Котский Новый год

Я ненавижу Генку с пятого класса. С того момента, когда он перевелся к нам прямиком с Кубы, где его родители отработали десять лет по братско-заводскому обмену специалистами. Был он весь такой срано-иностранный: кожа цвета курицы-гриль, выгоревшие волосы оттенка сгущёнки, а глаза выцветше-зеленые, будто плесень на хлебе. Как настоящий джентльмен, я ему об этом честно сказал. Он, как полное чмо, разбил мне нос. С тех пор и повелось. В шестом классе я налил ему в портфель клей; он нарисовал хуи на всех моих тетрадках. В седьмом я обзывал его крокодилом Геной, он меня — Чебурашкой, в восьмом мы по-взрослому перешли на крокодила Гея и Ебурашку, а в девятом культурно величали друг друга письками. В десятом отбили друг у друга девчонок. В одиннадцатом он сломал мне палец, а я стал причиной пяти швов и шрама у него над губой. Я уже говорил, что я его ненавижу, да? Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы не конец школы. А на первом курсе оказалось, что учимся мы вместе, только он на строительном, а я на истфаке. Ну, хотели мы друг другу рожи по этому поводу начистить, но было так лень, что вместо этого напились. И в результате сейчас, три года спустя, я стою, вжатый в полки пустынного ночного супермаркета, а этот специалист по строительным машинам долбит меня своим жарким дизельным молотом, будто сваю в грунт вбивает, и только пыхтит в ухо: «Лелик, Лелик, блядь, Лёлечка…» Это хриплое «Лёлечка» пердолит меня не хуже члена — я уже все банки на полке липким обмазал, ноги дрожат, аж подгибаются. В голове настоящее Смутное время, даже перечислять всех Лжедмитриев в обратном порядке не помогает. Судорожно цепляюсь пальцами за жбаны с «Нутеллой», а мозг пульсирует одной мыслью: как же я хочу Генкиного крокодила в эту самую «Нутеллу» макать, а потом облизывать. Генка и так вкусный, а с шоколадом будет «двойная порция радости». Я уже говорил, что я его люблю, да? Генка, очевидно, тоже ближайшие продукты на предмет пригодности к ебле рассматривает, только взгляд у него в другую сторону попал — на вешалку с новогодними костюмами. — Лелик, — хрипит он, щекоча ухо, — хочу, чтобы ты завтра отчебурашил меня в костюме Эльзы. — Э? — только и успеваю я булькнуть между неустанными ударами этой сваебойной машины. В моем мозгу, залитом бассейном выжратого и подступающим оргазмом, плещутся три вопроса. Первое: откуда он знает, кто такая Эльза? А, точно, мелкая сеструха все уши прожужжала. Второе: откуда про Эльзу знаю я? А, три дня сижу с его мелкой сестрой, пока он к сдаче «Строительной техники» готовится. И третье — самое главное — в костюме Эльзы должен быть он или я? Сам факт эро-костюмной фантазии меня не удивляет: у Генки на это бзик. Выяснилось это на втором курсе, когда я, в поисках быстрых денег, отрабатывал на городском празднике в ростовой кукле свинки Пеппы, а Генка, завидев меня, взбодрился недетским колуном и стал умолять о помощи. В быстро нашедшейся темной подсобке он нагнул меня, запретив раздеваться, и отпоросячил так, что я едва успевал подхрюкивать и придерживать синтепоновый хвостик. С тех пор я побывал Сейлор Мун, Кайло Реном и Джеком Воробьем, а Генка — Белоснежкой, секси-медсестрой и Леголасом. И так вот и получилось, что сейчас мы, в три часа ночи тридцатого декабря, оба одетые Санта-Клаусами, стоим с приспущенными красно-ватными штанами в отделе «бакалея» и жарко стонем. Первоначальный план был просто пройтись по барам и напиться, но кто ж знал, что Генке приспичит присунуть мне прямо посреди вафель и печенья? Я знал. Я уже говорил, что я люблю его, да? Где-то на периферии на нас насылали Сталина мучимые бессонницей старушки. Пару раз раздавался удивлённый свист. Однажды кликнула камера. Нам на все это, как Генриху VIII на мнение Папы Римского, насрать: лица у нас скрыты бородами, волосы — колпаками, фигуры — костюмами; только зад Генкин и торчит. Зад у него, конечно, выдающийся, я его до последней родинки в центре правопопия выучил, но вряд ли по нему опознание провести удастся. — Ох, Генка, ты такой большой, — шепчу я, зная, как его это заводит. — У меня никогда такого не было. — У меня до него ни такого, ни не такого не было, и он в курсе, но сейчас это не принципиально. Заклинание, как всегда, работает: Генка урчит довольным аллигатором и пилит меня быстрее. Мой член трепыхается от ударов, пресс скрутило канатом, яйца задержали дыхание перед финальным прыжком. — Ай-ай-ай, — раздается вдруг откуда-то слева. Низкий такой голос, назидательный, Морган-Фримановский — как пить дать про космос сейчас вещать будет, или, на худой конец, про динозавров. Мы с Генкой синхронно оборачиваемся. В тёмном углу между швабрами и воздушными шарами стоит бородатый старикан. Одет, как и мы, в красный костюм, только борода вроде как не привязанная, а настоящая. — Вам чего? — ухает Генка, забурившись в меня своим д’Артаньяном по самые подвески. Старикана это не впечатляет. — Плохие вы были мальчики сегодня, — говорит он, ухмыляясь в усы и грозя толстым пальцем. — Как не стыдно. Заслужили наказание. Время вам даю — до курантов. Исправляйтесь. Мы немного стоим, обалдело понимая, что, возможно, мы здесь не самые бухие. — Иди отсюда, дедуля, — говорю я, чуть дергая задницей. — Как-нибудь без тебя разберемся. — Хо-хо-хо, до курантов! — говорит явно обдолбанный дедок и отступает за воздушные шары… Куда? Там же стена! Но тут Генка возобновляет свои строительные работы и выдалбливает у меня из головы мысли обо всем, кроме сокрушительного безручного оргазма. Коротит меня так, что вокруг все белеет и вспыхивает. А потом переворачивается вверх тормашками и гаснет. Наступает тишина. Я уже говорил, что я люблю его, да? Когда я прихожу в себя, моя первая мысль в голове: «Хочу вылизать себе яйца». А вторая: «Чего, блядь?!» — Лелиииик, — раздается справа. Голос, вроде, Генкин, а по звуку будто он не столько говорит, сколько мурлычет. — Мы, похоже, коты… Я открываю глаза и вижу, что это правда. Не как в новостях по телику, а реально правда. Вместо рук у меня лапы, перед глазами маячат белые усы, а между ног пушится хвост. Эээ… мяу? Рядом гордо, явно пробуя возможности нового голосового аппарата, мурлычет Генка. Эх, он и кошаком первый парень на деревне: дымчато-благородный, грудка белая, мех ровный. Не то что я — кошачий эквивалент бомжа. — Что мы за хрень вчера пили? — спрашиваю я. — Это нас еще не отпустило? — Ничего необычного не пили, — отвечает Генка, как всегда, не сломленный даже наличием хвоста. — Лелик, а может, мы умерли? Это рай такой? — Какой на хрен рай, Генка? Не видишь, мы все еще в магазине? Вон и одежда наша, телефоны, бабло. Только тело где? И чья это на мне шуба волосатая? Генка подходит ближе и оглядывает меня с ног до головы. Гладит лапой по морде, тычет в нос, трётся мягкой щекой о шею. Это очень даже приятно, но когда он заходит мне за спину, я мяукаю категоричное нет. Костюмы — это одно, а теперешняя ситуация уж больно зоофилией попахивает. К тому же у нас времени кот наплакал, некогда тянуть кота за хвост, не все коту масленица — тьфу ты! Генка вздыхает и садится рядом. Я скулю: — И что, мы теперь так и будем мохнатыми? Вот ведь, хотел в первый раз по-человечески Новый год с тобой встретить. Культурно. С елкой. Вдвоем. Генка кладет голову мне на плечо. — Ну мы уже вдвоем, загвоздка лишь в человечности, — говорит он философски. — Не дрейфь, что-нибудь придумаем. Я уже говорил, что я люблю его, да? Я прижимаюсь к нему, и в горле включается тарахтелка. Надо же, автоматизированный процесс. Генка обхватывает хвостом на манер объятья: — Может, оно само пройдет? — Да что это, герпес, что ли? Хвост так просто не отпадет. — И тут меня накрывает воспоминание: — Неужто тот дедок реально нам что-то наколдовал? — Дедок? — Генка задумывается. — А, точно. — Что он говорил, ты помнишь? — Да я когда у тебя в заднице, вообще ни хрена не помню. Член вздрыгивает на комплимент, но хвост между ног быстро настраивает на серьезный лад. Грациозно почесав задней лапой за ухом, говорю: — Я только и помню, что он сказал, что мы сегодня были плохими мальчиками, и нам должно быть стыдно. — Сегодня значит вчера? — задумчиво тянет Генка. — Что ж мы такого вчера отчебучили, что нас аж исправляться заставляют? Совесть скребет мозг с нежностью абордажной кошки. — Слушай, вчера Людка увидела, как она в телефоне у меня записана. — Людка — это которая староста твоя? И как она у тебя записана? — Людка Толстая. — Лукист хренов. — Да не поэтому! А потому что она, как Людовик VI Толстый, нашу группу морально сплотила и, как императору Генриху V, дала отпор декану, когда нам массовый незачет по английскому влепили. — Так ты ей это объяснил? — Некогда было. Она дверью хлопнула, а я к тебе бежал — в Санту переодеваться. — Ну теперь, значит, время есть. Давай, хвостатый, извиняйся. Вы видели когда-нибудь кота, набирающего сообщение? И не зря. Потому что тыкать по кнопкам такими лапами — это как китайскими палочками мастурбировать: до хрена неудобно. Но часом страданий позже я разблокировал телефон, нашел Людку в контактах и настрочил объяснительную: «Людка, ты не толстая, ты — Людовик 6». Ждал ответа, трясясь, как Мария-Антуанетта перед гильотиной, даже шея чесалась, но уже через минуту экран засветился сообщением. Смайлики: «третий палец», «мозги», «сердечко». Людка молодец — как всегда по делу, без сюсей-мусей. — Ну что там? — спрашивает Генка. — Кажись, простила. Ты что-нибудь чувствуешь? — Что пипец как елку хочу опрокинуть и кому-нибудь в тапки нассать, — ржет Генка и вдруг замирает: — Не, погоди, что-то есть… Тут и я почувствовал. Лапы потянуло, хвост задергало — процесс пошел. Вот уже и пальцы проклюнулись, и усы закоротились, и тело выпрямляться стало… А потом все вернулось обратно, будто шарик воздушный сдули. Мы посидели и жалобно помяукали. — Слушай, — говорю я, — может, ты тоже кому чего наговнил вчера? Генка крутит усами: — Ну… кажись, билетик у остановки на землю выкинул, не помню у которой. Ээ… Коммуналку задолжал. Презервативы, считай, не оплатил. О, бабулю с днем рождения вчера не поздравил! Я прикинул, сколько с этим всем возни, и тяжко вздохнул: — Начнем с билета. Мы выскользнули из магазина через волшебным образом открывшееся окно и, пока все законопослушные граждане изводили тонны майонеза, заливали гадостью рыбу и надевали на селедку шубу, успели собрать мусор на пяти автобусных остановках, оплатить по интернету задолженность за газ, воду, капитальный ремонт и гребаный воздух, а также позвонить Генкиной бабушке и долго старательно мяукать в трубку «Каравай, каравай», пока она не пригрозила вызвать полицию. После каждого такого геройства мы становились чуть человечнее — то усы отпадут, то мех исчезнет, но каждый раз это счастье было недолгим: как только дело доходило до хвоста, мы быстрой перемоткой окотовывались обратно, будто кто-то передумывал и возвращал нас в прежнее котское состояние. Последним пунктом, уже под самую полночь, мы вернулись в магазин. Там было пустынно и темно, только нежно светились холодильники с замороженными пельменями — почти романтично. К без пяти двенадцать мы сунули деньги за презервативы в кассу, обтерли заляпанные банки, расставили аккуратно «Нутеллу». Как только закончили, — бац! — мы снова начали превращаться в людей: тело выпрямилось, шерсть осыпалась, уши с макушки поехали на привычные места. — Сработало, Генка, — кричу я. — Мы снова мы! Генка глядит со скепсисом. — Ага, а это что? — он тычет на пушистую метелку у меня между ног. Я гляжу на Генку — уши его снова заостряются и лезут на макушку. — Ну что ж это за хрень! — воплю я в отчаянии. — Дедушка Мороз… или Мистер Клаус, кто вы там? Мы все сделали? Мы же теперь хорошие мальчики, простите нас, ну? Какое мы еще должны пройти наказание? — Наказание? — спрашивает Генка настороженно. — Ты про наказание не говорил. — Да как же, — говорю я. — Он же сказал: «Вы были плохие мальчики и заслужили наказание…» При этих словах Генка хватает меня за локоть, лихо разворачивает и влепляет по пушистому заду так, что выбивает у меня дыхание из легких, — даже мех не спасает. — Ты чего? — ору я и вдруг затыкаюсь: из глубины коридора раздаётся воодушевленное: «Хо-хо-хо!» Несколько секунд мы с Генкой остолбенело смотрим друг на друга, а потом он шепчет: «Вот ведь хренов извращенец». Кажется, он прав, мой крокодиловый гений. Я уже говорил, что я люблю его, да? Я гляжу ему в глаза и говорю: «Давай» — и жмурюсь, ожидая нового удара. Но в этот раз Генка бьет чуть ниже, и теперь я задыхаюсь от другого возмущения: какого хрена мы не делали этого раньше? Генка принимается за наказание всерьез. От каждого шлепка у меня вдоль позвоночника проходят электрические волны, а этот упертый Эдисон все подключает новые заряды. Я свечусь новоизобретенной лампочкой, Генка же продолжает экспериментировать: то шлепает быстро-нежно по одной половинке, доводя до острой темноты в глазах, а то вдруг неожиданно влепляет по другому полупопию — да так, что мозг вспыхивает радужной гирляндой. Это просто праздник какой-то. Мои низы активно голосуют за реформы, а верхи поддерживают пролетариат резкими стонами, которые уверенная Генкина ладонь выбивает из груди. С каждым ударом моя человечность крепнет, и когда, наконец, пропадает хвост, Генка хрипит: «Теперь ты меня». — Хо-хо-хо! — радостно урчат из-за угла. Я переворачиваю большое пластиковое ведро, сажусь сверху и перегибаю Генку через колено. Знаю, что надо торопиться, но уж больно пушисто-полосатая попа его хороша. Оглаживаю чуток вдоль шерстки, просто чтобы запомнить, а потом замахиваюсь: — Ты был вчера плохим мальчиком, Геночка. Заслужил наказание. Шлеп! Генка дергается, тыкаясь своим заряженным дробовиком мне под колено, и вскрикивает так сладко, что я почти не жалею обо всей этой новогодней котовасии. Примеряюсь, целясь чуть пониже любимой родинки, оттягиваю вверх мягкий хвост и хлопаю сильнее, с присвистом. А потом еще и еще. И вот Генкин зад уже почти не волосатый, а празднично-красный, под цвет санта-клаусного костюма, и шлепать по нему теперь звонко и горячо. — Хо-хо-хо! — раздается довольное бульканье в тишине коридора, из-за воздушных шаров в нашу сторону стреляют фонтанчики серебристого дождика, и Генкин хвостяра исчезает из моего кулака. За окном взрываются фейерверки. — Кажись, успели, — отзывается снизу Генка, жарко дыша мне в лодыжку. — С Новым годом! — я отвешиваю ему контрольный шлепок, на счастье. Генка охает и вздрыгивает пылающим задом, мажет мне колено скользким, и это так заводит, что я понимаю: еще немного — и моя оголодавшая задница устроит взятие Бастилии. Поэтому когда Генка тянется с поцелуем, я решительно спихиваю его со своих колен. — Надо закрепить успех, — говорю я, вставая во вчерашнюю позицию у банок «Нутеллы». Генка не спорит, скрипит оплаченным презервативом, холодит задницу прилагаемой смазкой, а потом с долгим стоном забуривается своим сусликом мне в нору. Вставляет до упора — и замирает, разве что мусолит губами волосы на затылке. В спячку, что ли, впал? — Лелик, Лелик, блядь, Лелечка… — шепчет он, проскальзывая своими пальцами сквозь мои и стискивая ладони. Ох и колбасит меня от этих его кошачьих нежностей, но между ног вот-вот настанет извержение Везувия, а последний день Помпеи хотелось бы провести с огоньком. Я двигаю бедрами, сам то снимаясь, то снова насаживаясь. Он какое-то время стоит, позволяя мне самовольничать, разве что сопит в шею, а потом вдруг давит на плечи, фиксируя голову в полку, и заводит свой шахтерский бур в режим «додолбиться до земного ядра». Я едва цепляюсь за банки, раздвигаю ноги для баланса, пускаю слюни, а когда Генка стискивает член, мой вулкан таки извергается, лава брызжет во все стороны, я скулю, а Генка за мной нечеловечески воет. Кажется, мы отлично встретили Новый год. Некоторое время мы стоим, дыша, как два марафонца, и меня волна за волной накрывает посторгазменный вакуум. Мне так хорошо, что мысли, минуя мозг, прыгают сразу в рот. — Генка, ну ты даешь… Я уже говорил, что я люблю тебя, да? Генка сзади прерывается на полудыхании. — Нет, не говорил… Я морщусь от собственного скудоумия, но уже в следующий момент чувствую губы у самого уха. — Ну я… это… Лелик… и я тебя… Я как вижу его пунцовые щеки. И мне хорошеет от того, что с ним всегда так просто. — Бабло еще есть? — говорю, намекая задом, что гостям пора на выход. — Есть, — говорит он, отстыковываясь. — Тебе зачем? Я кладу ладонь на жбан с «Нутеллой»: — Подарок тебе на Новый год хочу купить. Генка шлепает босыми ногами в конец коридора. — Тогда уж и я тебе, — говорит он, снимая с вешалки самый большой размер сине-блестящего платья. Я ржу, предвкушая веселые каникулы. В голове, затуманенной счастьем, плещутся три вопроса. Первое: что за бред таки случился с нами сегодня? Второе: с хрена ли мне с Генкой так повезло? И третье — самое важное — в костюме Эльзы должен быть он или я?!