Отпустишь?

Колени и ладони содраны в кровь, ошметки кожи цепляются за ворсинки теплого свитера, поддираются еще сильнее. Ногти сломаны, под них местами забилась кора, когда он, падая, пытался удержать равновесие. В ушах противно завывает ветер, запутывает волосы на голове, швыряет их в слезящиеся глаза. Весенний паводок затапливает старое кладбище, размывает дороги, стоит полуобледеневшим болотом между деревьев. Под ботинками хрустит тоненький лед, противно чавкает талая вода, затягивая ноги в трясину. Одежда мокрая и холодная, кожа под ней замерзает и теряет чувствительность, покрывается мурашками. Билл бежит, падает, встает и снова бежит. Деревья мелькают перед глазами, шепчут ему, смеются над ним, цепляют ветвями темные пряди, больно хлестают по лицу. Среди них ему чудится белый силуэт, склоняющий голову набок и машущий рукой. Сердце загнанно бьется в груди. — Ахахах! Смех заставляет его вновь срываться с места, как напуганного зайца, и двигаться дальше, без оглядки. В спину дышат неведомые чудища, тенями вырастают со всех сторон, их шаги слышатся в каждом всплеске. Чертов роман оживает прямо на его глазах, мерещится инфернальным пламенем у кромки потревоженной воды. Сова с громким уханьем указывает ему дорогу, ведущую через лес. Туда, откуда нет возврата назад. Громогласный хохот беспощадно гонит его вперед, навстречу кошмару. Ноги заплетаются, в обуви противно хлюпает, когда он минует самодельные ворота из бревен. Пристанище беглеца среди столетних дубов и осин. Под подошвой хрустят ветки, шаркает раскрошившийся гранит. В воздухе веет потусторонней прохладой. Ветер треплет выцветшие ленты и искусственные цветы, шевелит пучки прошлогодней травы, выбившейся из-под снега. Билл трусливо оглядывается, старается не шуметь, не дышать, как загнанная лошадь. Самодельные кресты из палок, горки из камушков. В глаза бросается одинокая фигура, чернеющая на тле безлюдного места. Он слышит, как рычат, как роют землю когтями обезумевшие твари, ищущие своих непутевых хозяев. — При-ивет, Б-бил-ли. Беверли растягивает свои бескровные губы в шальной улыбке, прядь обрезанных волос торчит над отваливающимся ухом, грязное платье спадает с костлявых плеч. В посмертии ей, видимо, веселее, чем при жизни, раз выглядит такой озлобленно-довольной. Закатившийся глаз пронизывает длинный могильный червяк, изворачивается белесой ниткой и тянется к нему. Биллу кажется, что сейчас у мерзкой личинки вырастут руки, и она как следует поприветствует его. Он даже не удивится — в этом проклятом месте все возможно. Ведь все безраздельно принадлежит ему. Кладбище. Старое кладбище в Дерри. Двадцать пять длинных рядов с трупами, гниющими в гробах, сереющих аккуратными надгробиями, часть из которых разрушило время. Когда-то он сосчитал их количество на спор. Старые и новые мертвецы подчиняются безмолвному приказу, восстают из своих могил, как положено в Судный день, роют землю окоченевшими руками. Будоражат застывшую зеркальным стеклом воду, поднимают со дна мул, прячут в кругах свои отражения. Они оттесняют его к центру, щелкают зубами в попытке укусить живую добычу, оторвать кусок свежей плоти и насытить свой голод. Сломленные, неполные тела. Скелеты без черепов с обрывками одежды. Они насмешливо кланяются ему и, разбившись по парам, танцуют вальс. Бал мертвых. Сегодня Биллу выпала честь стать его частью. Пальцы Марш холодные, движения ног изломанные, прихрамывающие, но со стальной хватки не вырваться, не увернуться. Музыка звучит лишь в их головах, плачет скрипкой непризнанного маэстро, проливается мелодией задержавшегося весеннего дождя. Стоить закрыть глаза — и все меняется. Красивый бальный зал, Беверли в белоснежном платье лучезарно улыбается ему, поглядывает из-под пушистых ресниц. Они кружатся среди сотен пар. Раз-два-три, раз-два-три. Поворот и поклон. Девушка кокетливо протягивает ему свой вышитый носовой платок. Он мотает головой, отгоняя наваждение. Мир вновь сереет. Денбро стоит посреди пустого кладбища, а в руках у него усыпанный червями саван. Белое покрывало падает на землю, а Денбро устремляется вперед, задевает ботинками трухлые корни, сбивает с них щепки и лед. В углу, у кучи хвороста кто-то копошится. Тревожный шорох будоражит обостренный слух. Ребенок качается взад-вперед и тихо хнычет. Он замирает, улавливая сторонний звук между плачем. Чавк-чавк. Билл знает, что увидит, когда маленькая голова повернется к нему лицом. Пустые провалы глазниц, зубы старательно пережевывают дохлую крысу. Темная кровь стекает по подбородку. Билл чувствует, как рвотный ком толкается в горло. — П-папа? Малыш Гэйдж — убийца Джада, прототип Джорджи, которым так часто пугал его Пеннивайз. Злой дух в людском обличии. Мертвое дитя улыбается ему и протягивает свой недоеденный ужин. Крыса шевелит хвостом, сучит лапами — никак не умрет. Здесь никто не может умереть. Он отступает назад и натыкается спиной на невидимую преграду. — Куда же ты так спешишь, Билли? — Отстань, не твое дело! — А я тебе тут место приберег, — голос клоуна сладкий-сладкий, как малиновый сироп от кашля. Настырная тварь сидит на новом красивом надгробии, свесив одну ногу. Качает ею со стороны в сторону, как маятником. Хозяин бала во всей красе, словно только сошел со страниц его романа. На сером граните криво выбито «Уильям Денбро». Дата рождения прочерк дата смерти. Шестнадцать цифр. Вырытая яма уходит под землю непроглядной бездной. Мужчина мотает головой, по-детски трет глаза, желая это развидеть. Дурной сон. Просто дурной сон. Беверли обхватывает его руками, прижимается к спине костлявой грудью и скрипуче смеется прямо на ухо. Красная лента обматывает горло, словно удавка, а свободный конец зажат в ладонях у монстра. Так и норовит дернуть, как поводок, чтобы он подчинился и подошёл ближе. Билл не хочет, упрямо стоит на месте. — Это не сон, Билли. — Отцепись от меня уже! Хватит! Ты нереален! — он срывается на крик, пугает ворон, которые с громким карканьем слетают с веток деревьев. Полная луна, как большая елочная игрушка, освещает поляну, отгоняет тьму, слепит глаза белым мерцанием. — Как это я нереален? А… — Я помню, что для Джорджи все было реально! Замолчи! — Надо же, не знал, что становлюсь настолько предсказуем, — клоун озадачен. Прикусывает губу, приглаживает прядь волос, зыркает на него вороньим взглядом. С птицами умел обращаться Стэн, но не он. Если бы только друг сейчас был рядом. — Твой набожный дружок, вряд ли тебе поможет. А знаешь почему? Он мертв, — «мертв, мертв, мертв» отзывается эхом, вторит ему потусторонним голосом иллюзорный мир. Липкий страх сковывает по ногам и рукам, бередит душу смертельной раной. Неправда! Ярость внутри скалится волчьей пастью, готовой завыть на полнолуние, побежать по следу, чтобы увериться, что с другом все в порядке. Билл не знает, откуда у него берется храбрость дерзить своей смерти. Лента сильнее сдавливает горло, прорезает кожу до крови. — Ты лжешь. Ты все это придумал! — Я монстр, а не фантазер, милый Билл. Я мог бы рассказать тебе занятную сказочку на ночь, но ты больше предпочитаешь компанию своей жены… Ах, бедный, бедный Стэн, никто ему не поможет! — Оставь его в покое! — Уже давно, — отмахивается рукой Пеннивайз и кривит губы в снисходительной улыбке, словно родитель объясняющий ребенку простые вещи. В очередной раз. Билл его учений понимать не хочет. — Он не дурак, он знает — умелый росчерк ножа по вене и погружаешься в горячую ванную. Совмещаешь, так сказать, приятное с полезным. Вас будет на одного меньше. Останутся только самые рьяные герои. В этом сражении не место маленькому трусливому еврею, который от страха в штаны напрудит. — Не смей говорить о нем так! Стэн — не трус. Мы вместе это начали, мы вместе и одолеем тебя! — Ты в это веришь? Сила дружбы и все прочее. Серьёзно? Возьметесь за руки и споете мне песенку? Вы выросли, Билли, и теперь я буду жесток с вами. По-настоящему жесток. — Да, верю, и ты ничего не сможешь нам сделать, пока мы вместе! — Ну-ну, кажется, сейчас я как раз-таки доказываю тебе обратное. Вместе, а что вы будете делать, когда столкнетесь со мной поодиночке? А? Молчишь? То-то же, Билл. И почему именно дружба? Я слышал, что самой большой силой среди людей считается… любовь. Она же вроде все превозмогает, — Билл не верит своим ушам, выдыхает облачко пара с тихим смешком. Дохлый кот трется об его ногу, взирает зелеными глазами, переживает за душевное состояние человека. Черч — главный виновник кошмара в недописанной книге. Бессовестная животина, выскочившая на дорогу и перекроившая жизнь семейства Кридов на «до» и «после». Какой абсурд! Такого не бывает! Ее не существует. Это просто человеческий миф. Он стоит посреди кладбища, в грязи, среди оживших трупов и слушает россказни о любви от монстра, который даже не знает, что это такое. Пеннивайзу надоедает ждать: — Так что там с любовью, милый? — Только если она настоящая, иначе никак. — Вот как, — вороний взгляд едва заметно темнеет. Зрачок истончается и заведенной пищалью устремляется вверх. Оранжевый круг превращается в топленую карамель, заливает бледный лик размеренным светом. — А у тебя с ней такая? Вопрос застает его врасплох. Кот громко мяукает, Бев крепче сжимает Билла костлявыми руками, Пеннивайз не сводит с мужчины пытливого взгляда — все ждут ответ, но он не знает, что сказать. Лента слетает с горла, Марш грохочет костьми, оседает на землю прахом, Черч шипит, а монстр не скрывает разочарования. Денбро не знает, не знает, не знает. Да что с ними не так! — Чего ты хочешь от меня? Я не понимаю! — Ты понимаешь, Билли, но все еще противишься себе. Мертвецы образуют тесный круг, водят вокруг них хороводы. Белые кости при свете луны кажутся мелом, поблескивают загробным холодом, тусклым серебром. От дикой пляски болят глаза. Под чужим натиском Билл ежиться, с опаской косится на них. Они тянутся скрюченными пальцами, скалятся полусгнившими лицами, посыпают землю червями и остатками плоти. Зубы отрывают от него мясо, распинают за руки и ноги, терзают тело, как свора голодных собак. Крик вырывается из глотки и устремляется ввысь, к молочному диску на небе.Гнилостный запах, смешанный со стальными нотками, врезается в ноздри, вызывает приступ тошноты. Он хочет, чтобы сумасшествие поскорее закончилось, но никто его не собирается отпускать. Пеннивайз щурится, разрывает свитер, заставляет Билла сжаться от холода и страха. Острые когти вскрывают его грудь, разворачивают в стороны ребра, обнажают легкие. От этой ужасной картины его мутит до обморочного состояния. Пальцы любовно гладят кровоточащие органы, вонзают в них черные острия ногтей, оставляют неглубокие полукруглые лунки. Его накрывает волной боли. Не физической, другой, сродни сладкой истомы, которую невозможно ничем погасить. — Ты делаешь мне больно. Я… — Не бойся, ты не умрешь. Ты же сам не хочешь, чтобы было приятно, — Пеннивайз шепчет вкрадчиво, нашаривая в его грудной клетке сердце, несильно сжимает ладонью. Билл задыхается. Какая же это мука, чувствовать, что вся твоя жизнь находится в чужих руках. Теплое дыхание приятно щекочет кожу, на контрасте с холодеющими пальцами. Пеннивайз слизывает слезы с бледных щек. Как долго он будет истекать кровью? Как долго мертвецы будут его терзать? Перед глазами беснуются могильные огни. Тысячи индейцев возлагают каменные курганы над ним. Он, словно герой своего романа, надеется, что вернется из древнего кладбища самим собой. Не получится. Злой дух уже давно владеет им. Если не телом, то душою точно. — Отпусти. — Ты сам знаешь, что нужно сделать для этого, Билли. Ему кажется, что они падают с огромной высоты. Землю и небо меняются местами, теряют свои очертания, сливаются в одну болотно-зеленую полосу. Он нелепо машет руками и ногами, чтобы не упасть. На все его попытки ответом служит тихий смех. Янтарные глаза принадлежат не человеку. Пеннивайз, словно демон из рассказов племени микмаков, дух древнего вендиго, благой целью, выстеливший себе дорогу в ад. С ним глупо сражаться, но можно задобрить. Он поддается вперед и прикасается к, ставшими прохладными в предрассветном зареве губам. Мажет по ним своими совсем неумело, словно забыл, как это делается, словно не он каждый день целует жену на ночь. Вспоминать об Одре Билл не желает. Не сейчас. Грим оставляет на пальцах грязные разводы, скатывается в липкие катышки, осыпается на трепещущую на ветру одежду, открывая под собою другую суть. Волосы устремляются вперед и щекочут лицо. Бал заканчивается. Они зависают на грани сна и реальности. — Тебе пора просыпаться. — Отпустишь? — Да, Билли. Пока да. Просыпается он в своей кровати на скомканных простынях, среди разбросанных листов бумаги. Одра недовольно на него ворчит и тычет в руки кружку с кофе. Гребаный трудоголик, дрыхнущий в обнимку со своими рукописями. Лучшие потраченные на него годы. Она считает, что он давно не в порядке. — Последний тест. Скажите, мистер Денбро, что вы видите на картинках. — Голубь, — клоун прикасается к его сердцу. — Бабочка, — развернутые в обе стороны ребра. — Поцелуй с женой, — губы тянутся к монстру. — Согласно результатам нашей работы, я не вижу никаких отклонений. Скорее всего, причина в вашей богатой фантазии, мистер Денбро, в остальном — вы абсолютно здоровы. Одра облегченно выдыхает и возносит благодарственную молитву. Билл знает, что он здоров. Роман, наконец-то, дописан. Открытый финал приводит издательство в восторг. Еще бы, оживший труп жены приходит по бренную душу мужа. В зеленых глазах своей кошки мужчина видит очертания скорой ночи. Его вновь приглашают на бал мертвецов… и он придет.