Извинения

Геральт зашел в ближайшую таверну Элландера, выбирая стол в углу, по привычке. Купил медовухи из Соддена и блаженно прикрыл глаза. Он устал. Никогда еще за все время сражения с монстрами Геральт не уставал настолько, насколько смог, опекая маленькую княжну. Не то что бы он денно и нощно не сводил с нее взгляда и старался подстелить солому в туалете, нет. Но ее маленькие запросы щекотали его нервную систему круглосуточно. Наконец у него было время выпить и расслабиться. Забыть о Йеннифер, с которой судьба сведет только через декады, и о Цири, которую очень хотелось бы потерять. О своем предназначении так, конечно, не говорят, но только боги знали, как по ночам у Геральта дергался глаз. Он облокотился о деревянную стену позади и сделал пару глотков этого неплохого, среднего по крепости, пойла. Отовсюду доносились разговоры, смех и постоянный стук кружек друг о друга. Откуда-то издали долетали звуки лютни, но они были такие естественные, такие не выбивающиеся из общей гаммы, а Геральт такой уставший, что все это пронеслось будто мимо него. Но когда музыка начала раздаваться все ближе и ближе, ведьмак нахмурился, снова к губам приставляя кружку медовухи. Он знал этот мотив, знал же… С другой стороны один бард на всем белом свете поет эту песню что ли? Геральт невесело улыбнулся сам себе, понимая, что внутри ворочалось что-то большое и шершавое. Что-то, что задевало его кишки каждый долбанный раз, когда пыталось выбраться по пищеводу в горло. И его словно адской волной обдало изнутри, когда он услышал голос, напевающий знакомую песню. Да, блять. В мире ведьмака все знакомые для него песни напевал только один человек. Его бывший зазывала и личный бард на полставки — Лютик. О, Геральт бы все золото отдал, только не думать об этом языке-без-костей. Сколько они не виделись? Десять? Двести лет? Когда давно, после не слишком удачной охоты на дракона, ведьмак вспылил и прогнал последнего оставшегося подле него человека, он был уверен в своем решении. Конечно! Все беды на голову Геральта только потому, что этот идиотский бард слонялся рядом, находя и себе, и ему приключений на задницу. Но проходили недели, месяцы, затем начали тянуться годы. С Йеннифер все было проще, у них было природное влечение, что-то на уровне животных инстинктов. Да, они старались разнообразить свои встречи диалогами, историями из жизней, но утром, неизменно, кто-нибудь уходил, оставляя другого мучиться от знакомых ароматов на простынях. С Лютиком так не было. Может, этот идиот и был назойлив, но его приставучесть, в каком-то смысле, была частью его обаяния. Геральту это нравилось, только понял он это поздно. К хорошему быстро привыкаешь? А как по-другому тогда объяснить эту непонятную привязанность? После того, как он прогнал друга, ведьмак не мог сказать, что в его жизни что-то кардинально изменилось. Те же монстры, те же заказы, еще и девчушка прибавилась, казалось бы, неплохая замена. Но мужчине это не подходило. Жизнь стала скучнее, а новый спутник держал меч наготове, чтобы в случае чего, успешно зарубить прорастающую радость. Как-то раз у Геральта появилась мысль бросить все к черту и отыскать Лютика. Не вернуть все на прежние места, конечно, ведь это невозможно, но хотя бы извиниться, это он мог. Этого он желал. И каждый раз его останавливала гордость, хрен пойми откуда взявшаяся. Или то была ответственность за Цириллу? Геральт, если честно, не был спецом в области чувств и эмоций… Он слушал знакомые куплеты, что напевал знакомый голос. Ведьмак наблюдал за знакомыми движениями и знакомой спиной, которая упрямо не хотела развернуться в его сторону. На захмелевшую голову он уже придумал, как многозначительно глянет в знакомые глаза, они отойдут в самый темный угол этого города, чтоб не дай бог, ни одна тварь не узнала о таком событии, и Геральт извинится. Что-то внутри говорило о том, что эта потребность - простое эгоистичное желание, нужное скорее ему самому, нежели Лютику. Но Волк каждый раз отгонял эту мысль, как назойливую муху. Тем временем, бард все не разворачивался, активно играя на публику из молоденьких девушек. Ведьмак нахмурился, подумав про себя: «Хорош извиваться, тебе все равно не обломится», и допил остатки содденской медовухи, облокачиваясь о стол и подпирая голову рукой. Ему хотелось встать с места и схватить этого придурка за локоть, оттащить куда-нибудь наверх и хорошенько врезать, только потом начать извиняться. Но Геральт только прикусывает щеку изнутри, это он сейчас о таком подумал или его заставили? Раньше он за собой такого не замечал. Даже, когда речь заходила о Йеннифер. Но, наверное, в ее случае все правда объяснялось чарами джина, а может, Белый Волк не настолько был к ней привязан. Он не знал! Впервые за такое количество прожитых лет он метался с неспокойной душой. И все из-за... Боже, он долбанулся. Ведьмак так напряженно раздумывал над тем, к чему помогла докопаться медовуха, что совсем не заметил, как бард повернулся в его сторону. Поначалу Лютик сверлил эту бухую голову взглядом, но когда понял, что все бесполезно, продолжил зарабатывать себе на хлеб. И вот время близилось к финалу, музыкант доигрывал последние аккорды на своей лютне, кланялся, собирал монеты и мнения, с завидной тщательностью обходя темный угол Белого Волка. Геральт поймал Лютика на выходе из таверны. Случайно это вышло, если честно, мужчина порядком захмелел и собирался вернуться к Цири ночевать. Голова стала, как чистый лист, он не думал ни о чем, кроме кровати, или не хотел думать. Но знакомый силуэт навеял старые рассуждения и вот Геральт уже уволок барда в конюшни, держа за локоть. Не сильно, он не хотел сделать больно, но также не хотел, чтобы Лютик ушел. Лицо музыканта первые пару минут выражало вселенское отвращение и презрение, он даже пару раз пытался вырвать руку и гордо уйти, но ничего не вышло. Ведьмак долго молчал, рассматривая его, залюбовался что ли? Но потом, криво улыбнувшись, проговорил: — Привет, старый друг, ты совсем не изменился. — Друг? Разве так поступают с друзьями? — Лютик морщился и негодовал, он даже думал в конце красиво разбить лютню о голову этого придурка, но потом понял, что погорячился. Самое смешное, мужчина не мог серьезно ненавидеть ведьмака, сколько времени прошло. Даже больше, его сердце пропустило пару ударов, когда глаза остановились на пепельных волосах в таверне. Все его иголки сейчас… это иллюзия, их на самом деле нет, он, если честно, скучал по этому угрюмому, молчаливому Геральту из Ривии. — Да… — слегка пьяный голос запнулся, теряясь в мыслях, — Я… ты меня прости. Тогда я не должен был посылать тебя, просто вся эта хрень навалилась, и я... — И ты решил, что обвинить меня во всех смертных грехах будет наилучшим из выборов в твоей говеной жизни? — не то, что бы Лютик хотел обидеть Геральта, но раз тот сам пришел, почему бы не потребовать полной сатисфакции и не выжать из предложенного максимум? Кстати, о максимуме, ведьмак перестал до хруста сжимать его бедный локоть и теперь мягко держал Лютика за плечи, чуть наклонившись вперед, обдавая лицо стойким запахом алкоголя. Этот ведьмак из Ривии играл с огнем, про себя подумал бард, выслушивая оправдания. — Тогда это было так же правильно, как и то, что солнце встает на востоке, — Геральт понизил голос, опуская глаза на свои ботинки. И это ли не победа? Виноватый и пристыженный ведьмак. — Но теперь я готов пересмотреть этот незыблемый факт. Извини меня… — Ты же понимаешь, что просто прийти и попросить прощения недостаточно, — после недолгого молчания, зачем-то тише заговорил Лютик, словно стараясь быть с мужчиной на одном уровне громкости. Геральт поднял взгляд и какое-то время они стояли, пялясь друг на друга. В тот момент, когда бард наконец решил все для себя и набрался смелости, чтобы воплотить свои ужасные мысли в жизнь, ведьмак опасно приблизился к его лицу и вжался в чужие губы. Внутри музыканта вспыхнул адский огонь, с каждой секундой унимаясь, переставая обжигать, только подогревая изнутри. И он выпустил из рук лютню, обхватывая ладонями колючее лицо Геральта. Нет, Лютик совсем не жаждал такого исхода событий, когда вспоминал о нем. Нет, он ни капельки не чувствовал чего-то похожего, когда был рядом с ведьмаком, помогая мыться, охотиться на чудищ, убивать свободное время в пути. Его интересовали только дамы и он не… Белый Волк схватил его за бедра и вжал в ближайшую перегородку конюшни, заставляя выпустить приглушенный вздох. Их поцелуй быстро из разряда «нежно и чувственно» перетек в «слюняво и жестко». Им словно дали дорваться до того, о чем они всегда мечтали. Оба кусали друг друга, целовали куда попало и хотели языком обшарить каждый миллиметр рта, лица, шеи, тела. Каждый раз казалось, что поцелуев мало, надо больше, глубже и жестче. Даже лошади вокруг охренели, когда Лютик, дрожавшими от желания руками, полез расстегивать доспехи и развязывать рубаху ведьмака. Любое движение или перехват ведущей роли яркими вспышками отдавалось внизу живота. Каждое соприкосновение было небольшой смертью для Лютика, его тонкие хлопковые штаны уже давно топорщились от желания. Хотя доспех Геральта тоже не шибко много скрывал. Время было позднее, все либо разошлись по домам, либо бухали в таверне, поэтому Белый Волк, недолго думая, подхватил барда под бедра и, не переставая кусать и целовать ему шею, скулы, губы, в общем, все, что попадалось, понес на ближайший стог сена. Такая романтика была для нищих и деревенщин, они могли позволить себе место получше, но с милым и рай в шалаше, поэтому никто не протестовал. Когда Геральт навис над распаленным и возбужденным музыкантом, он не сдержался и улыбнулся, прикасаясь губами к гладкой коже подбородка. Лютик, тем временем, переходил к самому важному. Протянув руку до штанов Волка, он стал развязывать шнурок, не вынося больше ожидания. После его руки потянулись к собственной одежде, но было одно но. Бард уже решил, что желает всего ведьмака, хочет почувствовать его в себе и ощутить весь трепет вперемешку с эйфорией, но сделать это он должен был красиво. Прижав к себе мужчину, Лютик перевернулся, седлая бедра Геральта. Музыкант сначала медленно, почти нежно, огладил твердую плоть под собой, пару раз проводя рукой вверх-вниз, раздразнивая. А после принялся раздеваться сам. Его штаны улетели куда-то в стойло в первые тридцать секунд и, когда музыкант наклонился, чтобы в очередной раз поцеловать мужчину, он проговорил: — Это все так неправильно, — словно это кого-нибудь могло остановить. — Это самое правильное извинение из всех, — прохрипел Геральт, утягивая Лютика в поцелуй, и довольно улыбаясь, когда почувствовал вибрации от первых приглушенных стонов. Так он готов извиняться всегда. Специально выводить барда, ругаться, только чтобы в конце извиниться вот так.