погреть руки в карманах своего шерстяного пальто, а затем даже решил принять более активное участие в согревании глупого, ветреного Бориса – сунул руки в свои карманы и накрыл ими его холодные руки. – Борис, я всё понимаю, снег в волосах или на ладонях, романтика, всё такое, но тебе же холодно? – Тео почти возмущался, но, к его собственному сожалению, категорически не умел выглядеть внушительным, что, однако, не помешало предусмотрительно взятой Борисом с собой шапке таки найтись в сумке – кто его знает, этого Тео с небосводом в глазах и тихим омутом с чертями. В сквере было белым-бело, шёл снег, у Бориса был Тео, а у Тео, очевидно, – Борис с этими его очаровательными кудряшками, холодными руками и поразительно тёмными глазами. Тео не знал, что делать с Борисовой совершенно бесстыдной откровенностью, что тот протягивал ему раскрытой ладони так, как не смог бы никто другой. Тео принимал её обещанием, что хотя бы попытается более не скрывать по-настоящему важное что-то от по-настоящему важных для него людей. Танцевалось под всё ту же волшебную Эдит Пиаф удивительно легко и плавно. Борис особенный, и Тео, несмотря на то, что никогда бы этого не признал, знает это, чувствует каждой жилкой своей извилистой души, отдавая ему сердце в сыпучем Лас-Вегасе без опаски получить его обратно на следующий день. Это случилось вовсе не на Рождество и не на один из других праздников, это был самый обыкновенный день, один из многих в причудливом ожерелье, проведённых в Лас-Вегасе. Тогда перед глазами по постепенно расходившейся по швам реальности шли розовато-голубые круги – в тон необычно красивому закату, а Борис всё нашёптывал ему какую-то сладковатую чушь на русском. Тео, качнувшись, неловко приложил руку к груди Бориса, чтобы почувствовать гранатовое биение его сердца, а Борис, взяв его руку в свою, порывисто прильнул к его губам, чтобы так же быстро отпрянуть. Воспоминание было неустойчивым, быстро утекало сквозь трещины в сознании, и Тео не был уверен в его реальности: картинка, вспыхивающая иногда под закрытыми веками могла оказаться приятным сном или плодом фантазии, покрытой густой наркотической дымкой, однако суть была не в этом. Рассматривая профиль сидящего рядом Бориса – его всё же удалось затащить в одну из кофейнь, чтобы погреться, – Тео делает глоток сгоревающего глинтвейна, попутно раздумывая над тем, что драгоценное воспоминание, конечно, может вполне оказаться сном, однако его сердце совершенно точно у Бориса, и возвращать он его, очевидно, не собирается, а потому какая к чёрту разница? Одно было ясно с самого Лас-Вегаса: Last Christmas, горячо любимая Китси и Котку, звучавшая на Рождество, казалось, по всей планете настолько часто, что создавалось впечатление, будто кроме неё не существовало никаких других рождественских песен, в итоге совершенно им не подходила, но в этом и была вся суть.