Субете но акума о коросу

Санеми же видел, как этот пиздюк может зло лыбиться да ядовитым словесным поносом направо-налево разливаться, видел, как на его вишнёвого цвета ресницах вишнёвого цвета кровь собиралась. И смывалась слезами. Злыми — это важно. Это важно, потому что, сука, Камадо Танджиро. Ты нихуя не хороший. Нихуя не солнечный. Не за что любить тебя, Камадо Танджиро, не за что не давать тебе сдохнуть, не за что ворошить тебе мерзко назад зализанные сальные патлы. Камадо Танджиро обычный. В том, что его мясо сейчас не валяется в крепости Накиме, с мясом десятков других долбоёбов перемешанное, виноват исключительно рок. — Это вам. — Убери от меня это дерьмо. — Это не дерьмо, Шинадзугава-сан. Это то, что осталось от Геньи. «Я не умственно-отсталый, — по извилинам Санеми вихрится спокойный внутренний голос. — я прекрасно вижу, что это /его/ клык». Санеми тянется к чужой ладони — остатки нормального, человеческого и живого хотят зажать клык в кулаке и похоронить где-то в глициниевом саду. Девяносто девять и девять процентов нелюдя в нём заставляют с чужой длани клык смахнуть — чтоб затерялся нахуй во тьме, в земле, в траве. — Мне не надо… всего этого… — Санеми пытается выдать дрожь за рык. Танджиро хочется разорвать — Танджиро маленький лживый подонок, который топчет остатки, объедки, ошмётки от Санеми. Нравится ему по грязи топтаться? Оно и понятно, в принципе — лужи блювоты и крови истребителям привычнее дождевых. Но, Танджиро. Ангела-то тогда не строй. — Послушай меня, Камадо, — Санеми садится на холодную землю, залипает на то, как проклятый пиздюк рыщет и пытается найти тот сраный зуб. — сейчас я сделаю так, что твой вид начнёт соответствовать твоей начинке. Он впахивает Камадо его детским смазливым ебалом в землю, левой давя на затылок, и достаёт из кармана охотничий нож — ничирины Кирия-сама приказал сдать. Такое добро теперь без патента хуй дома схоронишь. Жилистая туша Камадо под ним даже не трепыхается. Камадо его жалеет и боится — Камадо к нему будто бедная тупая девчонка к своему больному младенцу относится. Опять таки. Санеми не младенец и не умственно-отсталый. — Захочешь что сказать — жри землю. Санеми рассекает чужую рубаху и сечёт по коже. Ко Ро Су. Субете но акума о коросу. Как молитва. Как мантра. Как братовы сутры. Шкура у Танджиро жёсткая — Санеми по ней режет с нажимом, долго, без отрыва выводя каждый иероглиф. После того, как Камадо чуть не снесло бошку от демонической кровищи — он боли не то, что не боится. Он её не чувствует. Но заставить пиздюка выть да ногами дёргать — не то, что Санеми замышлял. Цель — донести, что: — Ты убийца, — когда почти кончено. (Почти ором. Почти в слезах.) — Ты как я. Как мы все. Ты не лучше, не чище, пиздюк зазнавшийся, пойми, блядь, и не строй из себя одуванчик. Санеми ослабляет хватку на чужом затылке — и Камадо может говорить. Не черпая землю челюстями. — Шинадзугава-сан. Кажется, я нашёл его. Зуб валяется прямо под камадовой серьгой. Санеми сгибается пополам и воет в перемазанную кровью-сукровицей спину. На грязь Камадо вывести не получается. Грязи в Камадо действительно нет.