sky is green

***

{for future}       Тэхён лежит на кровати в своей квартире, пуская мокрые дорожки по щекам. Капли солёной житкости затекают в ушные раковины, неприятно щекоча кожу. Глаза пустым взглядом смотрят в потолок, как в своё будущее, которое Ким не может себе представить. Дыхание на секунду замирает и новый поток слёз течёт по лицу, только уже к подбородку, ноги в белых туфлях дрожат и несут тело омеги в ванну. Дорогая одежда подаёт на пол, оголяя всё новые и новые участки тела Кима, пока тот плетётся на ватных ногах до душевой кабины. Душ сейчас будет лучшим решением, слёзы не дают покоя уже второй месяц, Тэхён больше не держится. Он больше не стабилен. Он сломался. Который раз за этот жалкий год. {ache}

***

— видишь, звёзды в небе?       Держа указательный палец на вытянутой руке, спрашивает Чонгук. — да… — Тэхён повернул голову к собеседнику. — как-то раз, один парень на допросе рассказал интересную историю про звёзды. «Если даже все звёзды во всей вселенной погаснут, всё равно останется одна, пусть самая маленькая, крошечная… Она будет, потому что ни одна звезда не предназначена для того, чтобы погаснуть. В моей жизни не было такой звёзды, пока я не попал на небо и не достал её оттуда. И эта звезда такая же слабая и так же погаснет, как триллиарды таких же. Бог спасёт от этого только ту самую звезду, которая перенесёт всё. И, если у тебя в жизни не было ничего, что ты преодолел, ты не будешь той звездой». Тогда меня это очень вдохновило и я решил, что достану тебе эту звезду, чтобы мне не стоило. {end for ache}

***

      Каждый раз вспоминая эту историю Тэхён пытается сдержаться, чтобы оказаться этой звездой и всегда ярко светить для Чонгука. Как только он начинает бороться, всё встаёт на свои места, кроме самого главного. Кроме Чонгука. И всё снова рушится, Тэхён месяцами не выходит из депрессий, пытается убить себя, забыть обо всех страданиях. Забывает даже о Санни, которой, пообещав самому себе, пытается дать почувствовать полноту всей жизни, всех её радостей. Она ещё слишком маленькая, для такого мира. — знаешь, Чонгук… А мне начинает нравится боль… Она становится роднее счастья и радости, она всегда со мной, никогда не покидает… Как ты, когда-то. Как же я хочу снова увидеть тебя, убедиться, что ты жив, здоров, что счастлив с другим омегой… И уйти на небо, чтобы сиять тебе, как та самая, последняя звезда.       Ким улыбался фотографии Чонгука и самого себя из парка аттракционов. Той самой фотографии, которую омега забрал из их с Чонгуком дома перед тем, как отец увёз его в Тэгу. Он часто так делает. Пытается как-то разбавить своё окружение смазливых слуг родимой душой… Можно сказать, кровиночкой. {for present}

***

— Чон… Твоё состояние ухудшилось. Давай, как-нибудь, сходим в, к примеру… Парк аттракционов. Тебе нужно развеяться, а душе успокоиться. Ты отвлечёшься и спокойно вдохнёшь всей грудью. Завтра в шесть вечера я заеду за тобой, будь готов.       Ли вышел из комнаты, где сидел Чонгук со снова потупленным в стену взглядом. Он, честно, редко слушал Хену и уходил в мысли. Если надо было, отвечал, перед этим переспросив. Когда речь заходила о нормальной жизни, Гук не мог спокойно об этом говорить. Он хотел заткнуть уши, убежать на улицу и прыгнуть под машину. Но Тэхён как-то раз сказал «Если я уйду, будь счастлив без меня, хорошо? Сдержи обещание». И Чонгук пообещал. И не будет умирать. Сдержит это грёбаное обещание, из-за которого он не может воссоединиться с Тэхёном.       Чон около получаса смотрел в стену и сидел на кожаном большом кресле, на котором никто, никогда не сидел кроме Тэхёна и, теперь, Чонгука. {ache} — располагайся, чувствуй себя как дома.       Юноша присаживается на кожаное кресло, прижимая к груди рюкзак с учебниками. — я почувствовал себя дома, когда увидел тебя.       Чонгука пронзается смущением и радостью. По лицу ползёт счастливая улыбка. {end for ache}       За окном из стороны в сторону летали машины, а люди либо спешили куда-то, либо, прогуливаясь, переставляли уставшие, после долгой ходьбы, ноги. Чон с Кимом тоже когда-то так же ходили. Либо спешили в их любимую кафешку, либо спокойно шли за ручку после обеда в ней же.       Гук встал с места своего времяпрепровождения последних пары часов и направился на кухню, заварить зелёный чай по совету психолога. Вообще, он не любил чай, тем более зелёный, они с Кимом были больше по части кофе. Но, после похода в кинотеатр, Хену отдал Гуку этот чай, сказав, что, раз Чон отказывается от таблеток, то он может просто пить его, хотя бы раз в день. Он какой-то специальный, как выразился Ли. Чон прислонился бёдрами к кухонной стойке, чтобы устойчивее стоять, а не как в прошлый раз, потерять сознание из-за того, что слегка запнулся. — да… Что-то я совсем раскис в последнее время…       Вспомнив тот случай, сказал Гук и, протерев лицо холодными руками, положил две ложки чая в чайник, стоявший в нескольких сантиметров от края. Гук перевернулся и опёрся ягодицами о ту же стойку, сложив руки на груди. — хоть бы за эти пять минут не упасть… Ах, раньше так хорошо было… Хах, раньше я стоять хотя бы мог.       Слегка улыбается Гук, вспоминая, как свободно мог пробежать километров двадцать без передышки, а сейчас даже сидеть — голова кружится. — Тэхёна… Ах, если бы я мог, давно бы уже с тобой был… Джин сказал, что на следующей неделе похороны. Если я не приду, ты же не обидишься? Видишь же, в каком я состоянии…       Чон снова поник, опуская разочарованный, грустный, пустой и… Злой взгляд? На себя он злится, на себя. В кухонном полу есть дверь в подвал, где залежи дорогих винн из разных стран, которые паре парней привозили друзья и родичи Гука. Из замка торчит кусок бумаги, которого, до смерти Кима, там вроде не было. — что это?       Интересуется Чон у пустоты и, шатаясь из стороны в сторону, как заядлый алкоголик, который уже в хлам до белочки допился, подходит к этому вырезу, садясь на корточки и чуть вытягивая листок из замка. Но не особо получается, поэтому он решает взять ключ, что находится в шкафчике на втором этаже в их с Тэ спальне. Встав и выпрямившись, юноша уже более сдержано идёт до лестницы, путь будет длинным, надо действовать быстрее, чтобы посередине пути не умереть от боли в мышцах и голове. Дойдя до первой ступеньки, парень скидывает с себя плед, в котором был до этого и прикрывался им от Хену, и остаётся в одних боксёрах, которые слегка облегают накачанные бёдра и ягодицы. Оперевшись на перила, он ступает босой и холодной ногой на ступеньку, перенося вес на одну конечность. Затем он поднимает вторую, уже более быстро опуская её на тёплое покрытие лестницы. Только лестница подогревалась во всём этом опустевшем доме и всегда была тёплой, как когда-то всё пространство этого здания. Ли предлагал Чону переехать в другой дом или квартиру, чтобы он чувствовал себя более спокойно и не вспоминал о ушедшем с болью каждый раз, смотря на места, где в воспоминаниях видит его. Но Гуку другой дом не нужен. У него уже нет дома. Это жильё опустело, стало неуютным и пустым без Кима. Без этого прекрасного омеги, который сидел с обиженным лицом на лестнице, когда Чон в очередной раз говорил, что ненавидит убираться. Здесь было бы очень уместно английское слово house, что переводится, как дом — здание. Сейчас помещение, где находится Чонгук, скорее house, a не home, что означает дом — не обязательно здание, а то или тот, где или с кем ты чувствуешь себя в безопасности. Моральная защита. Или просто Ким Тэхён.       На этот раз уже спускаясь с лестницы, предварительно посидев на кровати, чтобы голова остыла, Чон направляется к той же двери в полу. Подойдя он снова садится на корточки, опирается руками о пол спереди себя и слегка жмурит глаза, чтобы головокружение прошло. Головная боль, по сравнению с моральной, пустяки. Но Чонгук настолько слаб, что не может вытерпеть даже её. Даже эту ерунду, которая, по сравнению с вырванной душой, ничего, абсолютно ничего не значит. — ты… Не должен поддаваться этому… Просто, просто постарайся выдержать, потом отпустит…       Наивно полагаться на то, что когда-нибудь отпустит, верно? Очень глупо и наивно. Нет ничего, что пройдёт. Нет ничего, что забудется. Речь идёт о боли. Боли после потери близкого. Ближайшего человека. Такая боль зацепляется за кожу, за твою плоть, за душу. И не отпускает, не станет отпускать до конца твоей жизни. Никогда не отпустит. Допустив огромную ошибку, не спася его, ты упускаешь прекрасный шанс защититься от этой боли. Но, упустив его, теряешь смысл жить. Вообще. Навсегда. — какой же я дурак…       Присаживаясь на пол и упираясь в него руками, теперь уже назад, зажимает глаза Чонгук, с силой вдыхая влажный воздух. Сейчас бы выдавить из себя всё это и стать пустышкой. Хотя бы на время. Даже на несколько минут. Надо, чтобы припустило. Чтобы дало вдохнуть спокойно, а не так. Не так больно, что до скрежета зубов. До разрыва мышц в груди, до хруста костей. Рёбер. Чтобы можно было забыться на секунду, а потом снова вернуться сюда. В эту грёбаную реальность. В которой нет ничего прекрасного.       Резко встав и сдавив руками голову, чтобы не зудела, Чонгук направился в спальню. Одеться. Надо выветриться. И он знает, как. Прекрасно знает. Знает, на что идёт.

***

{for future}       Очередной окурок летит в мусорный баг, автоматические двери раздвигаются перед шагающей вперёд толпой. Чимин стоит здесь уже минут двадцать. — где его, мать твою, носит?       Нервы уже сдают. Спокойствие на пределе. Ещё минута, и взорвётся самая мощная бомба в мире. Думаю, не стоит пояснять, что Пак не любит ждать. Очень не любит.       Вибрация в сжатой, практически в кулак, руке заставляет отвлечься от наступающей ярости и в один миг взять звонок, приложив смартфон к уху. — ты знаешь, сколько я здесь стою?! Ты время видел?! Тебе в твою перекаченную задницу часы засовать, чтобы не опаздывал больше?!       Люди вокруг стали обходить Чимина стороной. В его глазах ярость, волосы дыбом, руки сжаты в кулаки и вот-вот прилетят кому-нибудь в лицо, одними губами он произносит столько матов в секунду, сколько ещё никто не мог никогда и за минуту выговорить. Ужасающий вид. Но из динамиков тишина. Звенящая. До жути пугающая. Сокджин никогда не молчал в трубку. Только один единственный раз, в тот день, когда умер Тэхён. Его будто парализовало. Он вообще неделю на контакт не выходил. Ну, а сейчас-то что? — почему молчишь? Ответь, гад. Сокджин, ответь. — у Пака глаза кругами ходят по улице, осматривая все предметы, с диким желанием вылить на них всю злость. Своими руками испоганить все машины, припаркованные у торгового центра, всё столбы, даже недалеко стоящую заправку. Всё, что он сейчас видит. — Чимин, ты меня прости, но ты станешь дядей. — перестань шутить и приходи уже сюда, я не собираюсь ждать тут до вечера. У тебя пять минут. — я уже здесь. — слышится одновременно из динамика и рядом с ухом Чимина. — я не шучу, Чимин. У нас с Намджуном будет ребёнок. {ache} — думаешь, стоит?       За окном уже вечер, Тэхёна с Санни нигде нет. — придётся, Намджун. Нет другого выбора. — делая глоток виски, мужчина оглядывает свои владения и неторопливо отходит от окна, присаживаясь на массивное кресло. — не думаешь, что будет проще отправить в столицу наученных людей? Я же просто там болтаться буду, пока просто не наткнусь на него. Тем более у меня здесь девушка, которую я люблю. Мы собирались завести ребёнка, отец. — никогда не упоминай детей при мне. — стакан виски с дребезгом разливается по столу. {end for ache} — ну ты и скот, Сокджин. — Чимин отворачивается от него и направляется к двери, поправляя распахнувшуюся на груди косуху. Массивные ботинки брякают о пол, заполняя тишину, повисшую между парнями. Он никогда не сможет простить лучшему другу измену. С братом погибшей любви.