Я хочу бачити тебе на шовкових простирадлах

Луи склонил голову , опёршись трусящимися руками об филигранно расписанный туалетный столик. Молодой человек не понимал, что происходит, точней не хотел . У него не было желания признаваться себе, что бездыханное тело девушки, которое расположилось на окровавленном диване, расшитом золотом и шёлком - его рук дело. Юноша вытирает дорожки слёз со своего лица рваным рукавом, который, по всей видимости, стал таковым во время высасывания последней капли багряной жидкости с шеи кареглазой красавицы. Она кричала в надежде быть спасённой , рвала обшивку софы окровавленными пальчиками. Ей хотелось жить, но ему хотелось пить. Сильнейшая жажда мучала уже несколько дней подряд, а после главное блюдо стола само пришло, словно манна небесная. Бледнокожий парниша набросился на Анну, соседку зашедшую поприветствовать новых жильцов, как лев на антилопу у озера, которое вмиг окрасилось в рубиновый цвет, точно так же было и с его одеждой. Было её жаль, он же не такой. В душе постоянно боролись два Луи: один хотел смертей и крови, он не мог напиться её, а жадность поглощала всё больше и больше, а второй- спокойствия и старой жизни. Жизни, в которой рядом любимая жена, родной дом и рассветы. Те самые рассветы, которые будили его с пением птиц и сладкими поцелуями милой. - Какой же ты жалкий, - но из раздумий его вырвал строгий голос мужчины. В нём слышались нотки насмешки и чувства лидерства. – Всё ещё оплакиваешь каждую иссушенную проститутку или раба? Не надоело? Высокий блондин обошёл комнату по периметру, скинул туловище и упал на диван. -Подойди ко мне. Ты не слышишь? – Луи обернулся. Его дивные бело-голубые глаза казались совсем прозрачными из-за выплаканного моря слёз, а губы, искусанные до боли, стали карминово-красными, что давало явный контраст с мраморной кожей. – Я сказал подойди и сядь немедленно. - его гость повысил голос. Голова и без того раскалывалась, как фарфоровая статуэтка ударенная молотком, так что было решено послушаться и расположиться рядом. Подойдя ближе молодой вампир прилёг на полу, облокотив голову на колени Лестата. - От тебя пахнет жалостью. Ужасный приторно-кислый запах. Как смесь апельсинового горького шоколада и какой-то тухлятины с рыбной лавки Джонсона на привозе. – По мере продвижения диалога, хотя это больше напоминало монолог , француз машинально поглаживал любимого по голове, перебирая прядки графитово-каштановых волос. - Неужели ты не устал от ежедневного самопоедания? – От его голоса тело покрывалось гусиной кожей, а волоски на руках подымались. То, каким тоном он говорил, можно было сравнить с дорогим бархатом вириданового цвета. Именно такие ассоциации возникали у Луи, когда блондин шептал ему на ухо различные слова. И, когда такое происходило, мозг автоматически отключался, а душе хотелось растворится в этом нежном бархате. Но это был обман разума, ведь на самом деле Лионкур та ещё сволочь с садистскими наклонностями. - Я просто не могу понять почему ты так относишься ко мне? То на радостях прижимаешь к себе, и говоришь, как сильны твои чувства, то объятия переходя в удушение, а клятвы вечной любви в унижения. Де Пон дю Лак был искренним в эмоциях, словно ребёнок. И белокурого вампира это раздражало. За столько лет существования в собственном панцире, он привык скрывать, даже считать эмоции проявлением слабости, иногда, конечно, эта слабость проявлялась, но сразу же запрещалась вспоминаться или выноситься куда-то за приделы постели. -Тебе действительно интересно? – Это был не шёпот, а какое-то змеиное шипение, уничтожающее жизнь в самом зародыше. Губы пунцового цвета становились всё ближе и ближе, а расстояние между ними всё меньше и меньше. - Ты такой человечный,- он коснулся подбородка Луи и резко повернул его лицо на себя, - Это забавляет. Всегда так весело наблюдать за спектром твоих эмоций, - голубоглазый был похож на змея-искусителя из Эдемовского сада, - на что ты способен в порыве чувств. – На его лице проскочила лукавя улыбка, открывшая взор на белоснежные клыки. Что-что, а приманивать к себе у него получалось на ура. Общаясь с Лестатом возникало ощущение, что ты под влиянием гипноза, ведь он обладал невероятным талантом обольщения и дипломатии. А какие медовые речи толкал, как сильно пьянил людей. Вот и юнец не устоял. На своё собственное удивление смог осмелиться и коснуться этих столь манящих губ. Его язык, словно маленькая гадючка, проник в рот и сплёлся с языком возлюбленного. Обхватив лицо партнёра руками, он углубил поцелуй, добавив игривые покусывания мягких и таких родных губ. Его пухлые уста пылали, а в воздухе запахло страстью. Кому-то она напоминала панакоту: тающий на языке пряный молочный вкус, от которого было невозможно отказаться испробовав один раз. Другим же, страсть была, как клубничный марципан с чем-то острым, то-ли кари, то-ли перцем халапеньо. Такая же блаженная и резкая. - Ну вот и то, о чём я говорил. Ты… - Нет, просто ты настолько привык жить с чувством призрения к миру, что стыдишь самого себя, держа свою жизнь в ежовых рукавицах. Но мой тебе совет, - Луи встал с колен, прошёл до двери из тёмного дуба с золотистыми вставками, и обернулся, - попробуй хотя бы раз в жизни отключить свой полный предрассудков мозг и доверься сердцу. – Нежно улыбнувшись, что было в его стиле, он покинул комнату оставив Лионкура в замешательстве.