Warning Labels (are meant to be ignored)

В конце концов родственные души встретятся, ведь у них одно убежище на двоих. Роберт Браулт.

*****

По-моему, эти штуковины надежны. Слова проступают на руке Леонарда МакКоя, когда ему шесть лет. Увидев их, он падает с дерева, на которое пытался взобраться, и только с возрастом до него дойдет вся ирония. А сейчас он так взбудоражен, что куда ему там до боли от треснувшей кости и царапин. МакКой, всю свою короткую жизнь восторженно внимавший историям о людях со словами на коже, сразу догадывается об их предназначении. Только что появился на свет его соулмейт. Его родители в таком же восторге. Слова, связавшие Дэвида и Элеонору, безошибочно привели их друг к другу, поэтому они так рады, что у их сына тоже есть путеводная звезда. Ты такой счастливчик, говорят они ему. Не всякому достается метка. Не всякий может узнать при встрече, что перед ним — идеальная пара. У Леонарда слова на левом предплечье, и он то и дело бросает на них взгляд, прослеживает пальцами очертания букв, запоминая каждый изгиб, наклон, линию, что связывает их. Он часами представляет себе свою пару. В первую же встречу она попытается его успокоить, и это так мило, пускай мама и очень волнуется о том, чем же он будет занят в тот момент. Впрочем, вряд ли чем-то опасным; он усвоил урок с деревом. Тем не менее, ему не терпится скорее встретиться. Слова становятся его неотъемлемой частью, отпечатавшись не только на коже, но и на сердце. МакКою кажется, что он услышит их и в гомонящей толпе, и глубоко спящим, и даже в вакууме космоса. Каждый незнакомец в его жизни — это новая возможность долгожданной встречи, поэтому он постепенно начинает любить заводить новые знакомства. Ему девятнадцать и он на третьем курсе колледжа, когда их класс геологии едет на полевую практику в Ирландию, к утесам Мохера. Если на то пошло, он вообще не выбирал этот курс, но администрация напортачила с расписанием, а профессор оказался таким классным, что Леонард решил остаться. Но, оказавшись на краю будто бездонной пропасти, внизу которой бушует прибой, Маккой понимает, что даже лучший профессор во всей галактике не заставит его задержаться здесь. Он старается отступить назад, но одногруппники подталкивают его вперед, пытаясь подобраться ближе к обрыву, потому что у них налицо серьезные увечья головного мозга, а то и психические расстройства, которые он с радостью диагностирует, если доживет до выпуска из колледжа. Стоит Леонарду оказаться поближе к краю, как паника накрывает его с головой и он начинает пятиться назад, расталкивая людей локтями. Одногруппники расступаются, но одна девушка умудряется зазеваться, и МакКой впопыхах сбивает ее с ног. Он тщетно пытается удержать ее от падения, но в итоге они все равно оба оказываются на земле. — Прости, прости, — тараторит он, поспешно поднимаясь на ноги и протягивая руку своей случайной жертве. Леонард тут же вспыхивает от стыда, осознав, что он буквально повалил на землю самую красивую девчонку в классе. Которая сидит через три ряда от него и на которую большую часть занятий он старается не так очевидно пялиться. Тем не менее, улыбнувшись, девушка без промедления хватается за его руку. У нее очень добрые глаза. — По-моему, эти штуки надежны, — говорит она, кивая в сторону обрыва. Наверное, она имеет в виду силовые поля, поставленные, чтобы уберечь людей от болезненной смерти, которую себе навоображал Леонард, но ему на это сейчас так плевать. Он и думать забывает об утесах. Черт, да он забывает как дышать. Леонард не может перестать таращиться и поверить в свою удачу. Он тянется было к ней, но внезапно осознает, что они так и не разомкнули рук. Сжимая ее ладонь, он чувствует жар на щеках и доселе незнакомую легкость на сердце. — Леонард МакКой, — выпаливает он. Ее улыбка становится шире. — Джоселин Дарнел.

*****

Я облюю тебя. Не самый лучший вариант для метки, проступившей на груди напротив сердца. Романтическое место для самой неромантической фразы в истории вселенной. Джим все равно благодарен за такие слова. Они помогают ему подгонять свои ожидания под реальность с ранних лет. Собственная мать едва находит в себе силы посмотреть на него и большую часть времени проводит за пределами планеты? Ну конечно, это же принцип, по которому работает жизнь Джима. Брат бросает его на милость дяди? Неудивительно, ведь вселенная ненавидит Джима Кирка. Фрэнк ловит кайф от разговоров о том, что Джиму суждено влачить жалкое существование с пьяницей и голодранцем — у парня нет ни единой причины думать иначе. Вплоть до момента, когда ему семнадцать и он подрабатывает на местной ярмарке. Его приставили к какой-то захудалой карусели, и легко вообразить, насколько это скучно. До поры до времени. — Эй, ты в порядке? — спрашивает он у девчонки, с трудом ковыляющей к выходу с аттракциона. У нее позеленевшее лицо, словно она прилетела из созвездия Ориона, хотя Джим готов биться об заклад, что это не ее натуральный оттенок кожи. — Я облюю тебя, — говорит она, судорожно глотая и пытаясь сдержать рвотный позыв. На какой-то момент ему становится трудно отвести взгляд, потому что теперь вблизи он может увидеть слова Эй, ты в порядке? у нее на ключице, и мать же вашу, он не привык к чему-то настолько хорошему в своей жизни, и как так получилось, что алкоголик-неудачник внезапно оказывается сногсшибательной девушкой со слабым желудком? По всему выходит, что настолько хорошие вещи с ним не случаются. Их отношения с Рут длятся целый год; Джим на радостях позволяет себе поверить в то, что жизнь все-таки не полный отстой. Он даже влюбляется в нее по уши, думая, что Рут первый человек, который его никогда не оставит. Но именно так она и поступает, забирая с собой каждую каплю новообретенного оптимизма. После этого он перестает верить в чушь с соулмейтами. На самом деле, пережив такое, он во многое теряет веру, в том числе и в себя. И раз уж ему в раздаче не выпала любовь, почему бы не заменить ее на страсть? Не то чтобы ему было кому хранить верность. Но даже затаскивая в постель самых привлекательных партнеров, что только может ему предложить новая ночь, Джим все равно не в силах перестать думать о несуществующем и ненужном соулмейте. Каждый раз, когда дело набирает обороты, а одежда летит на пол, случайные спутники, словно сговорившись, начинают пялиться на его грудь, и не потому, что любуются неплохим (согласно Джиму) видом. Кто-то смеется, кто-то качает головой, но хуже всего, когда на него смотрят с жалостью. Кирк знает — они думают о том самом пьянчуге, которого так часто упоминал Фрэнк, и это убивает всякое желание продолжать. В скором времени он заводит привычку прятать слова, оставаясь в футболке даже во время секса. Джим Кирк приноравливается скрывать от мира любую важную деталь о себе. Он настолько срастается со своим альтер-эго, льнущим к нему, словно вторая кожа, что порой ему сложно определить, где кто. А затем появляется Кристофер Пайк, соскребает Джима с пола, насквозь видит его через всю толщу дерьма и провоцирует показать, что Кирк может лучше.

*****

Сидя в мрачном санузле без иллюминаторов, на шаттле, который на шаг приблизит его к вымораживающему, едва ли привлекательному, больше похожему на выгребную яму космосу, Леонард внезапно вспоминает, что раньше был оптимистом. А кто не был бы? В девятнадцать он нашел соулмейта, выпустился из медицинской школы лучшим в группе, учитывая, что был младше всех на два года, в конце концов, он стал отцом самой красивой девочки во всей галактике. Счастье ослепило его, и он не обращал внимания на то, что почти по-адвокатски опрятный почерк Джоселин не совпадал с невнятной надписью на его руке, что извинение, выписанное на ее бедре толстыми черными буквами, было выведено не его рукой, что она была моложе на два месяца, а не шесть лет. Они убедили себя, что подходят друг другу, не оставили сомнениям ни единого шанса. Поэтому, когда все начало рушиться на глазах, для них словно наступил конец света. А теперь он здесь, притворяется, будто не совершает очередную огромную ошибку, что авиафобия не такая серьезная болезнь, а его жизнь не катится к чертям под аккомпанемент катастрофического развода. Да, конечно же. Ну хоть его мама порадовалась бы, что сын все так же отвратительно лжет, пускай и самому себе. У МакКоя вырывается грубый, безжизненный смешок — порождение горечи и волнения. Неожиданно двери позади отъезжают в сторону и какая-то женщина уперто тащит его обратно в кабину и усаживает на место, глубоко плюя на его возмущенный бред. Леонард бросает один взгляд на новообретенного соседа и понимает, что не у него одного в этой богом позабытой консервной банке смертников дерьмовая судьба. Зато его рубашка хотя бы не в крови. — Я тебя облюю, — предупреждает он, отчего-то считая, что так будет честно. Когда жизнь тебя пережевала и выплюнула, последнее, чего ты хочешь, это быть облеванным каким-то авиафобом с похмельем, который не может удержать завтрак в себе. Парнишка ошеломленно пялится на него и чуть отодвигается. Неудивительно. А еще подносит руку к груди, словно вот-вот свалится без чувств, что немного слишком, но у МакКоя нет никаких сил на ответную реакцию. Вместо этого, выполнив свой долг по предупреждению, он начинает возиться с ремнями безопасности — с его удачей шаттл точно хорошо тряхнет на полпути. — По-моему, эти штуковины надежны. На одно мимолетное мгновение Леонард цепенеет, потому что нет. Не-а. Он только что выбрался из душеперемалывающих отношений, которые начались с этих слов. Доктор не хочет их больше слышать никогда и ни за что, тем более на космической посудине от симпатичного парня, пускай тот и выглядит так же паршиво, как и он сам. Истинная любовь и судьба предназначены другим людям. МаКой этот урок выучил на горьком опыте. И он наотрез отказывается прыгать в эту кроличью нору снова, особенно учитывая, что воображаемые чернила еще не высохли на воображаемых бумагах о его чертовски реальном разводе. Так что вместо того, чтобы показать свои слова на руке и поинтересоваться меткой соседа, Леонард пускается в бормочущую тираду о космосе, погребая незнакомого парня под лавиной слов. — Нерадостные новости, Звездный Флот действует именно в космосе, — говорит он, не сводя с МакКоя изумленных глаз, и на груди у доктора становится легче, потому что за исключением настороженного взгляда, парень ничем не выдал, что первая фраза МакКоя хоть как-то его затронула. — У меня… — бормочет Леонард, вытаскивая фляжку, потому что ради всего святого, как же хочется выпить, — жена отобрала все на этой проклятой планете после развода, — по крайней мере, он ощущает это именно так — все, что у него было, принадлежало ей, и душа, и тело. А теперь… — кости вот оставила. Он делает глоток виски, чувствуя, как опаляет жаром горло и как печет от болезненной правды, сквозящей в словах. А парень по-соседству все так же смотрит на него, и что-то в его глазах заставляет Леонарда протянуть фляжку. Видит бог, пацан выглядит так, словно она бы ему не помешала. Если по призрачной улыбке и короткому благодарному кивку можно судить, то МакКой не прогадал. — Джим Кирк. Может, Джим Кирк и похож на вещь, завалявшуюся на полке жизни с надписью «распродажа», но Леонард так не считает. Наоборот, встретившись со взглядом очаровывающих голубых глаз, МакКой думает, что под слоями напускной бравады скрывается выдающийся человек. И, возможно, ему бы стоило больше волноваться о спрятанных под рукавом словах на коже, но к черту. Не то чтобы у его жизни были варианты ползти куда-то, кроме как вверх. — МакКой. Леонард МакКой.

*****

Джим понятия не имеет, что думать о Леонарде МакКое. Когда он услышал заветные слова от такого потасканного, но тем не менее привлекательного незнакомца, то мог поклясться, что почувствовал, как его собственная метка пальнула током до самого сердца. Он был готов запаниковать и заткнуться, ведь его ответ не сулил ничего, кроме лишений. Но незнакомец был таким несчастным, что слова ободрения вырвались будто сами по себе, Джим даже не успел осознать, что произносит их. Но МакКой на них никак не отреагировал, и Кирк позволил себе расслабиться. Просто чертовски неудачное совпадение, на котором Джим предпочитает не заострять внимания, потому что придется думать о том, куда катится его жизнь, раз два абсолютно разных человека произнесли одно и то же при виде него. Не тогда, когда мужчина рядом с ним явно на взводе и предлагает бесплатную выпивку. Так что он поудобнее устраивается на сидении шаттла, задвигает подальше мысли о соулмейтах и судьбе и понукает МакКоя продолжать свою тираду о космосе. Оказывается, мужчине есть что сказать по этому поводу, если дать ему такой шанс. Джим пытается удержаться от замечаний о том, что новая глава в жизни Леонарда может стать невыносимой, если он не поменяет свое отношение к ней. Потому что несмотря на переполняющую его ненависть, мужчина явно решительно настроен попасть в космос, и Джима терзает смутное ощущение, что его новый знакомый настолько уперт, что может в этом преуспеть. МакКой так увлекается своей лекцией о бесчисленных способах умереть, что искренне удивляется их приземлению, положившему конец пламенной речи. Джим, не удержавшись, смеется, особенно когда замечает облегчение на лицах кадетов, парочка из которых порядочно сбледнула от речей доктора. МакКой же улыбается Кирку чуть грустно и предлагает сделать последний глоток из фляжки. — Спасибо, что не облевал, — радостно благодарит он, и Леонард фыркает. — Я решил, что твоя футболка и так виды видала. Джим опускает глаза вниз, на покрытую пятнами крови и выпивки ткань, и морщится. — Я не… — начинает было он, переводя взгляд обратно на МакКоя. И осекается, сам до конца не понимая, что хочет прояснить или зачем, да и Леонард просто отмахивается. — Видал и похуже, — говорит он, и Джим безоговорочно верит. Затем они высаживаются, и МакКой начинает удаляться, просто кивнув на прощание, а Джим внезапно осознает, что не хочет видеть, как мужчина уходит. Речь не о метке соулмейта и туманном будущем, он попросту искренне наслаждался компанией МакКоя. Единственного пассажира шаттла, помимо самого Кирка, который казался чужеродным, не в пример остальным кадетам и их причинам учиться в Академии. Но Звездный Флот должен стать его новой жизнью, и Джиму не охота начинать с ухлестывания за мужчиной, которого он даже не знает. Поэтому Кирк выбрасывает знакомство из головы и направляется на поиски общежития. Комната сама по себе оказывается нормальной, но ему хватает пяти минут в компании снисходительного ханжи и попросту засранца соседа, чтобы осознать, что так дело не пойдет. Начинать новую жизнь со взлома компьютерной системы общежития Академии — плохая примета, но это вопрос выживания. Джима не прельщает возможность объясняться перед Пайком в первую же неделю занятий из-за обвинений в убийстве. И пока он просматривает нераспределенные комнаты, среди которых самые хорошие — это двойные, ему вспоминается угрюмый доктор с шальным взглядом и медовым голосом. Час спустя Кирк заходит в новое жилище, привлекая к себе внимание очаровательно беспорядочного соседа. Есть в позе мужчины что-то настороженное, как он весь подбирается, словно готовится к очередному удару судьбы, и с подозрением изучает Джима, явно понимая, что это не случайность. Джим поднимает руки вверх, не в силах объяснить то, что сам толком не может осознать. Причина не в метке у него на груди. Точно нет, те слова просто яд, Джим не хочет, чтобы они снова влияли на его жизнь. МакКой не виноват, что у Кирка такая метка, что он, сам того не зная, их произнес, никаких обид. Важно лишь то, что МакКой первый, кто после Рут смог расшевелить его, и, может, это эгоистично — так отчаянно гнуть ситуацию под себя, но, судя по Леонарду, Джим здесь не один такой, нуждающийся в друге. Поэтому он, стойко выдержав взгляд соседа по комнате, широко улыбается и беззаботно пожимает плечами. — Ты был единственный из всех, кого я точно могу вытерпеть. МакКой все еще изучающе вглядывается в него, и Джим ждет, затаив дыхание, опасаясь, что его попросят на выход. Но МакКой, вздохнув, тоже жмет плечами и кидает свою сумку на одну из кроватей. — Лучше бы тебе не храпеть, пацан, — только и говорит он, и хотя настороженность из его взгляда не исчезает полностью, Джим думает, что отблеск облегчения в чужих глазах ему все же не показался.

*****

Джим Кирк являет собой образец молодого, острого на язык, до тошноты энергичного и при этом загадочного кадета. Он оставляет свои грязные носки на отведенной МакКою половине комнаты, с легкостью попадается на крючок прилипчивых мелодий, а потом напевает их часами, пока Леонард пытается учиться, приглашает к ним гудящие толпы людей в любое время суток (и лучше бы Леонарду не задумываться о том, как они развлекаются, и уже точно этого не видеть), он даже будит МакКоя посреди ночи, чтобы задать вопросы, более подходящие подростковому квартирнику. А еще Кирк, вообще-то, храпит. Все это должно Леонарда буквально выбешивать. Совместное проживание с таким соседом обязано быть сущим пугающим кошмаром. Не выбешивает и не пугает. Да, порой он хочет задушить Джима или хотя бы усыпить до следующей недели. Бывают дни, когда Леонард возводит очи к небу и желает, чтобы кара божия в виде молнии снизошла на парня, а лучше на них обоих. Иногда у него появляются всякие нехорошие мысли по поводу той женщины с шаттла, которая усадила его рядом с Джимом. Но таких дней становится меньше, да и мысли появляются реже, потому что он узнает Кирка все лучше и лучше. Оказывается, в тот самый первый день он все-таки был прав — за бравадой Джима скрывается нечто большее. И чем дольше Леонард находится рядом, тем отчетливее он понимает насколько огромна эта потаенная сторона. Молодой дух принадлежит зрелой душе. МакКой впервые замечает это, когда наблюдает за настоящими детьми, приехавшими на экскурсию в Академию, и за Джимом, который ладит с ними примерно никак, но все равно смотрит на подростков с завистливой горечью и явным желанием защитить. Тогда Леонард понимает, что, может, Кирк и дурачится иногда, словно ребенок, но по факту детства у него, наверное, и не было никогда. Он приходит к такому же выводу снова, когда они вдвоем натыкаются на маленький книжный магазин, один из последних в своем роде, и Леонард видит, как окружающий мир блекнет для Кирка, пока тот словно во сне бродит между полок, ведя кончиками пальцев по корешкам и заголовкам, напечатанным сотни лет назад. Иногда такое же выражение лица появляется у Джима в редкие минуты тишины, и МакКой знает, что его мысли и мечты слишком широки и далеки для одного человека и одной планеты. Остроты скрывают под собой залежи комплексов, страх подвести остальных — живых и мертвых. Леонард замечает его в том, как Джим шарахается от шепота за спиной и призраков, которых парню навязывают. Видит в покрытом синяками лице и окровавленных костяшках, которые ему приходится залечивать, когда Джим приходит домой после драки с бывшим соседом, сказавшим Кирку, что он позор Звездного Флота и не имел права подаваться в Академию. Подмечает, вернувшись однажды пораньше с занятий и найдя Джима в ванной, нависающим над зеркалом и пристально изучающим себя в отражении, критично выискивающим что-то на сосредоточенном и хмуром лице — пока до него не доходит, что он не один и привычная усмешка не занимает место на губах. Что касается энергичности… ну, она заразна, и в те дни, когда у Леонарда едва хватает сил, чтобы выбраться из кровати, она буквально сметает его и вынуждает продолжать двигаться. Неисчерпаемая жизнерадостность Джима должна по идее заставлять его чувствовать себя старым и уставшим, но вместо этого поддерживает на плаву, помогая справляться со всем, что с ним стряслось за последние годы. Присутствие Кирка рядом просто такое…. всеобъемлющее, что не оставляет места для эмоционального багажа за спиной МакКоя. Так что нет, жить с Джимом совсем не ужасно. В принципе, Леонард уверен — это едва ли не единственное, что помогает ему не сойти с ума. К сожалению, их совместное проживание так же развращает его день за днем. Все потому, что Леонард, конечно, не такой замкнутый и необщительный, каким может показаться, но тем не менее ему теперь нелегко заводить друзей. Из-за этого, когда Джим так ловко проскальзывает в его жизнь, словно там ему самое место, МакКою трудно в это поверить. Он то и дело думает о метке на руке, а от мысли, что Кирк носит на себе ответную фразу, в животе все узлом завязывается от страха. Потому что если Джим увивается вокруг него в поисках судьбы, думая, что Леонард его пара, то им не светит ничего, кроме разбитых сердец. Потому что как-то мимоходом МакКой начинает заботиться об этом идиоте, и неважно, потеряет он его или сам оттолкнет — больно будет все равно. Так что Леонард скрывает надпись на руке (длинные рукава алых форм кадетского корпуса, которые никому не идут, но на поверку оказываются удивительно удобными, приходятся как никогда кстати). Он прививает себе привычку ходить в кофтах с такими же рукавами и по комнате, переодеваясь в ванной, если Джим никуда не уходит. Он даже носит повязку на руке во время их совместных тренировок, готовый терпеть чужие насмешки лишь бы не разрушить еще одни отношения. Леонард — лучший в искусстве зарывания проблем так глубоко, что они света белого не видят, — намерен применить все свое мастерство. А затем однажды днем они с Джимом вместе выходят из здания после первого занятия, когда внезапно воздух разрезает чей-то резкий голос: — Смотри куда прешь, кадет. Леонард поднимает взгляд и видит двух студенток, столкнувшихся на лестнице. Одна из девушек сидит на земле, вокруг нее раскиданы планшеты. Вторая пялится на нее, и МакКой почти на автомате направляется в их сторону: упавшая девушка так и не встала, и если она подвернула лодыжку или что-то в этом роде, он сможет ей помочь. Но подходя к ним все ближе, доктор начинает понимать, что шок, а не боль, удерживает ее прикованной к земле. — Так и знала, что ты будешь засранкой, — произносит упавшая девушка, — но бог мне свидетель, как же мне сейчас плевать. И словно по щелчку высокомерие и раздражение второй девушки сменяются потрясением и радостью. Секунду спустя они обе уже оказываются на земле, на коленях друг перед другом, и Леонарду кажется, что начни с неба падать бомбы, те бы и не заметили. — Не понимаю этого. МакКой подпрыгивает от неожиданности, совершенно забыв о стоящем рядом Джиме. — Не понимаешь чего? — Как люди могут так просто это принять, — развивает свою мысль Кирк, кивая в сторону девушек. На то, чтобы различить все эмоции, проступившие на его лице, у Леонарда не хватило бы и жизни, но вот следы горечи и грусти он различает так отчетливо, что становится трудно дышать. — Словно из-за каких-то меток, полученных при рождении, они всю жизнь будут купаться в лучах солнца под радугой, словно есть какая-то сила, способная найти для каждого ту самую идеальную пару и при этом позаботиться о том, чтобы у каждого на коже были правильные подсказки. — Значит, в соулмейтов ты не веришь? — Леонард спрашивает как можно беззаботнее, игнорируя жжение левой руки. — Я верю, что они существуют, — Джим отворачивается от кадеток, все еще восторженно смотрящих друг на друга. — Что вселенная таким образом находит людей, способных причинить нам как можно больше боли. Нам стоит относиться к этим меткам как к предупреждающим знакам, а не путеводным маякам. Джим направляется на следующее занятие, не проронив больше ни слова; впрочем, он и так уже успел сказать достаточно. Леонард пытается убедить себя в том, что это же хорошо, значит, они с Джимом на одной волне относительно всей этой темы с соулмейтами и их отношения не покатятся в тартарары, если МакКой случайно потянет рукав вверх и обнажит запястье в присутствии Джима. Тем не менее до самого вечера у него в животе остается тянущее ощущение холодной пустоты, и только поздно ночью, лежа без сна и слушая тихое сопение Кирка, МакКой понимает, что он разочарован. Эту догадку он тоже прячет. Позже он начинает волноваться, что Джим зависает с ним из жалости. Леонард даже не надеялся завести с кем-то крепкую дружбу, особенно с тем, кто встретил его не в лучшем состоянии. Наверное, тогда помогло то, что он все-таки не опорожнил свой желудок на бедного парня, хотя по идее на этом все должно было закончиться. МакКой не понимает, почему Джим нашел его после, учитывая, что Леонард не подавал признаков дружелюбия. Но, отпустив очередной самоуничижительный комментарий в свою сторону, МакКой, по-видимому, переполняет некую чашу, потому что Джим качает головой и смотрит на него слишком пристально. — Не принижай нас, Боунс, — советует он со своей привычной улыбкой на лице, скрывая искреннюю заботу под дежурной наглой маской. — Я не трачу время на скучных людей, и угадай, что это говорит о тебе? Если уж на то пошло, ты прямо-таки глоток свежего воздуха. — В таком меня еще никто не обвинял, — ответ Кирка настолько неожиданный, что Леонард смеется, удивленно приподнимая брови. — Я серьезно, Боунс. Ты один из немногих в этом кампусе, с кем я могу провести больше пары часов и не захотеть внезапно либо раздать тумаков, либо подремать. МакКой все еще не понимает, как так произошло, но тем не менее начинает постепенно свыкаться. И не важно, почему Джим все еще находится рядом, МакКой любой причине будет рад. Парень, может, иногда и заноза в заднице, но в то же время общение с ним прекрасно помогает выкарабкаться из той ямы, в которую Леонард загнал себя после развода. Джим быстро учится считывать его настроение, будто интуитивно зная, когда МакКоя нужно вытащить на вечерний променад в поисках веселья, а когда просто выпить с ним в тишине. Кирк сидит рядом и отвлекает Леонарда, если им нужно полететь куда-то на шаттле, и тщательно проверяет, чтобы доктор поел, прежде чем свалиться без задних ног на кровать после долгой смены в клинике при Академии. Боунс может жаловаться на своего инфантильного друга, но при этом он знает, что без него было бы куда хуже. Боунс пытается отплатить Джиму чем только возможно. Включая все, что угодно: от латания его шкуры после дебошей в баре до собственного вмешательства в драку, от принуждения к учебе, даже когда Джим считает, что выше этого, до стакана крепкого алкоголя и благодарного слушателя в своем лице, когда сквозь безграничный оптимизм Кирка просачивается усталость и страх. Иногда МакКою кажется, что его усилий недостаточно, но Джим несогласен. Они просто два человека, которые не должны были сойтись, но почему-то смогли — и им достаточно.

*****

— Джим, ты болен. — Ничего подобного. Да кого он пытается обмануть. По нему ведь сразу заметно, черт возьми, это было очевидно еще когда он почти потерял сознание по пути на занятие, а потом выскочил на середине, чтобы рвануть в туалет и попрощаться с завтраком. Боунс многозначительно молчит. Джим со стоном поднимает голову от унитаза и возводит глаза к другу и, конечно же, нарывается на его Взгляд. — Ладно, я, может, и не в лучшей форме, но это не значит… — он осекается из-за очередного рвотного позыва. — Прости, что? — Боунс чуть повышает голос. — Ты так громко выташниваешь свою тонкую кишку, я аж не расслышал, в каком ты порядке. — Не уверен, что такое возможно, — слабо протестует Джим, сплевывая. — И кто из нас доктор? Кирк награждает его хмурым взглядом: — Знаешь, я подумываю получить докторскую степень по чем-нибудь, только чтобы ты перестал выделываться своими достижениями. — Какими именно? Умственными? С твоими успехами, это будет мой козырь на долгие годы. Джим обессилено стонет, пряча лицо в сгибе локтя и укрываясь от бьющего в глаза света. — Твое отношение к пациентам — полный отстой. — А ты и не пациент, потому что отказался от медицинского обследования. — Ничего подобного. Я же пришел к тебе. — А я сказал тебе пойти в больницу! Ради всего святого, Джим, это не то, с чем можно лечь спать и забыть на утро! По всем признакам ты подхватил беннесианскую лихорадку, бушующую в кампусе, и раз мое мнение здесь не важно, просто оцени как ты себя сейчас чувствуешь. Дерьмово он себя чувствует. Кирк болел обычным, даже заурядным земным гриппом до этого, но его теперешнее состояние бьет все рекорды. Джима всего трясет несмотря на то, что кожа будто пылает, голова кружится, точно он надышался гелием, болят мышцы, о существовании которых он и не подозревал, а силуэт Боунса едва различим сквозь черные пятна, танцующие перед глазами. Вдобавок ко всему пазухи носа болят так, словно он дышал клеем. Не парами, а именно самим клеем. — Ты даже стоять не можешь, наверняка потерял пару литров воды из-за обильного потовыделения и постоянной рвоты, — безжалостно давит Боунс. — Тебе нужна капельница, коктейль из противовирусных и тщательный медицинский уход с наличием куда большего оборудования, чем есть в моей аптечке. Джим, это не шутки. Здесь недостаточно просто хотеть выздороветь. — Но я могу попытаться, — Кирк упорно стоит на своем, даже зная, что Леонард прав. — Тут одним очарованием не отделаешься, придурок! — Джим дергается от того, как болезненно почти что крик МакКоя бьет по чувствительным барабанным перепонкам. Боунс фыркает, но продолжает спорить уже на пониженных тонах: — я видел, как люди от такого умирали, ты это понимаешь? Да, я оставался в стороне, когда ты принимал не самые умные решения в своей жизни. Но не на этот раз. Так если мне придется взвалить твой зад на себя и притащить в больницу, то я… — Нет! — выдыхает Джим, пытаясь подняться, но он слишком слаб и только хватка МакКоя спасает его от падения на пол. — Боунс, пожалуйста… Если ты хоть немного обо мне заботишься, не надо. — Почему? — спрашивает Леонард, злясь и не зная, что поделать. — Что такого ужасного в больницах, что ты готов жизнью рискнуть, лишь бы туда не попасть, а, Джим? По взгляду друга Кирк понимает, что шансов уйти от ответа у него нет. Боунс может многое спустить, но не сейчас, не войдя в докторский раж. Так что Джим закрывает глаза, пытается выпрямиться, выпутавшись из хватки МакКоя, и прислоняется к стене. — В последний раз я был в больнице в четырнадцать, — монотонно начинает он, вглядываясь в скол на одной из плиток под ногами Леонарда, — я провел там шесть недель, меня лечили от проблем с сердцем, анемии, недостаточного веса, гипотермии и кучки пищевых расстройств. Между ними повисает тишина, пока Боунс переваривает информацию. — Ты перечислил симптомы голодания. — Ага, — Джим не отводит взгляд от надтреснувшей плитки. — Твой дядя? — в голосе МакКоя причудливо переплетаются мягкость и злость. — Тот еще был засранец, но он не стал бы… — Джим качает головой, делая глубокий вдох и пытаясь побороть очередную волну тошноты. — Что ты знаешь о катастрофе на Тарсус IV? — неожиданно спрашивает он, заставив себя заглянуть другу в глаза. Леонарда озаряет в считанные секунды. — Твою ж… — Кирк быстро отворачивается, замечая зарождающееся сопереживание в чужом взгляде. — Ох, Джим. Сжав кулаки, тот терпит еще пару спазмов и сплевывает желчь в унитаз. Тишина вокруг давит настолько, что он не выдерживает и, неотрывно глядя на Боунса, медленно произносит: — Если ты упечешь меня в госпиталь, то пошлешь прямиком в самый темный уголок моего прошлого, к чувству беспомощности, которого я поклялся никогда больше не испытывать. МакКой смотрит на него. И смотрит. И смотрит. Джим готовится к жалости, сдобренной ужасом, к сплошь пустым и неловким соболезнованиям. Но Боунс, вздохнув, просто опускается на колени и засовывает руку в карман чужих штанов. — Эй, мог бы и на обед сначала позвать, — возражает Кирк, пытаясь найти опору в слабой пародии на свое привычное обаяние. — Ты бы его долго не удержал, — фыркает МакКой. Он достает из кармана коммуникатор и, позвонив, оставляет на бачке унитаза. — Если ты заткнешься дольше, чем на тридцать секунд, я вызываю скорую — хочешь ты этого или нет. — Что? Боунс встает на ноги и достает свой коммуникатор. — У меня нет необходимых лекарств, поэтому нужно сходить в больницу. А раз ты собираешься оставаться здесь, то это мой единственный шанс присмотреть за тобой в мое отсутствие. Теперь очередь Джима шокированно пялиться, ведь Боунс не из тех, кто сдается так просто, даже не поворчав. — Хорошие врачи знают, что проблемы с психическим здоровьем такие же настоящие, как и с физическим, — поясняет Леонард, заметив недоумение на лице Кирка. — Я был бы так себе доктором или другом, если бы заставил тебя пройти через ненужные психологические травмы. Джим не может отвести от доктора взгляда, задыхаясь от переполняющих его облегчения и благодарности. — Спасибо, — шепчет он. Боунс молча сжимает плечо друга, а затем направляется к выходу из ванной, помахивая коммуникатором. — Я серьезно, Джим. Тридцать секунд тишины в эфире — и скорая будет нестись на зов. Усек? Кирк кивает, наблюдая за тем, как МакКой идет к двери. — Я не слышу ответа. — Боунс, мы все еще в одном помещении. Я тебя отсюда вижу. — А через пять, четыре, три, два, и… — Леонард закрывает за собой дверь, и Джим невольно вздрагивает от нахлынувшего одиночества. — Все, теперь не видишь. Так что начинай болтать, тифозная Мэри. — Обычно ты ворчишь, чтобы я заткнулся. — Да, но обычно твое балабольство не единственный способ проверить, в сознании ли ты. Я серьезно, Джим, помогай мне. Я что угодно буду слушать. Черт, да ты можешь даже рассказать о последней девчонке, с которой переспал. Даю добро на любые детали. — А если про первую девушку, с которой я спал? — Джим моргает, не понимая, откуда у него взялась эта идея. Он об этом никогда не говорит, даже не думает, если есть такая возможность. Может, это лихорадка пудрит ему мозги или, скорее всего, привычка южанина Боунса растягивать слова, отчего сразу становится легко и интересно, да так, что оглянуться не успеешь, как расскажешь намного больше, чем изначально хотел. — И это подойдет. Что ж, он уже вскрыл один болезненный нарыв своего прошлого сегодня; можно доверить доктору и другие раны. По крайней мере, если он сдохнет от этой лихорадки, хоть кто-то будет знать его историю. — Ее звали Рут, — имя отдает горечью на языке, но уже не такой сильной, как раньше. — Помнишь о тех предупреждающих знаках, о которых я говорил? Вселенная пыталась предостеречь меня, но я не послушал. — Твоя соулмейт. Джим слышит звуки города на фоне, но голос МакКоя тихий, доверительный, как будто их только двое в целом мире. — Мой неповторимый ад. Она была… она была всем, Боунс. Умной, веселой, милой, роскошной. Заражала своим смехом так, что все вокруг не могли сдержать улыбки. И мне казалось, что она моя. У меня было такое ощущение, стоило мне приблизиться к ней, будто я обрел цельность, о которой говорят во всех этих песнях и фильмах. Его желудок делает кульбит, и Джим снова содрогается в спазмах. — Я отдавал все, что мог, — признает он в пустоту ванной, не глядя на коммуникатор, чтобы было легче притвориться, что он не обнажает сейчас свою душу за просто так. — Любовь с первого взгляда и все такое. И какое-то время это было… это было словно мечта исполнилась. Мы вместе починили пару старых мотоциклов и гоняли на них по городу, притворяясь, что нас никто не мог догнать. Нашли маленькое, уединенное местечко на крыше одного из дядиных амбаров, где можно было спрятаться ото всех, не видя ничего кроме звезд; мы лежали там часами, разговаривая или просто молча. Тогда она призналась мне в любви. Джим неловко ложится на пол, опустив голову на скомканное полотенце. Десять секунд тишины. Двадцать. — Там я признался в ответ, — бормочет он. — И я не врал, был уверен как ни в чем до того. А она, наверное, нет. Только ей исполнилось восемнадцать — ее и след простыл. Вспоминать об этом и о всепоглощающем чувстве потери все еще больно. — Если бы она позвала, я бы последовал за ней куда угодно. Рванул в мгновение ока. Но Рут даже не дала мне шанса. В тот день я пошел к ним домой и ее мама смотрела на меня с такой жалостью, когда передавала письмо. Потому что Рут уже давно уехала. Она писала, что в каком-то смысле все еще любит меня, но этого было недостаточно, что ей всегда казалось, будто чего-то не хватает. Содрогнувшись, Кирк тянется за коммуникатором, сжимая его, словно спасательный круг. — Боунс? — Я здесь, Джим, — заверяет его МакКой, явно куда-то спеша. — Это отстой. — Ага, — фыркает он. — Ну, надеюсь, она нашла, что искала. Думаю, хотя бы один из нас должен. Знаешь, как великие говорят: лучше любить и потерять, чем вовсе не любить? — Ага. — Херня полная. Мне было несладко до того, как я полюбил Рут, но я хотя бы был личностью. А после ее ухода… Джим внезапно прерывается, застонав, и скрючивается над унитазом, пережидая, пока его желудок настойчиво пытается вывернуться наизнанку. — Может, именно поэтому я никак не могу вникнуть во всё это поклонение соулмейтам? — оправившись от приступа, Джим продолжает мыслить вслух: — Просто что делает нас нами, кроме как ожидание встречи со своей второй половиной? Что мы из себя представляем, если не получается эту половинку найти или если мы ее теряем? Мы ни на что не годны сами по себе? Обречены провести остаток дней сломанными и пустыми внутри? На последнем слове голос Кирка срывается, и он с силой жмурится, радуясь тому, что Боунса нет рядом. Такими слезами не плачут при других. Такие страхи не для чужих глаз. — Какой в этом смысл, если твой соулмейт может тебя бросить, как и все остальные? — Хотел бы я знать, приятель, — вздыхает Боунс. — Мне это все кажется жестоким розыгрышем. — Но мне не смешно. — Как и мне, Джим. Как и мне. Истощившись не только телом, но и душой, Кирк переходит на ниочемный разговор, коротая время до прихода Боунса. Тот возвращается, раскрасневшийся и потный, стискивая в одной руке коммуникатор, а в другой непривычно пухлую аптечку. И без того измученное сердце Джима сжимается при мысли о том, что МакКой, должно быть, промчался через весь кампус, а потом обратно, только чтобы ему не пришлось быть одному ни секунды дольше необходимого. Боунс молча садится на пол рядом с Кирком и вводит ему многочисленные лекарства, принесенные с собой. Позже, когда Джим лежит в кровати, рядом с которой стоят ведро и капельница, Леонард мостится на краю матраса, подтягивая колени к груди. Джим просовывает ступни под бедра МакКоя — ради тепла, а не потому что у него охуенные бедра, вовсе не поэтому, нет, — и ждет. — Ее звали Джоселин, — хрипло начинает свой рассказ Леонард, и Кирк внезапно осознает, что он этого не знал, несмотря на то, как много раз его друг упоминал свою бывшую жену. Наверное, он, как и Джим, прятал ее имя глубоко внутри, чтобы было не так больно, впрочем, попусту. — И, скажу я тебе, я проигнорировал свой предупреждающий знак. Всю ночь они перебирают воспоминания. Пускай болезненные, но после этого им становится легче, словно из застаревших ран выпустили гной и теперь они наконец-то могут исцелиться. Что еще важнее, между ними устанавливается взаимопонимание, ради которого можно и окунуться в прошлые сожаления. Потому что в конце концов Джим понимает, что у него наконец-то есть кто-то, кому можно довериться и кто верит ему в ответ. Но зуд от метки на груди приглушает тепло на душе, напоминая Кирку, что у него осталась тайна, с которой он не готов расстаться. Единственный секрет — его Джим должен хранить за семью замками, потому что он может оборвать дружбу, что только-только обрела свою настоящую ценность.

*****

Кирк не осознает до конца всей глубины своего ужаса перед Рождественскими каникулами, пока до них не остается одна несчастная неделя. Весь кампус погружается в предпраздничное настроение, обсуждая, как они полетят повидаться с семьей. Но у Джима нет никаких счастливых воспоминаний, связанных с праздником, да и та семья, что у него осталась, разбросана кто где. Ему некуда и не к кому пойти, отчего в его вечно жизнерадостном настрое появляется брешь. Но перед Боунсом, который наконец-то потихоньку выбирается из своей жалкой и пропахшей алкоголем ракушки, Кирк старательно делает вид, что все нормально. Это отнимает больше сил, чем обычно, кажется неправильным и выматывающим, зато Джим осознает, насколько он привык к тому, что с МакКоем не надо притворяться. Тот может распознать настоящего человека под любой личиной просто будучи рядом, и Кирк даже не заметил, что опустил свои привычные щиты, пока не пришлось поднимать их вновь. Тем не менее, Леонард заслуживает большего, чем унылый паршивец вместо друга, поэтому Джим старается. — Ты выдержишь полет в шаттле? — спрашивает Кирк у МакКоя в последний день семестра. — Каком шаттле? — тут же вскидывается Боунс, выглядя так, словно Джим только поинтересовался, когда доктору рожать. — Ты что, не летишь домой на каникулы? Осознав, к чему был вопрос, МакКой ощутимо закрывается, а в его тёмных глазах мелькает уже знакомая боль. — Нет смысла, — бормочет он. — Мне не разрешили увидеть Джо на Рождество, а мама… в общем, я еще не готов с ней встретиться. Джим благоразумно не настаивает на подробностях. Он чувствует укол вины от облегчения, что Боунсу тоже некуда податься, и новость о том, что Кирку не грозит одиночество — словно рождественский подарок для него. Больше не нуждаясь в притворном воодушевлении, он хватает МакКоя за руку и тянет прочь из комнаты на поиски каких-нибудь отвлекающих приключений. Кто-то запрограммировал потолок общежития так, чтобы с него сыпался голографический снег, и впервые Джим улыбается, глядя на снежинки и ведя рукой по воздуху, любуясь танцем светящихся точек на коже. — Настоящий снег действительно такой пушистый? — спрашивает Леонард, не сводя глаз со снежинки, кружащей у его носа, и тут же спотыкается о замершего на месте Джима. — Боунс, — уточняет он, не обращая внимания на возмущения друга, — ты хочешь мне сказать, что никогда прежде не видел настоящего снега? — Джим, я вырос в Джорджии. Два часа спустя Леонард, согласившийся на эту «легкомысленно-дурацкую пародию на поездку» только при условии, что будет за рулем арендованного аэромобиля, вывозит их за пределы города и дальше вдоль побережья. Никто из них понятия не имеет, куда они направляются, кроме как на север. Джим пиздецки долго возится с радио, но везде передают одни и те же дерьмовые рождественские песни, а слушать музыку, загруженную в память аэромобиля, несолидно, поэтому они едут в тишине. Обычно нет такой паузы, которую Кирк не мог бы заполнить, но ему так нравится, что эту и не нужно заполнять, что он молчит. Порой кидает взгляды на МакКоя, который все больше расслабляется по мере удаления от города и иногда даже легко, неуверенно улыбается. Они едут до глубокой ночи, потому что никому не хочется останавливаться. Воздух за окнами прохладный, вокруг все еще нет ни снега, ни облаков на небе, когда Боунс наконец-то признается, что он слишком устал, чтобы держать глаза открытыми, поэтому Джим пересаживается за руль, а МакКой дремлет на пассажирском сидении. Наступивший рассвет озаряет умиротворенное лицо доктора бледно-розовыми лучами, отчего лицо Боунса будто светится. Вид такой завораживающий, что Джим, засмотревшись, чуть не разбивает машину. К тому моменту, как Кирк находит приемлемое место, они уже успевают доехать до Канады. Ничего выдающегося, просто пара-тройка пустых хижин, разбросанных по нескольким акрам открытого пространства с редкими вкраплениями стремящихся вверх сосен. Земля покрыта тонким слоем снега, и, судя по нависающим тучам, скоро его будет больше, а пожилая управляющая предлагает более чем сносную арендную плату, так что, решив остаться, Джим вытаскивает сумки из машины и, порывшись в них, находит пакетики с горячим шоколадом. Боунса он будит, сунув ему под нос щербатую кружку. Тот подозрительно втягивает носом исходящий от нее запах и переводит на Джима расфокусированный взгляд. — Это не кофе, — жалуется он. — Первое правило знакомства со снегом, Боунс, — жизнерадостно парирует Кирк, — от него получаешь в десять раз больше наслаждения, если в руках держишь чашку горячего шоколада. Именно тогда МакКой, кажется, осознает, где они находятся, и его выражение лица сразу же смягчается, стоит ему заметить плавно танцующие вокруг них снежинки. Он выскальзывает из машины, глядя на скрипящий под ногами снег. Джим не может сдержать улыбку, когда изумленный Леонард поднимает на него глаза. Они вместе сидят на капоте аэромобиля, завернутые в кусачий, но теплый шерстяной плед, найденный в одном из шкафов, пьют горячий шоколад и наблюдают за кружением снежинок в морозном воздухе. — Что скажешь? — не удержавшись, спрашивает Джим. — Ну, — Боунс принюхивается, — неплохо. Но Кирк замечает улыбку, спрятанную другом за ободком кружки, и она греет ему душу больше, чем весь горячий шоколад в мире. Он проявляет невиданную выдержку, дожидаясь, пока МакКой допьет свою порцию, чтобы затем метнуться к выгодной позиции и слепить первый снежок. В последовавшей за этим войне Джим осознает две вещи. Первая: для человека, который в жизни ни разу не бросался в кого-то снегом, Боунс до обидного меток. Вторая: МакКой сколько угодно может клясться, что он порядочный южанин, но что-что, а использовать запрещенные приемы он умеет. Поэтому совсем скоро Кирк оказывается поверженным на лопатки и стоит ему дернуться, как за шиворотом сразу оказывается горсть снега. Джим так сильно хохочет, что никак не начнет по-нормальному сопротивляться, с другой стороны, Боунса вскоре тоже пробивает на смех, и он не может всерьез удерживать его на месте. Внезапно Кирк ловит себя на том, что не сводит глаз с друга, потому что ему еще никогда не доводилось видеть Леонарда таким беззаботным и… радостным, за неимением лучшего слова. — Твою ж мать, — пораженно выдыхает Джим. — Что? — спрашивает Боунс, пытаясь отдышаться и при этом лучезарно улыбаясь. — У тебя ямочки. Впрочем, они тут же исчезают с раскрасневшихся щек МакКоя, потому что тот закатывает глаза. Которые не перестают сиять, и Джим не может налюбоваться. Как так получилось, что он никогда не обращал внимания на то, насколько Боунс красивый? Да, он много раз подмечал привлекательность мужчины, еще бы, но сейчас… это выходит за рамки идеальных черт лица или же мускулов, слишком рельефных для простого доктора. Сейчас перед ним красота, о которой разве что молва ходит — такая, что идёт из глубины, сияет прямиком из сердца. Его метка соулмейта покалывает, отчего Кирк внезапно осознает, что Боунс все еще практически лежит на нем, хотя они давно уже прекратили потасовку. Вслед за озарением приходит отрезвляющее понимание, что он не имеет права лезть в душу Леонарда. Пусть их метки не связаны, но они по крайней мере могут послужить предупреждением. Джим не из тех, кто заводит романтические отношения с заделом на будущее. Судя по всему — это не его. А такой стойкий во многих смыслах Боунс умудряется быть ранимым там, где Кирк давно закалился. И ничего хорошего не выйдет, если он сейчас поддастся порыву поцеловать МакКоя. Джим отказывается причинять другу боль, наносить очередную рану. Вместо этого он запихивает Боунсу за шиворот пригоршню снега и, с легкостью выскользнув из хватки вскрикнувшего Леонарда, мчится до хижины, вопя: «Чур я первый в душ!» Они остаются там на все каникулы. Ни у одного из них нет достаточно теплой одежды, кровати скрипят, словно стая одержимых мышей, вода коричневая и, кроме управляющей, на мили вокруг — ни души. Но Боунс за эти две недели улыбается чаще, чем за весь прошедший семестр, и Джиму трудно представить себе лучший способ провести каникулы.

*****

Несмотря на то, что Кирк иной раз тащит Леонарда с собой в бар, он может направиться туда и в одиночку, особенно, если нужно найти кого-то на одну ночь. Зачастую после этого Джим заваливается в их комнату поздно или же ни свет ни заря, возможно, вдрызг пьяный, или источающий самодовольство, или покрытый с ног до головы кровью и синяками. В особо памятных случаях он собирает все три достижения. МакКой латает его, укладывает в кровать, если нужно, и на этом обычно все. Но что совсем не обычно, так это голос бармена, раздающий доктору указания через коммуникатор Джима в два часа утра. — Слушай, не в моих правилах встревать между человеком и выпивкой, но твоему приятелю сейчас очень хреново, — серьезным тоном заявляет бармен, — я боюсь выгонять его на улицу, потому что он может закончить в какой-то канаве. Твой код у него на быстром наборе, так что я решил тебя набрать. Леонард в панике натягивает первую попавшуюся под руки одежду и выскакивает из общежития, силясь понять, что могло выбить Джима из колеи и заставить парня, обычно пьющего ради удовольствия, превратиться в того, за кого волнуется бармен. Однако, стоит МакКою добраться до бара и увидеть Кирка своими глазами, как чувство тревоги в разы усиливается. Еще никогда в жизни Боунс не встречал кого-то настолько пьяно несчастного, и это о чем-то да говорит, ведь доктору доводилось видеть свое отражение в зеркале. — Джим, — выдыхает он, направляясь в угол, где сидит Кирк, прижимая пустой стакан к груди и глядя в никуда остекленевшим взглядом. Леонард не уверен в том, что именно его друг выпил, но, судя по запаху, половина из этого оказалась на нем. — Что же ты с собой сотворил, парень? Тот почти никак не реагирует на подошедшего МакКоя, разве что моргает, пока Боунс достает из кармана поспешно прихваченный трикодер. Быстрый осмотр показывает, что Джима ничем не накачали, и с одной стороны это хорошо, а с другой — причина такого поведения кроется намного глубже. Но сейчас это не самое важное. Засунув трикодер обратно в карман, Боунс закидывает одну руку друга себе на плечо. — Слчно сбл офцинтку. — Что? — переспрашивает Леонард, пытаясь разобрать невнятное бормотание. — В’чт слчилось, — объясняет Джим, жестом обводя свою испачканную одежду. Уставший и изведенный нервами МакКой лишь спустя несколько секунд понимает, что Кирк попросту рассказал, почему на нем почти столько же алкоголя, сколько и в нем. — Ну, завтра перед ней извинишься. А сейчас тебе пора домой, — качая головой, Боунс с неожиданным трудом ставит Кирка на ноги и тут же пошатывается, когда тот наваливается на него, словно мешок с картошкой: — Ну же, дружище, помоги мне. — Боунс? — бормочет Джим, так и не сфокусировав взгляд. — Он самый, — пыхтит МакКой. — Если ты еще и заработаешь ногами, то будет вообще замечательно. — Боунс… — опять вздыхает Кирк, опустив глаза, — тебе тут не место. Слова задевают за живое, но прямо сейчас Леонарду не до этого. Неважно, хочет Джим его здесь видеть или нет, МакКой не собирается оставлять парня в таком состоянии без присмотра. Даже не будь они лучшими друзьями, доктор все равно продолжил бы тащить его на себе из бара из исключительно этических побуждений. Слава богу, что в выборе баров Джим ориентируется скорее на удобство, чем качество, поэтому до общежития они без труда добираются пешком. Боунс умудряется дотащить семьдесят килограмм бесполезности до их комнаты и бесцеремонно свалить тушу Джима на кровать. Тот вовсе не жалуется, только сворачивается клубком поверх простыни. Он кажется моложе и беззащитнее, чем когда-либо, отчего у Леонарда, наблюдающего за этим впервые, что-то екает в груди. Но всему свое время. Сначала нужно проверить физические данные Кирка, а потом уже разбираться с той эмоциональной хренью, которая довела Джима до такого состояния. Поэтому, вытащив трикодер, Леонард тщательно сканирует показатели: никаких ран или увечий, только безбожно высокий уровень алкоголя в крови. Тихо ругая под нос тупость кадетов, полагающих, что пытаться выпить количество спиртного, равное их собственной массе, это хорошая идея, МакКой достает из аптечки гипоспрей. Обычно Леонард не нежничает с Кирком во время инъекций, таким образом «наказывая» друга за попадание в очередную передрягу и то, что Боунсу приходится потом лечить последствия. Но, учитывая состояние Джима, урок будет потрачен впустую, поэтому МакКой вводит лекарство бережно, не давая Кирку умереть от алкогольного отравления и пытаясь хоть немного смягчить последствия будущего адского похмелья. Джим слабо трепыхается — его можно было бы оставить просто лежать, сон сделает свое дело. Но Кирк насквозь пропитан выпивкой, потом и практически осязаемым на ощупь несчастьем, поэтому медик не в силах отвернуться. — Боже, дай мне сил, — бормочет Леонард, склоняясь над Джимом и потряхивая его за плечо, — так, солнце, пора в душ. Хрена с два я дам нашей комнате завоняться. Джим, разлепив веки, смотрит на МакКоя так, словно он предлагает не в гигиену попытаться, а принести несколько щенков в жертву Сатане. Леонард закатывает в ответ глаза и снова тормошит друга. — Бооооооооооунс, — так искусно ноет Джим, что куда там Джоанне в ее лучшую истерику. Впрочем, МакКою грех не радоваться первому проблеску настоящего Джима вместо этой туши за ночь. Тем не менее, игнорируя все протесты, Леонард тащит не то мужчину, не то ребенка в их общий санузел и устраивает на крышке унитаза, чтобы удобнее было включить воду в душе. Джим умудрился выбить им одну из немногих комнат с душевой, где используется настоящая вода, поэтому Боунс сначала пробует ее, дожидаясь подходящей температуры, и только потом поворачивается к другу. Кирк, сгорбившись, удерживая голову в руках и упираясь локтями в колени, выглядит не очень готовым к плодотворному сотрудничеству. Ну, не страшно, у Леонарда есть опыт в купании несговорчивых, правда, он никогда бы не подумал, что ему придется использовать в Академии навыки, приобретенные во время отцовства (это не значит, что у него не получится). Наклонившись, он стаскивает с Джима ботинки и носки и, отложив их в сторону, начинает стягивать мерзко хлюпающую куртку. Увидев, во что превратилась футболка Кирка, Боунс морщится, но все равно тянется к краю. И тут же останавливается, когда холодные руки смыкаются на его запястьях. Подняв взгляд, Леонард с удивлением обнаруживает, что Джим смотрит прямо на него с чем-то, подозрительно напоминающим страх. — Не надо, — мямлит Кирк. В его глазах плещется столько беспокойства, что МакКой решает не настаивать. Но душа ему не избежать, потому что Джим выглядит так, словно половина содержимого барной стойки прилипла к его коже. — Давай, Джим, — мягко направляет его МакКой, придерживая друга за плечи, — поднимайся. Будет легче. Тот вроде как без особых усилий выпутывается из штанин и добирается до кабинки под руководством доктора, но едва Леонард отпускает Кирка, как его колени тут же подкашиваются. Проклиная всех на чем свет стоит, Боунс бросается вперед, подхватывая друга под подмышки, не давая встретиться с кафельным полом душевой, и при этом насквозь промокая в процессе. Джим, прикрыв глаза, запрокидывает голову, подставляя лицо теплым струям, но больше никаких телодвижений не делает. — А ты не собираешься упрощать мне задачу, да? — вздыхает Леонард. Джим смотрит на него пустым и расфокусированным взглядом, и Боунс клянется себе прямо здесь и сейчас, что сделает все, что в его силах, чтобы никогда больше не дать своему другу так напиться. Потому что в таком состоянии людям становится куда хуже, чем до того, как они взялись за бутылку. Леонард об этом знает не понаслышке и не может не помочь Кирку. — Да черт возьми, — бормочет он, стягивая с себя ботинки и втискиваясь в кабинку, которая и для одного маловата, не говоря уже о двоих. Так как стоять в душевой — не вариант, Боунс регулирует насадку так, чтобы вода в основном попадала на самого Джима, смывая с него липкую смесь из алкоголя и пота. Кирк едва ли замечает струи воды, но его взгляд немного проясняется, когда МакКой снова скрючивается рядом с ним. — Боунс, — шепчет он, цепляясь за доктора. Хватка у него слабая, но пальцы ложатся аккурат на метку соулмейта, их разделяет только тонкий слой мокрой ткани, и в своем воображении Леонард может почувствовать жар, от которого искрят нервные окончания. Он с силой втягивает воздух, потому что происходящее сейчас настолько неправильно: — тебе здесь не место. И вот опять. Ему все еще больно, пускай он и пытается оградиться от этих слов. Но хотя бы Кирк теперь говорит куда четче. А потом… — Мне здесь не место, — Джим усиливает хватку, отчего ток стремится вверх по руке МакКоя. — Мне здесь не место. Кирк так пытливо смотрит на Боунса, с таким откровением произносит эту фразу, что Леонард не может справиться с нахлынувшими эмоциями, не может выстоять перед такой открытостью. Становится тесно в собственной коже, руку покалывает, а в крови гудит все, что доктор так долго в себе подавлял. Желудок сковывает от ледяного страха, и придушенное подозрение, что точило его душу все это время, снова вспыхивает пламенем, сильнее, чем когда-либо. — Ага, и мне тоже, но вот мы здесь, — ворчит МакКой. Отчаянно желая покончить уже со всем этим, доктор высвобождает руку и опять тянется к чужой футболке. На этот раз Джим ему не препятствует, и весь мир Боунса внезапно сужается до состояния тоннеля и до трех слов в конце, выведенных на груди его лучшего друга почерком, который Леонард при всем желании не смог бы не узнать. — Твою мать, — шепчет он на удивление ровным голосом, всматриваясь в аккуратную черную надпись, — блять. Метка — именно ее он так старательно игнорировал, убеждал себя, что ее не существует. Предупреждающий знак от вселенной, о котором пламенно вещал Джим. Доказательство того, что МакКой и Кирк способны уничтожить друг друга с дотошностью, после которой от них не останется ничегошеньки. Лучшему, что случалось с Леонардом, единственному лучу надежды, оставшемуся в его жизни, пришел конец. Как ему притвориться, что он не видел этого, что все может быть как раньше? Как им с Джимом сосуществовать, когда они друг для друга смертный приговор? — Люди по-разному на нее реагировали, — голос Джима плоский, невыразительный, но его взгляд пронзает Леонарда насквозь. — Ты первый, кто начал плакать. МакКой в замешательстве проводит ладонями по щекам. Долго смотрит на руки, на которых остался влажный след, запоздало вспоминая, что они все еще в гребаной душевой кабинке. Впрочем, они оба отчетливо понимают, что вода на его коже — соленая. Потому что боль от их неминуемого расставания вот-вот его поглотит. А затем Леонард в полной мере осознает сказанное Джимом и задыхается в приступе не то смеха, не то плача. Блядские боги, он причинял Кирку боль с самого его рождения. С такой-то меткой — неудивительно, что пацан со своими причудами. К тому же Боунс виноват во всей той истории с Рут, после которой Кирк остался ни с чем. — Мне так жаль, — шепчет он самые глупые и бесполезные слова, несравнимые с тем, за что именно Боунс извиняется. Что-то в глазах Джима умирает, и он отворачивается. От боли, волнами исходящей от него, МакКою становится трудно дышать, и он тянется к другу совсем неосознанно. И словно по чьему-то приказу, неуверенный до конца в том, что именно творит, касается метки Джима кончиками пальцев. Стоит ему дотронуться до черных букв на теплой коже, как волна чего-то мощного, неописуемого бьет под дых. Она распыляет его на частицы, тасуя и дополняя их, отчего в груди селится какое-то до этого неведомое ему чувство. МакКой осознает, что это значит — впервые ощущать себя единым целым. Все те пустоты, о которых он даже не подозревал, теперь заполнены, будто его сердце разрастается и ровно бьется впервые в жизни. Любые сомнения в том, что Джоселин не была его соулмейтом, исчезают в один миг. С ней он ни разу не переживал таких эмоций, восторга от того, что душа нашла ту единственную, которая принадлежит ей, дополняет ее. Джим впаян в кости Боунса, на нем зиждется сама его суть, и ничего до этого не ощущалось настолько естественным. Каждая его частичка стремится к Кирку и жаждет быть рядом. Он даже не успевает подумать, прежде чем обхватывает второй рукой, той, что не касается метки на груди, лицо Джима и притягивает к себе, целуя жадно и требовательно. Какую-то секунду ему не отвечают, а затем, тихо застонав, Кирк ныряет в поцелуй. Вплетает пальцы в темные волосы и тянет на себя с удивительной в его состоянии силой, отчего МакКой, поскальзываясь на мокрой плитке, валится вперед, грудью врезаясь в Джима. Их кожа соприкасается, ток пульсирует по и без того выкрученным до предела чувствам, и Боунс, застонав, еще сильнее прижимается к Кирку, целуя его так, словно от этого зависит жизнь. Леонарду много кого довелось целовать, но подобного он не испытывал никогда. Не было с ним такого, чтобы тело гудело от удовольствия при простом соприкосновении. От каждого касания хочется больше и больше, жажда быть еще ближе пожаром полыхает в груди. Словно чувствуя то же самое, Джим закидывает на него ногу, будто силясь слиться с ним в одно целое. От этого трение становится ощутимее, и МакКой судорожно втягивает в себя воздух, чувствуя, как Кирк еще сильнее тянет за темные пряди. Леонард отрывается от губ Джима, оставляя цепочку поцелуев вдоль челюсти и вниз по шее, исследуя влажную кожу впадины ключиц, гладких мышц груди. И цепенеет, добравшись до метки и внезапно вспомнив все, что так легко позабылось под натиском лихорадочного, по-своему опьяняющего счастья от встречи соулмейта. Они должны остановиться. Джим сейчас пьянее, чем когда-либо. Стоит ему протрезветь, и он придет в ужас от перспективы обретения еще одного предначертанного. Он ясно выразился об этом всем, Леонард понимает его, как никто другой, ведь прошел через то же пекло. Да, обретение соулмейта и связь с ним — самое потрясающее чувство на свете, но оно быстро сойдет на нет. Они оба уже настолько изломаны, что такая связь уничтожит их окончательно. А это не вариант. Из самых глубин поднимается осознание, что Леонард не может потерять Джима. Лучший друг, соулмейт, неважно, он теперь — практически неотделим от него самого, и какая-то очень важная часть Боунса, без которой ему никак не жить, исчезнет вместе с ним, реши Кирк уйти. Так что если можно избежать этого, оставшись только друзьями, то МакКой повесит на сердце замок и будет держать чертовы руки при себе. — Мне так жаль, Джим, — повторяет он, отстраняясь, чтобы выпрямиться и выключить воду. Кирк грустно смотрит на него широко распахнутыми кристально чистыми глазами. — Почему? — шепчет он, и Леонард не уверен, что хотя бы один из них осознает, о чем тот спрашивает на самом деле. — Я не знаю, — тихо признает МакКой, потому что неважно, какой вопрос, это — его ответ. Джим долго не сводит с него взгляда — разочарованный, но не удивленный. А затем, прикрыв глаза, откидывается на стенку душевой. — Тут посплю, — бормочет он, отчего МакКой вздыхает. Это удобно — снова погрузиться в роль няньки, вытаскивать Джима из душа и переодевать в сухое, пока внутри бурлит ненависть к себе вперемешку со стыдом. Боунс с трудом верит в то, что остановился в шаге от того, чтобы переспать с кем-то настолько пьяным, что «по согласию» было бы вообще никак не применимо. МакКой сам себе кажется мерзким, а когда от воспоминания о поцелуе внутри поднимается волна тепла и привязанности, его чувство самоненависти взлетает до небес. К тому моменту, как он укладывает Кирка в кровать, Боунс едва находит в себе силы просто взглянуть на него. — Спи крепко, Джим, — шепчет он, собираясь отвернуться. И замирает, когда теплая ладонь хватается за его запястье, посылая ток вверх по руке. — Боунс, — Леонард не может перевести взгляд на Кирка, не может рискнуть и снова соскользнуть на его орбиту, не может выбросить из головы воспоминание о том, как Джим касался своей метки на его коже, — не бросай меня. МакКой закрывает глаза, шумно выдыхая и пытаясь подавить выступившие слезы. Все, произошедшее этой ночью, — это слишком, это настолько слишком, он вымотан, истощен, надломен в стольких местах, что не сосчитать. — Не брошу, — клянется он, все еще не глядя на Джима, — никогда. Вытащив запястье из чужой хватки, Боунс жестом выключает свет и избавляется от мокрой одежды в кромешной темноте, радуясь, что не видно слов на коже. Но самому забыть о них не получается. МакКою так легко представить, что они все еще горят огнем, требуя внимания, требуя назвать им причину, по которой он намеренно игнорирует все, что они ему пытаются сказать. Леонарду страшно: он не знает, что принесет рассвет, что обо всем этом подумает протрезвевший Джим. Боунс может принимать сколько угодно решений, но все они будут побоку, если Кирк захочет ретироваться вместо того, чтобы рискнуть их… как бы оно ни называлось. Остается лишь надеяться, что Кирк не сложит два и два и, посмеявшись, спишет поцелуй на пьяную глупость. Вот только Джим не так глуп. Снедаемый мыслями, МакКой еще долго не может заснуть.

*****

Джим просыпается другим человеком. Точно не из-за похмелья — то, как он себя сейчас чувствует, не имеет ничего общего с последствиями пьянки. Нет, это что-то трудноуловимое, какое-то тепло на душе, которому неоткуда было появиться. Сродни довольству, но только глубже, в самой своей сути. Что странно, потому что Джим еще никогда не просыпался с таким ощущением в свой день рождения. Особенно учитывая, что в этот раз он встретил его один и в баре. Тут Кирк внезапно осознает, что сейчас он не в баре, не на улице и не в вытрезвителе. Он, переодетый, лежит в своей кровати. То есть, он либо наконец-то научился приводить себя в порядок, даже будучи в дупель пьяным, либо… Обведя взглядом комнату, Джим улыбается. Боунс лежит лицом к нему, свернувшись калачиком и свесив одну руку с кровати около открытой аптечки на полу, словно готовясь скатиться на пол с гипоспреем наперевес в любую секунду. От этого вида на душе Кирка еще ощутимее теплеет. Мог бы и догадаться, что МакКой будет рядом, даже если его не просили. Едва подумав об этом, он замирает, чувствуя, как начинает колотиться сердце. Опустив взгляд, Джим отмечает, что на нем мягкая домашняя футболка вместо той, в которой он был прошлой ночью, и куртки. Он смутно помнит, что происходило после пятой порции, а после девятой у него просто пустота вместо памяти, но ясно как божий день, что он был не в состоянии самостоятельно переодеться. Значит, Боунс видел… Рука взлетает вверх сама по себе, автоматически пытаясь прикрыть предательскую метку. МакКой никак не мог ее не увидеть. Как же он отреагировал? Джим еще никогда так не ненавидел провалы в памяти. Он бы все на свете отдал, чтобы узнать, что Боунс подумал о метке, значила ли она для него что-то или же он просто посмеялся над таким идиотским совпадением, ведь на его коже совсем другая надпись. Кирк терпеть не может неведение и не отличается выдержкой. Как бы мило ни выглядел спящий Боунс, у Джима нет другого выбора. Когда МакКою в лицо прилетает подушка, он даже не открывает глаз. — Ты засранец, — ворчит он, прижимая снаряд к себе и переворачиваясь на другую сторону. Выгнув бровь, Кирк не сдается и следующим отправляет в полет ботинок, который попадает доктору в плечо. МакКой снова бурчит, но на этот раз отрывает голову от подушки, буравя Джима заспанным взглядом. Чтобы через секунду, сморгнув, стереть с лица все эмоции. У Кирка сердце уходит в пятки. — Я, эм, мне стыдно за все, что я теоретически мог натворить прошлой ночью, — говорит Джим, пытаясь спастись от назревающей угрозы. Обычно он не разбрасывается извинениями, но на кону стоит их дружба, которую Кирк ценит превыше всего, и, если его метка могла хоть как-то пошатнуть их отношения, Джим сделает все, чтобы это исправить. — Выпитая тобой половина запасов алкоголя в баре плохо повлияла на память? — спрашивает МакКой почему-то с… надеждой, и его настороженно-отстраненное выражение лица постепенно сходит на нет. Почесав шею, Джим выдавливает из себя жалкую улыбку. Впрочем, кажется, этого достаточно, раз Боунс фыркает в ответ и закатывает глаза. От Кирка не укрывается, каким облегченным он выглядит, и что-то действительно произошло, раз МакКой так радуется беспамятству Джима. Что бы ни случилось — виноват в этом Кирк. Господи, а если он поцеловал Боунса? У него возникали такие мысли и раньше; нужно быть слепым, чтобы не заметить, насколько Леонард горяч, и он первый за многие годы сумел понравиться Джиму. И именно поэтому Кирк запретил себе даже пытаться перевести это в физическую плоскость. Ничто так не рушит дружбу, как секс, если один из друзей — Джим Кирк. — Сделай мне одолжение, Джим? Когда пойдешь пить в одиночку в следующий раз, набери меня до того, как впасть в практически бессознательное состояние. Вздрогнув, Кирк отводит взгляд в сторону. Непонятно откуда взявшееся ощущение тепла, с которым он проснулся, исчезло, поглощенное переплетение болезненных чувств, преследующих его в этот день из года в год. — Прости, что тебе пришлось разбираться с… — он смазанным жестом указывает на себя, — этим. Джим ведь собирался меняться. Поступив в Звездный флот, он должен был достичь чего-то, оправдать жертву, принесенную отцом. И вот он, в годовщину этой самой жертвы, просыпается утром, помня ровным счетом ничего о прошедшей ночи, за которую он точно успел разочаровать близкого человека. Внезапно матрас рядом с ним проседает, и Боунс хоть и не пересекается с ним взглядом, но придвигается ближе, усаживаясь плечом к плечу и даря молчаливое чувство поддержки. — Мне не сложно, — вздыхает Леонард, и Джим очень хочет в это поверить. — Время от времени каждому нужна помощь. Кирк думает о том, сколько раз он возвращался в их комнату, когда Боунс уже добирался до дна бутылки, и понимает, что в какой-то степени тот прав. Они оба носят груз обид и борются с демонами прошлого. Может, эти демоны отлично ладят между собой. Может, пришло время познакомить Боунса с еще одним, показать очередной острый край кусочка мозаики под названием «Джим Кирк». — У меня сегодня день рождения. Джим радуется, когда Боунс не говорит «поздравляю» или еще какую-то чушь. Что он какое-то время просто молчит, вздыхая и приобнимая Кирка за плечи. И что МакКой понимает без слов, что для него значит этот день. — Да, я бы из-за такого тоже напился. В ту же секунду Джим думает, что, наверное, любит Боунса. И, черт побери, это самая пугающая мысль из всех, что ему приходили в голову за последние пару лет.

*****

Их отношения не сразу входят в привычную колею. Они как-то изменились, и Джим уверен, что это связано с произошедшим в ту ночь, о которой он — так вышло — ничего не помнит, а значит и не может понять. Это странно, потому что Кирку намного лучше и спокойнее, чем раньше, но что-то зудит на краю сознания, не давая полностью расслабиться. МакКой явно старается вести себя как ни в чем не бывало, но при этом становится очень дерганным и словно пытается держать Кирка на расстоянии. Более того, Джиму кажется, будто Боунс начинает в своей особенной манере заботиться о нем еще рьянее, допекая здоровым питанием и выволакивая из баров прежде, чем он успеет прилично набраться. Джим беспокоится, но все равно решает переждать. Непонятно, когда он успел настолько хорошо изучить МакКоя, но каким-то образом Кирк знает, что другу нужно время и если давить на него, то будет куда хуже. Шанс убедиться в своей правоте ему выпадает только в самый разгар лета, уже после окончания учебы. — Ебанутая хрень. — Ты это уже говорил. — Ненавижу эти штуковины. — Это ты тоже уже говорил, но поздравляю с тем, что сегодня ты исчерпал запас ругательств. МакКой бросает на него пристальный взгляд, тщетно пытаясь отвлечь Джима от своего тревожно позеленевшего лица. — Боунс, все получится. Даже шестнадцатилетним подросткам можно ими управлять, — вздыхает Джим, обводя рукой узкую кабину шаттла, где они как раз сидят. Ну, вообще-то, Боунс сидит. И в этом вся загвоздка. Боунс сидит в кресле пилота. — Если ты меня так пытался успокоить, то не получилось, — ворчит МакКой, нервно поглядывая на пульт управления и грозясь удариться в панику. — Я же врач, а не один из тех сорвиголов, что учатся на командиров. Схренали я должен знать, как пилотировать челнок? Этим вопросом Леонард в той или иной форме задается с самого начала восьминедельного летнего курса пилотирования, на который Джим уговорил его пойти вместе с ним в придачу к интернатуре в Медицинском Центре Звездного Флота. Несмотря на хмурый настрой, МакКой получил неплохие оценки за свои достижения — но они ничего не значат без прохождения практического экзамена в настоящем челноке, а не симуляциях. Джим, давно прошедший свой курс, знает, что с Боунсом будет… сложно. Так они здесь и оказались: Джим, буквально удерживающий МакКоя за плечи, чтобы тот не вскочил с места, и не очень терпеливый инструктор, ждущий снаружи, пока Кирк освободит кабину и они смогут начать тест. — Потому что ты будешь главой медицинской службы на моем корабле, а весь старший офицерский состав должен обладать навыками пилотирования для экстренных ситуаций, — говорит Джим МакКою, перегнувшись через спинку кресла и глядя ему прямо в глаза. Кирк уже не в первый раз просто так упоминает, что хочет служить на одном корабле с Боунсом, но впервые тот не фыркает в ответ. Вместо этого Леонард смотрит на Кирка так пристально, что ему становится неловко. — Ты абсолютно серьезно, да? — тихо спрашивает МакКой. Джим хлопает глазами. — Ну конечно же, Боунс, — уверяет он, думая о том, что его друг уже давно стал частью великого плана. Хах. Если так подумать, то Кирк даже не уверен, когда точно это произошло. Может, после приступа беннесианской лихорадки; тогда он понял, что рядом с Боунсом ему не страшно, когда любой другой врач довел бы его до паники. Может, на следующий день после дня рождения Джима — проснувшись, он увидел на тумбочке прекрасно сохранившийся раритетный сборник сочинений Рэя Брэдбери с припиской «Я рад, что ты рядом» на внутренней стороне обложки. Или вообще в тот момент, когда увидел его на борту шаттла Академии и осознал, что смотрит на свою родственную душу. — Повторяя твои же слова, кто-то должен присматривать за моей тупой задницей, особенно, когда я буду шляться по галактике. — В Звездном Флоте служит достаточно высококлассных докторов, Джим, — гнет свою линию Боунс, игнорируя подколки. — Ты точно хочешь работать со старым ворчливым аэрофобом? Внезапно Джим осознает, что МакКой, возможно, не хочет бросаться навстречу приключениям в космосе, и от этого внутри все сковывает холодком страха. Леонарду ведь не обязательно устраиваться на корабль. Он блестящий и одаренный медик, который может заполучить любую должность, включая работу на постоянной основе в Медицинском Центре на Земле. — Ну, начнем с того, что тебе только тридцатник, Боунс; не надо спешить присматривать себе местечко в музее естественной истории, — Кирк изо всех сил старается не показывать своего страха и продолжить разговор все в том же беззаботном духе. — Более того, мы боремся с твоей аэрофобией, и я уверен, что к тому моменту, как я получу в мое распоряжение звездолет, ты уже сможешь подняться на борт, не выблевав свой обед. Ну, а ворчание — это неотъемлемая часть твоего шарма. Я понятия не имею, как вести себя с вежливым врачом, — Джим на секунду сверкает усмешкой и, сжав плечи МакКоя, смотрит на него открыто: — я хочу, чтобы ты был рядом, Боунс. Мне нужно, чтобы ты был со мной. Кирк, может, и не знает, когда именно это чувство зародилось, но не сомневается в своей искренности. Боунс с отстраненным выражением лица какое-то время вглядывается в его глаза, а затем тяжело вздыхает: — Тогда, наверное, мне лучше пролететь кружок на этой консервной банке. Джим широко улыбается, хлопая МакКоя по плечам. Узел, что затягивался у него в груди, немного ослабевает. — Ты справишься, — обещает он. — Я буду ждать здесь, когда ты приземлишься. — Надеюсь, — бормочет МакКой, наконец-то начиная подготавливать челнок ко взлету. — Ты мне за это должен выпивку, а лучше десять. Боунс, увы, не справляется. У инструктора подкашиваются ноги, когда он выбирается из шаттла, и Джим морщится, слыша как бедолагу тошнит. Но стоит бедняге хмуро потянуться к планшету, как Кирк запрокидывает ему руку на плечо и заговорчески напоминает, что инструктору придется лететь с Боунсом еще раз, если МакКой не сдаст тест сейчас. Пятнадцать секунд спустя Джим торжествующе залетает в кабину, чтобы вытащить друга из кресла пилота и сообщить радостную новость. После этого между ними снова воцаряется мир. То ли потому что Боунс наконец-то понял, что Джим не собирается его оставлять, то ли потому что наконец-то простил и отпустил, что бы там ни произошло в ту ночь, которую Джим не может вспомнить. Кирк до конца не понимает, но все равно радуется. Перед вторым курсом они съезжают из общежития на съемную квартиру, и Джим удивлен тому, как сильно скучает по временам, когда они делили комнату на двоих. Не из-за того, как тесно там было, а потому что он мог засыпать в одном помещении с Леонардом. Кирк привык к ощущению уюта от мысли, что друг спит в двух метрах от него, и к размеренному, успокаивающему дыханию, под которое так удобно засыпать. Теперь Кирк чувствует себя отчего-то обделенным и все чаще приглашает кого-то разделить с ним постель. Так себе получается замена. Но, если не брать в расчет тоску, в которой Кирк сам себе не хочет признаваться, второй курс дается ему легко. Он виртуозно справляется со своим амбициозно переполненным расписанием и постепенно начинает верить в то, что сможет сдержать так опрометчиво данное Пайку слово. Впервые в жизни у него появляется настоящая цель, в которую он действительно верит и сделает все, чтобы ее достичь. Жажда отправиться в космос становится чем-то вроде постоянного зуда под кожей. Поэтому, услышав о том, что летом для кадетов из числа будущего командного состава проведут десятинедельную тренировочную миссию на Индеворе, звездолете класса Небула, Джим записывается с ближайшего доступного терминала. Первоначальный восторг немного меркнет, стоит ему вспомнить, что он десять недель проведет вдали от лучшего друга, но зов космоса так силен, что Кирк не очень переживает по этому поводу. — Когда попадешь в медотсек, убедись, что врач знает обо всех твоих аллергиях, — говорит Боунс Джиму, провожая его до входа в шаттл, который донесет Кирка до Индевора. — Как я попаду в медотсек? — О, уверен, ты что-нибудь придумаешь. Джим закатывает глаза. Узнав о том, что его друг подписался на миссию, Боунс начал вещать об опасностях, подстерегающих в космосе, еще неистовее. Кирк понимает, что доктор так проявляет о нем заботу, и ценит это, даже если бы ему жилось куда легче, не знай он о некоторых идеях Боунса на тему того, что может пойти не так. — Вообще-то, я двадцать два года как-то выживал без тебя. — Одному Богу известно как, — бормочет Боунс, вздыхая и качая головой. И, натянув более-менее искреннюю улыбку, пожимает руку Кирку: — удачи, Джим. Береги себя. Кирку с трудом удается отойти от МакКоя и подняться на борт шаттла, но только он оказывается на борту Индевора, как восторг от пребывания в космосе затмевает все остальное и отгоняет другие чувства на задний план. Пускай Джим, как и прочие кадеты, находится в самом низу иерархической лестницы, это не мешает ему по-детски радоваться происходящему. В нем зреет уверенность, что его место здесь, на звездолете, и он из кожи вон лезет, чтобы выделяться на фоне других, оставаться в числе лучших и когда-нибудь все-таки заполучить собственный корабль. Но где-то спустя месяц после начала тренировочной миссии Джиму становится… не по себе. Неопределенное чувство, от которого в животе все скручивает и тянет за грудиной. Словно что-то не так, но неясно, что именно. Возможно, это подсознание так ему подсказывает об ошибке в работе, поэтому Джим трижды перепроверяет свое задание. В нем нет никаких погрешностей, но смутное чувство тревоги не исчезает. Оно изводит Кирка, не дает ему покоя, поэтому сразу по окончании смены он направляется в свою комнату, а не кают-компанию, как обычно. Джим набирает Боунса по видеосвязи, потому что от разговора с ним обязательно станет легче. Но тот не отвечает. Кирк хмуро смотрит на консоль, с каждой секундой все явственнее ощущая, что что-то не так. Хотя он наверняка себя накручивает; Леонард человек занятой, может, ему просто не до разговоров. Не то чтобы он впервые не ответил на звонок. Но на этот раз Джима вот-вот вывернет наизнанку от тревоги. Он пробует связаться с Боунсом по коммуникатору, который у доктора всегда под рукой. Когда МакКой не отвечает и по нему, Кирк намеренно игнорирует страх, который ледяной хваткой сжимает все внутри. Быстро набрав другу сообщение с просьбой перезвонить, как только появится возможность, Джим выходит из системы и еще долго не может уснуть, барахтаясь в паутине ужаса. Когда он все-таки засыпает, ему снится какая-то неразбериха: лихорадочные вспышки алого и ослепительно белого, мир вокруг вертится словно карусель, пока в ушах грохочет сердце. Кирк просыпается, чувствуя себя еще хуже и думая, не подхватил ли он какую-то заразу. С него станется. Джим проверяет входящие сообщения, и его сердце ухает вниз от вида пустой папки. Но он может разве что попытаться забить и перестать попусту себя накручивать, тем более у него есть обязанности. Джиму ни на секунду нельзя расслабиться, иначе он может не выполнить данное Пайку обещание. Но все мысли об обещаниях и обязанностях моментально улетучиваются из головы, когда он, переодеваясь в форму, видит что-то страшное. Джим не замечает, как рубашка выскальзывает из онемевших пальцев, — он не в силах отвести взгляд от метки, которая из насыщенно черной выцвела до такой блеклой, едва заметной серой, что с трудом можно прочесть давно заученные слова. — Нет, — шепчет Кирк, пытаясь осмыслить происходящее. Метки выцветают, только если человек, которому принадлежат эти слова, умирает. Но это невозможно, потому что соулмейт Джима… его соулмейт… Кирк на дрожащих ногах добирается до консоли и вбивает код от коммуникатора Боунса. Ничего. Он пробует снова, хоть и знает, что это бесполезно, и у него так дрожат руки, что с трудом удается попадать по клавишам. Прикрыв глаза, Джим пытается успокоиться. Сложно сказать, когда он осознал, что Боунс его соулмейт, но сейчас у него нет ни тени сомнений. Это пугает до чертиков. Но он ведь Джеймс Тибериус Кирк, проигрышные сценарии не для него, он отказывается мириться с тем, что МакКоя просто не станет. Поэтому Джим делает глубокий вдох — до конца он не успокаивается, но хотя бы начинает мыслить немного яснее. И вбивает другой код. — Кирк, ты вообще в курсе, который сейчас час? — Ухура! — Джим как никогда счастлив видеть эту напористую ксенолингвистку. Зная ее, он даже не был уверен, что она ответит. — Слушай, прости, что разбудил, но мне нужна твоя помощь. — Я в тысяче световых лет от тебя; чем я вообще могу тебе помочь? — Ухура явно раздражена и выглядит так, словно вот-вот прервет связь. — Мне нужно, чтобы ты проверила, как там Боунс. Кажется, с ним что-то стряслось. На этой фразе он безраздельно завладевает ее вниманием. У Ухуры, может, к Джиму уважения меньше, чем к жвачке на подошве туфель, но с МакКоем она дружит. Кирку это всегда казалось немного несправедливым, но сейчас он рад хотя бы тому, что кто-то, кому небезразлична судьба Леонарда, находится с ним на одной планете. Потому что Джим упорно цепляется за отрицание, отчаянно надеясь, что еще не поздно. — Кирк… — недоверчиво тянет она, но у него нет на это времени. — Пожалуйста, Ухура, — просит он, глядя на нее умоляюще, — я знаю, мы с тобой не в лучших отношениях, и мне все равно, но сейчас, пожалуйста, поверь мне, потому что жизнь Леонарда от этого зависит. Если я ошибся, ты потратишь несколько минут на то, чтобы его проведать, и я очень долго буду извиняться и пообещаю оставить тебя в покое до конца обучения, но если я прав, это может быть его последний шанс. Ухура долго не сводит с него пристального взгляда, но потом кивает до того, как он успевает разразиться еще одной речью. — Хорошо, — тихо бормочет она, — уговорил, Кирк. Схожу проверю. Экран гаснет, и Джим какое-то время все еще смотрит на него, прежде чем ноги совсем отказывают его держать и ему приходится присесть на край кровати. Комната вокруг кружится, и, уронив голову на руки, Кирк пытается дышать вопреки накатывающей на него панике. Как он не понял раньше, что Боунс предназначен ему? Как не осознал, что их дружба выходит за рамки привычной? Болезненная, ужасающая пустота пожирает его изнутри, отбирая место, которое последние два года было занято Боунсом. Там, где раньше гнездилось умиротворение, чувство принадлежности, теперь зияет дыра. Тепло, которое окутывало его, дарило ощущение поддержки и защищенности, сменилось острыми осколками льда, грозящимися вот-вот разорвать его изнутри. Джим взламывает систему и убирает себя из расписания. Это серьезное нарушение, и ему сильно влетит, если поймают — ключевое слово «если». Кирк даже в таком состоянии осознает, что сейчас между ним и способностью выполнять рабочие обязанности лежат световые годы. Поэтому он просто сидит, уронив голову на руки, буравит взглядом метку и силится уловить малейшие изменения. Джим пытается убедить себя в том, что она темнее, чем слова на коленке матери, но сколько ни смотри и ни желай, цвет его метки не меняется. Ровно двадцать шесть минут и двадцать четыре секунды спустя Ухура перезванивает. Он находится на другом конце комнаты, но все равно принимает вызов раньше, чем успевает понять, что стоит на ногах. — Ты был прав. У Джима сердце подскакивает до самого горла и застревает там, перекрывая глотку. На Ухуре нет лица, и одно это кричит о том, что дела плохи. — Пожалуйста…. пожалуйста, скажи, что он не… — Он жив. Но… — она качает головой, глядя на него широко распахнутыми, испуганными глазами. — Он был в вашей ванной, без сознания, едва дышал, повсюду была кровь, — она глубоко и судорожно вздыхает. Джим уверен, что вообще не дышит: — Врачи убеждены, что это денеурианская лихорадка. Похоже, он лечил пациента на прошлой неделе. Ему сделали прививку, но вакцина неэффективна в двух сотых процента случаев. Инкубационный период составляет около недели, а затем резко проявляются симптомы. — А именно.? — Высокая температура, кровь из ушей и носа, припадки… если вовремя не принять меры, исход может быть летальным. Джим так крепко сжимает кулаки, что наверняка останутся кровавые полумесяцы. Всю свою жизнь он стремился к космосу, а сейчас каждой частичкой души жаждал вернуться обратно на Землю, к человеку, который незаметно стал центром его вселенной. — Ты успела? — спрашивает он, удивляясь тому, как легко даются слова. Сначала он узнает наверняка, а уже потом впадет в истерику. — Врачи пока не уверены, — Ухура прикусывает губу, явно и сама волнуясь. — Но я останусь рядом с ним столько, сколько понадобится. Я позабочусь о нем, Джим. Кирк сам не ожидает каким ошеломительным окажется чувство облегчения. Что бы она ни думала, он уважает Ухуру и знает, что ей удастся позаботиться о Боунсе как никому другому. — Спасибо, — говорит он, вкладывая в слова каждую частичку искренности. — Я сообщу, как будут новости, — обещает она и, кивнув, отключается. Тишина, воцарившаяся после ее звонка, душит. Джим не может перестать думать о том, как Боунс страдает, умирая в одиночестве, пока Кирк в тысячах световых лет от него. Он сворачивается в кресле и смотрит на метку, пока она не начинает расплываться перед глазами. Но Джим все равно упорно сверлит ее взглядом, надеясь, что его пропавшая часть вернется. Отвлекается он только на сообщения Ухуры, которые она шлет каждые двадцать минут с одной целью — сказать, что все без изменений. Кирк отчаянно старается не допускать и малейшей мысли о том, что будет, если метка пропадет окончательно. За свою короткую и полную дерьма жизнь он успел многое потерять, но что-то подсказывает ему, что после этого он уже не оправится. Он так глубоко погружается в себя, что даже не сразу замечает, как линии на коже наливаются цветом. Вскочив, Джим бросается к зеркалу, отдав команду включить свет на полную. Под его пристальным взглядом мертвецкий серый медленно вновь становится черным. Консоль сигналит о входящем вызове, и Кирк едва успевает натянуть на себя футболку, прежде чем лицо Ухуры появляется на маленьком экране. — Он выживет, — сходу сообщает она, не скрывая радости в голосе. Джим наваливается на стол, почти сгибаясь под натиском внезапно накатившего облегчения. Мысленно потянувшись, он снова может почувствовать Боунса, в который раз ломая голову над тем, как он мог упустить из виду их связь. — Спасибо, — говорит он, совладав с голосом и подняв глаза на Ухуру. — Спасибо. — Это все ты, Кирк, — отвечает она, качая головой. — Если бы ты тогда не позвонил, его бы не нашли вовремя. Она многозначительно выгибает бровь, и Джим без слов понимает, о чем девушка хочет спросить. — Я просто переволновался, что он долго не выходил на связь, — оправдывается Кирк, и это не то чтобы ложь, но и не полная правда. Ухура все еще смотрит на него с сомнением. — Тем более он же врач. Он всегда должен быть на связи. Вряд ли Джим ее убедил, но Ухура все равно предпочитает не давить. — Я скажу ему, чтобы он перезвонил как только сможет, — говорит она. Наверное, по нему видно, насколько сильно он хочет сейчас быть там, рядом с ним, потому что Кирк еще никогда не замечал в ее глазах столько сочувствия. — Хорошо. Спасибо. — Пожалуйста. И ты меня все еще бесишь. Впервые с тех пор, как начался весь этот кошмар, Джим едва заметно улыбается. — Принято к сведению… Лесли? — шутит он, усмехаясь чуть шире, когда Ухура закатывает глаза в ответ на очередную попытку угадать ее имя. — Конец связи. Вместе с экраном гаснет и его улыбка. Едва добравшись до кровати, он падает на нее, чувствуя, как его всего трясет от пережитого за последние несколько часов напряжения. Джим снова стягивает футболку и просто смотрит на метку, что все еще медленно, но уверенно чернеет. С благоговейным трепетом он касается ее кончиками пальцев и прикрывает глаза, когда та отзывается теплом. Что за беспросветный пиздец. Боунсу не нужна связь. Кирк это прекрасно понимает, лучше, чем когда-либо, потому что МакКой знал, что они соулмейты, по крайней мере год и не сказал ни слова. Он все еще держит свою метку в секрете, словно… стыдится. Ну, Джим, наверное, заслужил. Он бы тоже не хотел быть своим соулмейтом. Леонарду надо спасибо сказать за то, что хотя бы остался его другом. Учитывая опыт прошлых отношений МакКоя, тот вполне мог сбежать как можно быстрее и как можно дальше. Теперь Джим тоже в курсе, а значит, Леонарда никак нельзя отпускать. После ухода Рут Кирк думал, что ему хотя бы больше нечего терять. Он уже пережил разрыв с соулмейтом — хуже ведь быть не может, да? Но если их разрыв причинил ему столько боли даже без связи, то что будет, если от него отвернется Боунс? Ему сложно представить, но он знает наверняка, что будет невыносимо. Может, это и малодушно с его стороны, но Джим не готов проходить через такую агонию. Они с МакКоем прекрасно ладят, и если ради этого нужно не обращать внимания на то, что по мнению вселенной они предназначены друг другу — да будет так.

*****

Леонард, наверное, до чертиков перепугал Джима, раз с момента его пробуждения не прошло и дня, чтобы Кирк не позвонил. Боунс сразу замечает, что Джим пытается делать вид, будто так и задумано, но неприкрытое облегчение в его глазах, стоит МакКою ответить на звонок, выдает парня с головой. Боунс старается не обращать внимания на взгляды, которые бросает на него Нийота, когда такие звонки попадают на ее визиты, но эта девушка мастер в безмолвном общении. Они дружат с тех пор, как Ухура притащила свою соседку по комнате лечиться от не самого приятного венерического заболевания, и Леонард знает, что Нийота тоже за него переживала, поэтому пытается не злиться на нее лишний раз. Тем не менее МакКой счастлив, когда его выписывают из больницы и он наконец-то может спрятаться от пугающе пронизывающего взгляда Ухуры. Лето все тянется, и в день прибытия Джима в космопорт на Земле Леонард объявляется там на полчаса раньше. И все равно он не готов к волне эмоций, что захлестывает его, когда он замечает Кирка на выходе из шаттла. Боунс скучал по этому идиоту, скучал так сильно, как это только возможно. Видеть его снова — словно опять научиться дышать, хотя МакКой даже не замечал, что задыхается. Джим, кажется, испытывает нечто похожее, потому что он застывает на месте, увидев МакКоя, и их связь (Боунс готов поклясться, что она стала сильнее с тех пор, как он чуть не умер) пульсирует радостью и облегчением. Кирк срывается с места, и у Боунса есть не больше секунды, чтобы подготовиться, прежде чем его друг врезается в него, обхватывая словно осьминог. — Я тоже рад тебя видеть, Джим, — смеется Леонард, похлопывая его по спине. Господи, как же хорошо снова держать соулмейта в объятиях. Кирк еще минутку так и стоит, хотя МакКою все равно кажется, что он слишком быстро отстраняется, а затем, окинув доктора критичным взглядом, хмурится. — Давай, — говорит он, подхватывая Боунса за руку и утаскивая за собой к выходу из ангара, — поведу тебя на ужин. Выглядишь так, словно тебе нужно в день есть раз пять. — Хорошо, что ты хочешь быть капитаном, а не диетологом, — отвечает Леонард, пытаясь отвлечь себя от мысли, что это точно не свидание, а хотелось бы. И так начинается их третий год в Академии.

*****

После летних происшествий все меняется. Не радикально, но заметно, как минимум для Джима. Он все больше на одной волне с Боунсом и может почувствовать его настроение, даже если они в разных комнатах. Кирк теперь знает, когда оставить МакКою выпивки, потому что у него слишком тяжелая смена, и когда можно быть самим собой, не раздражая Леонарда. Джиму теперь так спокойно, ведь он может в любой момент дотянуться до Боунса и почувствовать его пусть слабое, но ощутимое постоянное присутствие. Когда Кирк зол или обижен, он находит душевное равновесие через их связь. Когда уверенность отказывает ему и он в который раз кажется всюду лишним, Кирк черпает силы у Боунса. Но неважно, как много он получает от этой близости, Джим все равно хочет большего. Словно к груди привязали канат и кто-то на другом конце тянет его к Боунсу. И чем сложнее Кирку становится игнорировать их связь, тем сильнее он уверяется в том, что сделал правильный выбор. Ему страшно от того, как он вовлечен, как глубоко его существо переплетено с МакКоем. Джиму едва удается удерживать их отношения в равновесии, и он боится, что стоит ему расслабиться, нырнуть с головой, как он потеряет себя. Или, что еще хуже, Боунса. Поэтому Джим все чаще ищет физического удовольствия. В чем ему немало помогают зародившиеся отношения с Гэйлой, которая не только умная, веселая и до чертиков сексуальная, но еще и понимает, что Джим ей может и не может дать, и не имеет ничего против. Она знает — ей нет места в его сердце, и, приняв этот факт как данность, получает в лице Кирка друга, что, кажется, устраивает ее куда больше. Вишенкой на торте становится то, что у орионцев нет меток. Вся эта суета с предназначениями их забавляет, и они не грешат слепой верой в судьбу, в отличие от землян. Поэтому Гэйла не расспрашивает Кирка о его соулмейте и ни слова не говорит по поводу метки у него на груди, когда Джим наконец-то чувствует себя достаточно уверенно, чтобы снять футболку во время секса. А еще она не прикасается к знаку, за что Кирк ей очень благодарен, хотя не совсем понимает почему. Это не идеальное решение, но у Джима оно срабатывает. Должно сработать.

*****

Несмотря на то, что Леонард никогда даже не задумывался о командирском звании и капитанское кресло ему светит, только если все остальные на борту умрут или будут полностью недееспособны, МакКой все равно соглашается войти в состав команды Джима для теста Кобаяши Мару. Он убеждает себя в том, что это неплохой опыт, который даст ему поближе познакомиться с тонкостями управления кораблем, а не только медицинским отделением, чтобы не казалось, будто он у Кирка на побегушках. Хотя, по правде говоря, Боунс уже давно готов пойти почти на все ради Джима, при этом не отбрасывая привычную маску ворчуна. И именно потому что он в команде Кирка, он своими глазами видит насколько этот тест на самом деле ужасен. МакКой чувствует, как привычная бравада Джима сменяется раздраженным волнением, когда на каждое его действие находится новая проблема, а затем подавленной паникой, когда системы начинают отказывать. Консоль Леонарда взрывается прямо перед его лицом, и он, пав жертвой симуляции, сползает на пол под дождем безвредных искр от приборной панели. Чужой ужас терзает Боунса изнутри по мере того, как все больше членов экипажа выбывает, но Джим упорно продолжает скупо раздавать приказы, пока не остается никого, кто бы мог ему ответить. Свет гаснет, сигнализируя об уничтожении корабля. В воцарившейся тишине Леонард чувствует бушующий хаос эмоций Джима, давящий на него. Кирк испуган, зол на собственный страх, раздосадован этой злостью и полон жгучего стыда из-за вынужденного поражения. Но когда Леонард, повернувшись, поднимает на него глаза, Джим смотрит прямо перед собой с абсолютно пустым выражением лица. А затем он молча встает и выходит. Мысленно чертыхаясь, МакКой вскакивает с пола и спешит за ним, маневрируя между другими кадетами, которые тоже поднимаются и отряхиваются. Он догоняет Джима на выходе из центра симуляций и хватает за плечо, чтобы остановить. Кирк на него даже не смотрит. — Джим… — Не начинай, Боунс… — грубо обрывает его Кирк, и хотя МакКой знает, что тот зол не на него, ему все равно больно. — Нечего обсуждать. — Ты не виноват, — уперто продолжает доктор, — все его заваливают. Джим наконец-то поднимает на него глаза, которые тут же наполняются болью, стоит ему увидеть покрытые копотью щеки и взлохмаченные волосы МакКоя. Одной рукой Кирк тянется поправить выбившуюся прядь, и Леонард задерживает дыхание, когда прикосновение плавно перетекает в ласку и ладонь Джима скользит вниз, останавливаясь на щеке. — Я должен быть лучше, чем все, — мягко говорит он, — когда на кону стоит твоя жизнь. Джим отворачивается и уходит, а МакКой совершенно забывает как двигаться и не поспевает за ним.

*****

Кирк упорно скрывает от Боунса, как сильно он нервничает перед третьей попыткой пройти тест. Его соулмейт явно чувствовал всю горечь поражения после первого раза и всепоглощающую ярость после второго, поэтому он не хочет, чтобы МакКой волновался еще больше. Даже Джим с огромным трудом пережил две смерти Леонарда, пусть и в симуляции, и вряд ли сможет выдержать третью. Это было настолько больно, что он почти отказался от идеи просить Боунса присоединиться к его команде в очередной раз. Но теперь он действительно уверен в своем плане, и как тут не поделиться с другом радостью от будущего триумфа после череды неудач. Джим докажет, что сможет защитить Боунса в необъятной пустоте космоса. Он уверен, у него несомненно получится. Вот только сейчас у него в животе стая бабочек порхает в безумном хороводе. Поэтому он использует один из самых любимых методов расслабиться, чему Гэйла только рада. Увы, лишь до тех пор пока не возвращается ее соседка. Из своего ненадежного укрытия под кроватью Джим отчетливо различает метку на боку Ухуры, которая обвивает практически все ее тело. Надпись явно сделана на вулканском, но он никак не может ее перевести. Впрочем, налитая цветом метка выглядит необычайно привлекательно, странно, что Джим изначально удивился при виде нее. Даже такие неистово независимые и, откровенно говоря, колючие люди заслуживают обрести пару. Кирк подчистую забывает о собственной метке, возмущенно выскакивая из-под кровати, заслышав, как Ухура называет его сопелкой. А к тому времени, когда до него доходит насколько на нем мало одежды, становится уже поздно. По тому, как сужаются ее глаза, Джим сразу понимает, что она увидела знак, и неосознанно напрягается, ожидая хлесткого комментария. Но Ухура только качает головой и бормочет: — Я так и знала. — Что? — Поговори с ним, придурок, — отрезает Ухура, бросая ему одежду. — Боже, вы действительно созданы друг для друга. Она захлопывает двери прямо перед его носом, прежде чем Кирк успевает спросить о чем она вообще. А затем до него доходит. Ухура летела в Академию на одном шаттле с ними. Она должна была слышать их первые слова друг к другу. — Все сложно! — кричит он через дверь. — Жизнь вообще штука сложная! — доносится в ответ, и Кирк сразу же представляет, как Ухура вскидывает руки в воздух. — Отрасти себе яйца и разберись! — Сама разберись! Честно говоря, это не лучшая его реплика, на которую он не получает никакой реакции, разве что косой взгляд от мимо проходящего кадета. Скорее вызванный тем, что Джим стоит в коридоре в одних трусах, а не тем, что он кричал как маленькая девочка. Господи. Может, ему действительно нужно поговорить с Боунсом. Когда Кирк возвращается домой, то МакКоя нигде нет. Что объяснимо — скорее всего он думал, что Джим приедет нескоро. Так что Кирк остается неудовлетворенным да еще и без компании лучшего друга, на которого можно было бы отвлечься. Тем не менее, он уверен в том, что не важно, сколько Боунс будет брюзжать, он обязательно придет на завтрашнее испытание. Так и выходит. Джим ощущает гордость МакКоя за его победу над тестом, хоть тот и скрывается за ворчанием и закатанными глазами. И в этот момент Кирк чувствует себя как никогда непобедимым. Но оказывается, что на все может найтись своя управа, и во время слушания Джим умудряется стоять с выпрямленной спиной и высоко поднятой головой только благодаря тому, что Боунс замирает за ним молчаливой поддержкой. И даже это у него забирают, когда МакКоя приписывают к Энтерпрайзу, а Кирк остается на поверхности. Самое сложное решение в жизни Кирка — пожать на прощание руку Боунса и отпустить, молча смотреть, как его соулмейт, развернувшись, в одиночку отправляется в неизвестность навстречу возможной опасности. Еще никогда Джим не чувствовал себя настолько неправильно, и ему приходится силой сохранять спокойствие, несмотря на то, что какая-то неотъемлемая часть него словно разрывается на куски.

*****

С тяжелым сердцем Леонард уходит все дальше, тщетно пытаясь выбросить из головы видение опустошенного, морально разбитого Кирка. МакКой словно живет не своей жизнью, направляясь в космос, пока Джим, в буквальном смысле этого слова, привязан к земле. Хотя Боунс всегда представлял себе, что они вместе с Кирком направятся к необъятным просторам. Леонард так далеко зашел только благодаря одной этой мысли. Метка на руке дергает болью, их связь мучительно пульсирует, и МакКой, вздохнув, останавливается. И кого он пытается надуть? Метнувшись обратно, Леонард хватает вторую половинку своей души за руку и, бросив: «Давай за мной», тянет его в сторону.

*****

Джим не понаслышке знает о страхе, ужасе и печали, но до встречи с Неро ему еще никогда не доводилось испытывать все эти чувства одновременно и в такой мере. Он на чистом адреналине и общем ощущении крайней экстренности ситуаций переживает рискованный прыжок с буровой платформы с Сулу, непостижимое уничтожение Вулкана, ссылку на безлюдную планету и встречу с тревожащим кусочком будущего, которого у него никогда не будет, избегает смерти на борту Нарады с десяток раз и, сцепив зубы, вырывается из хватки черной дыры. На несколько часов он отдается пьянящему облегчению и триумфу, пока лишенный варп-ядра Энтерпрайз по инерции медленно движется к Земле. Но чувство гордости за успешно выполненный капитанский долг, спасение наставника и месть за отца не может длиться вечно. Джим своими глазами видел истребление народа, как черная дыра поглотила миллиарды невинных людей вместе с останками кораблей, на которых служили его однокурсники, друзья — все, кто был беспощадно убит ромуланцами в качестве расплаты. Он был в шаге от того, чтобы увидеть, как та же участь постигает Землю, как все его усилия спасти родную планету заканчиваются ничем. Кирк вцепляется в подлокотники капитанского кресла, отчаянно пытаясь держать себя в руках. Долгие годы он хотел оказаться на этом месте, но точно не такой ценой. Джим волнуется за предыдущего капитана: когда он передавал его под опеку Боунса, Пайк выглядел неважно. Но сейчас он в самых надежных руках, поэтому Кирку остается только ждать. В чем Джим не был силен даже при лучших обстоятельствах. Кирк запрашивает текущие отчеты, чтобы отвлечься, но волнение и усталость все равно берут свое. А затем на него обрушивается волна настолько сокрушительного истощения, которое явно испытывает не он один. И внезапно он уже больше не может оставаться на месте, сдерживать вал, что вот-вот накроет с головой. Джим передает командование кораблем Споку и уходит с мостика, позволяя ногам самим нести его в нужном направлении. В разрушенном медотсеке тихо по сравнению с тем хаосом, что творился здесь раньше. Почти все койки заняты либо ранеными членами команды, либо выжившими вулканцами. Сюда не добралась эйфория от победы над ромуланцами и побега от сингулярности, вызванной красной материей, и Джим теряет последние остатки сил при виде того, чего им это все стоило. Но он здесь ради одного-единственного человека, которого находит в считанные секунды — Боунс, одетый в медицинскую форму, стоит, прислонившись спиной к стене, у входа в главный операционный отсек. Изнеможение глубоко въелось в каждую черточку и изгиб так знакомого Кирку тела, и на секунду у новоиспеченного капитана все внутри сжимается от страха. Но, возможно, почувствовав его присутствие, Боунс поднимает глаза и растягивает губы в ничтожной пародии на улыбку, хотя Джиму и этого достаточно. — С ним все будет в порядке, — уверяет его МакКой, отталкиваясь от стены. От взгляда Кирка не скрывается то, как Леонард при этом оступается. — Это была одна из самых сложных операций на позвоночнике, что мне доводилось проводить, но, думаю, я справился. — Спасибо, — благодарит его Кирк, но Боунс отмахивается. — Я ему тоже многим обязан, Джим. К уставшему выражению лица доктора примешивается еще и боль, когда он окидывает Кирка более пристальным взглядом. Кончиками пальцев МакКой почти касается синяков на шее Джима, там, где их в слепой ярости оставил Спок, и по их связи проносится укол вины. — Прости, — шепчет Леонард, — я не вмешался. Ни разу, когда он… — Ты только-только стал главным врачом, Боунс, — прерывает его Джим, не в силах выдержать стыд и раскаяния, доносящиеся от соулмейта. — В худших условиях из всех возможных. Ты нес ответственность за каждого члена экипажа перед капитаном корабля, и им был не я. Ты был нужен здесь, тебе пришлось бы бросить на произвол судьбы сотни людей, если бы ты взбунтовался вслед за мной. И не думай, что я не видел, как ты держал руку в кармане, когда Спок выбивал из меня дух. Я знаю, ты был в шаге от того, чтобы насильно его усыпить. — Как и я знаю, что ты бы не стал просто так нарываться, но это не отменяет того факта, что он мог убить тебя, пока я там стоял и ничего не делал. — Эй, — Джим хватает Боунса за плечи, надеясь этим подкрепить свои слова, — ты рискнул всем, чтобы провести меня на борт. Если ты думаешь, что я испытываю хоть что-то помимо благодарности, подумай еще раз. МакКой качает головой, но ничего не говорит. Вместо этого он оглядывается, скорее всего в поисках биокровати, и теперь настает очередь Кирка отрицательно качать головой. — Боунс, пожалуйста, давай уйдем отсюда? — упрашивает он. — Ты уже несколько часов как должен был сдать смену, а мне нужно… мне нужно… После всего случившегося, Джим не знает, как облечь в слова то, что ему нужно. А МакКой только кивает, хватает аптечку и выводит Кирка из переполненного медотсека в опустошенный коридор. Затем они направляются к каюте Боунса — раз уж тот официально причислен к экипажу корабля, — хотя до этого ни разу там не были. Зайдя внутрь, Боунс мягко подталкивает Джима к кровати и открывает аптечку. И хотя у Кирка болит все, что только можно, он забирает трикодер до того, как МакКой успевает включить режим доктора, и откладывает его в сторону. — Не нужно надо мной сейчас трястись, — тихо произносит он. Леонард смотрит на него так, словно хочет возразить, но в итоге только вздыхает. — Тогда что тебе нужно, Джим? — почти шепотом, моляще спрашивает МакКой, глядя на друга открытым, растерявшим из-за горя и усталости едва ли не все заслоны взглядом. — Я думаю… думаю, я просто хочу обнять и чтобы меня обняли в ответ, Боунс, — Кирк тянется к нему, цепляясь за рукав. На мгновение его соулмейт замирает молчаливой статуей. Затем очередной заслон поддается, и МакКой согласно кивает. Джим скидывает ботинки и отодвигается к дальнему краю кровати, освобождая место для Леонарда. Чтобы несколько секунд спустя оказаться в его объятиях и, судорожно за него цепляясь, наконец-то позволить себе осознать все, что случилось за последние двадцать четыре часа. Так много людей погибло. И друзей, и незнакомцев — всех не стало. И их могло быть больше, если бы Джим совершил хотя бы малейшую оплошность, принял одно неверное решение. Сегодня он игрался с судьбами миллиардов, и значимость произошедшего грозится вот-вот проглотить его целиком. Они оба не произносят ни слова: Боунс гладит Кирка по голове, пока тот, дрожа, судорожно пытается дышать, сосредотачиваясь на чувстве защищенности от близости с соулмейтом. И совершенно не замечает, куда скользит его рука, пока МакКой вдруг не втягивает порывисто воздух. — Джим… Только тогда до Кирка доходит, что его ладонь неосознанно закралась Боунсу под рукав, и пальцы сами по себе нашли метку, которую Джим никогда не видел, но точно знает, что она там — его тело инстинктивно потянулось к ней в поисках близости со своей парой. И Кирк больше не в силах притворяться. — Хотя бы раз, Боунс, — умоляет он. — Я знаю, я тебе такой не нужен, но прямо сейчас ты единственное, что помогает мне держаться. Клянусь, завтра я снова буду притворяться, что мой мир не крутится вокруг тебя, но… МакКой обрывает его на полуслове нежным прикосновением губ. Их поцелуй длится всего лишь какую-то секунду, но этого достаточно, чтобы у Джима перехватило дыхание, а по всему телу прошлась волна тепла. Кирк не может отвести взгляда от Леонарда, тот смотрит в ответ с испуганным удивлением, которое не до конца скрывает боль на дне его глаз. — Конечно ты мне нужен, придурок, — отвечает МакКой, замирая, как натянутая струна. — Разве ты не знаешь, что мой мир тоже крутится вокруг тебя? Но это… — он невесомо касается его руки, которая все так же обхватывает метку. — Предупреждающий знак, помнишь? Близко не подходить: опасно для жизни. Джим все еще летает в облаках после поцелуя, но сказанное Боунсом быстро возвращает его на землю. Чуть отодвинувшись, он поудобнее перехватывает запястье МакКоя и, задрав рукав, впервые смотрит на метку соулмейта. Джим знает, что увидит свой налитый черным цветом знак, выведенный неряшливым почерком, но при взгляде на него все равно дух захватывает и тело затапливает какое-то непередаваемое чувство. Очерчивая пальцем контуры метки, Кирк посылает волну мурашек по коже Боунса, но останавливается на последнем слове. — Надежны, — произносит он вслух. Пересекшись взглядом с обеспокоенным МакКоем, Джим слабо, но искренне улыбается: — как и ты для меня, Боунс. Ты моя надежная защита, мое укрытие, моя поддержка. Тебе одному я доверяю больше, чем кому-либо, даже себе. Ты дом, которого у меня никогда не было. Так что если ты этого хочешь… — Кирк глубоко вздыхает, едва смея надеяться, но в то же время так отчаянно желая. — Если ты готов быть со мной, то не сдерживайся, если вдруг считаешь, что я не буду рад принять все, что ты захочешь мне дать. Боунс молча заключает лицо Джима в ладони. Они неотрывно смотрят друг на друга, и Кирк чувствует, как через связь до него доносятся надежда и страстное желание, приправленные страхом и неуверенностью. — Будет больно, — шепчет Боунс. — Мы причиним друг другу только боль, Джим. — Может быть, — признает Кирк, накрывая ладони МакКоя своими и тесно переплетая их пальцы. — Иногда. Но мы же сможем исцелить нанесенные раны. Я тебя знаю, Боунс. Все твои мрачные секреты, за которые я тебя и полюбил. Не нужно волноваться о том, что ты меня как-то оттолкнешь; что бы ты ни сделал, я от тебя не отвернусь. И если ты чувствуешь то же самое, то… наверное, нам не стоит таким разбрасываться. Еще какое-то мгновение МакКой всматривается в Джима, а потом, подавшись вперед, снова целует. На этот раз куда глубже, жарче, и Кирк, прижимаясь к Боунсу, чувствует, как сердце в груди бьется все быстрее. Каждая его частичка ликует от того, как близко он к своей паре, но при этом все равно жаждет большего. — Я тоже самое могу сказать о тебе, — выдыхает МакКой, прервав поцелуй. Они не отодвигаются далеко, соприкасаясь лбами, и Леонард не отрывает глаз, на дне которых все так же плещется сомнение, от Кирка. — Я бы за тобой пошел на край света, Джим. Но ты же не веришь в соулмейтов. — Не верил, — соглашается Кирк. — Может, я все еще не верю в то, что каждому предназначен соулмейт. Но я влюбился в тебя не потому, что мы связаны, Боунс. Я полюбил тебя за то, кем ты являешься. На этих словах ему наконец-то удается достучаться до Леонарда. Кирк чувствует бурю эмоций, пронесшуюся через МакКоя, когда он осознает, что они оба хотят одного и того же, и все, чего они так жаждали, прямо перед ними — протяни руку и возьми. Джим улыбается, но мимолетно, потому что его снова втягивают в поцелуй. Они целуются сладко, нежно, но все так же страстно, выплескивая все эмоции, что так долго копились внутри. Джим полностью отдается ощущению, впитывая жар от прикосновений Боунса, избавляясь от усталости и груза ответственности, что вот-вот грозился сломить его. И пытается прижаться еще ближе, чувствуя, как сердце тянет его к своей половинке. Внезапно Леонард, выдохнув, пораженно дергается, и Джим отодвигается на считанные миллиметры, вопросительно глядя на Боунса. Тот только качает головой и молча кивает на свою кисть, по которой Кирк неосознанно водил пальцами. — Давай я покажу каково это. МакКой отнимает руки и, отстранившись, хватается за край рубашки Джима. Тот сразу же напрягается, но Боунс не спешит, дав Джиму время расслабиться. Впрочем, Кирк достаточно быстро успокаивается, — он не шутил про доверие. Наконец Леонард аккуратно стягивает с него рубашку, отбрасывает ее в сторону и находит взглядом метку. Щеки Боунса быстро покрываются румянцем. — Я, эм, прости за… — Не извиняйся, — улыбаясь, прерывает его Джим и качает головой: — наша первая встреча… Я ее ни на что не променял бы. Именно она нас свела. — Да. На его памяти Боунс еще никогда не любовался кем-то, и Джим с трудом справляется с осознанием того, что МакКой так смотрит именно на него. На этот раз Кирк утягивает Леонарда в поцелуй, который почти тут же прерывает, пораженно выдохнув от неведомого, но в то же время такого знакомого чувства, прокатившегося по телу. Джим словно купается в лучах солнца после вечности, проведенной под землей, когда даже забываешь, как выглядит небо. Их связь, которую он лелеял годами, крепнет, наполняет его любовью Боунса. Это всеобъемлюще, ужасающе и потрясающе. — Ох, — выдыхает он, опуская взгляд на руку Леонарда, накрывшую метку на груди. МакКой отвечает ему перекошенной улыбкой. — Ты тоже почувствовал.? — Конечно, — Боунс отводит руку в сторону, чтобы удобнее было склониться, и прижимается губами к метке — Джим сам не замечает, как закрывает глаза. Слишком много всего, слишком много волн эмоций, что того и гляди камня на камне от него не оставят, но Кирк не променял бы этот момент ни на какие сокровища мира. Раз простое прикосновение зажигает такую искру… — Боунс? — Джим с трудом ловит воздух. Это все, на что его хватает, но МакКой, и так поняв о чем он, отодвигается и окидывает Кирка тяжелым, потемневшим взглядом. — Ты уверен? — тихо спрашивает он. Джим проворно стягивает с Боунса рубашку. Очень несправедливо, что за три года совместной жизни с ним, Кирк ни разу не видел его обнаженным. Он упускал такой охуенный вид. Он скользит рукой вдоль торса и останавливается напротив сердца, которое бьется в том же ритме, что и у Джима. Наклонившись вперед и почти касаясь губами нежной кожи, Кирк шепчет Боунсу на ухо: — Точно-точно. Большего МакКою и не надо, и вскоре они оба лихорадочно начинают избавляться от остатков одежды. Джим гладит каждый сантиметр кожи, до которого может дотянуться, все еще слабо веря в то, что после, кажется, целой вечности, это все — его, Боунс теперь целиком принадлежит ему. Еще никогда Кирк не желал кого-то так сильно, вплоть до того, чтобы неосознанно хныкнуть, когда Боунс, откатившись от него, перегибается через край кровати. Но затем раздается щелчок открывшейся аптечки, и МакКой возвращается к Джиму с маленьким флакончиком в руке. Боунс медленно растягивает Кирка, боготворя его пылающую кожу россыпью поцелуев. Он не обделяет вниманием и метку на груди, и Джим едва находит в себе силы дышать, проваливаясь в безжалостную пучину ощущений. Ещё чуть-чуть — и будет слишком много всего, но они не переходят черту, потому что знают все свои грани так точно и естественно. Поэтому Кирк не чувствует себя переполненным, наоборот, он хочет еще. И Боунс ему в этом не отказывает. Когда Джиму уже кажется, что еще немного и его разорвет от желания, МакКой наконец-то входит в него. Они оба судорожно выдыхают, неготовые к взрыву сверхновой вокруг них, когда связь вспыхивает с неистовством, которое превосходит все, что они чувствовали до этого момента. Они медленно приходят в себя, восстанавливая дыхание, и Боунс утыкается Джиму в изгиб плеча. Последние преграды, которые Кирк бережно возводил всю свою жизнь, падают, когда они с Леонардом начинают двигаться в унисон, хотя на заднем плане пульсирует мысль, что он должен быть в ужасе. Все его инстинкты должны вопить о побеге, о том, что нужно защищаться от слабости, к которой приводит такая необходимость в ком-то, такая яростная и всепоглощающая любовь. Но Боунс не прекращает шептать ему на ухо тихие обещания, и Джим еще никогда не чувствовал себя таким защищенным. Потому что каждым закоулком своей разделенной души он понимает, что МакКой любит его точно так же. И когда они оба достигают разрядки, после которой их жизнь уже никогда не будет прежней, у Джима и мысли не возникает о побеге.