Выход на поклон

      Дрожащие пальцы быстро стучат по экрану, размазывая по нему три небольшие алые капли крови. Деку кусает губу и задыхается, хватаясь руками за собственную одежду, словно это могло как-то помочь восстановить дыхание. Изуку берется за горло свободной рукой, затем вписается железной хваткой в собственную грудь, сминая в кулак одежду и больно царапая кожу. От паники Изуку едва не роняет телефон. Из динамика послышались гудки.       Гудок. Еще один. Еще. После четвертого из динамика смартфона послышался обеспокоенный голос Тодороки: — Деку? Зайчонок, ты в порядке? Именно этот голос с легкой хрипцой заставил Мидорию судорожно вдохнуть воздух ртом и прекратить задыхаться.       — Что-то случилось? — этот вопрос вывел Изуку из минутного оцепенения и безжалостно бросил былую в пучину отчаяния, с каким Мидория и звонил Тодороки. Ком подступил к горлу, не давая произнести хотя бы слово, а слезы предательски навернулись на глаза, делая так, что красочный пейзаж милых обоев в цветочек сливался в одну большую отвратительную картину сумасшедшего художника-абстракциониста.       — Не молчи, пожалуйста, — умоляюще шепчет Тодороки, закрывая динамик ладонью так, чтобы не мешать работать своим коллегам спонтанными телефонными разговорами.       — Да, Тодороки, случилось — дрожащим голосом пролепетал Мидория, обхватывая обеими руками смартфон и прижимая его к щеке так сильно, словно от этого зависела его жизнь. — И мне нужно кое-что тебе рассказать. Шото судорожно вздыхает в трубку. Деку трудно было понять, сделал ли его бойфренд это от наскучивших ему событий или от того, что старался привести себя в чувства от осознания того, что вот-вот случится что-то плохое. Тодороки не был привержником «шестого чувства», однако сегодня он едва ли не задохнулся от переполневшего его плохого предчувствия, как только увидел звонок от Мидории.       — Солнце, ты сейчас где? — суровый голос вопросил из динамика.       — Это не так важно, Шото, понимаешь, —Изуку пытается сглотнуть навязчивый ком, но тот иглами впивается ему в горло с пущей колющей болью, заставляя слезы катится ручьём по щекам, густо усыпанным веснушками.       — Это важно! — внезапно рявкнул в телефон Тодороки. Он не злился на Мидорию, нет, ничуть, — ему было страшно. Безумно страшно за жизнь своего мальчика, за любимого человека, за самое прекрасное создание на свете. Деку замолк, опуская глаза и, сомкнув ресницы, вздохнул, так ничего и не ответив. А, раскрыв глаза, он увидел, как капельки слез с его щек изредка падают за запястье правой руки, которую он разместил у себя на колене, больно вцепившись пальцами в одежду и кожу. Соленые капельки падали на свежие раны и мгновенное смешивались с кровью, больно щиплясь и становясь уже не прозрачными, а бледно-алыми. Изуку инстинктивно вздрогнул, а к горлу подступила тошнота. Он не переносил избыток крови, а сейчас с его запястий капало отвратительно много крови, разбиваясь на тысячу капель об кафель, усеивая недавно положенную голубую плитку в ванной теплыми, темно-красными брызгами.       — Пожалуйста, — умоляюще прошептал в трубку Тодороки, заставляя Мидорию залиться горячими слезами.       — Я дома, Шото, и мне так плохо. Из динамика в уши Деку ударил резкий шипящий звук. Тодороки побежал. Изуку знал, что от конторы, где работал Шото, до их дома дорога довольно большая. Поэтому, ему просто нужно было набраться смелости, чтобы начать свой финальный рассказ.       — Котенок, ты только не волнуйся, — сквозь тяжелое дыхание просит Тодороки, крепко сжимая телефон. Сейчас он должен быть сильным. Если он даст слабину, даст волю своим эмоциям в данный момент — Деку может натворить глупостей.       — Понимаешь, это чувство грызет меня изнутри уже так долго, — шепчет Изуку, вновь беря телефон в обе руки и прислоняясь к холодной стенке. От этого по спине Мидории пошли неприятные мурашки, а сам он неконтролируемо задрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от предстоящего. — Я люблю тебя, Тодороки, очень сильно люблю, поэтому ощущаю себя обузой. Шото с трудом молчал, держа в голове единственную мысль: если он перебьет восклицаниями своего парня Деку — это может плохо закончиться для них двоих, в особенности для Мидории. Поэтому Тодороки просто бежит, задевая прохожих, безрассудно перебегает дорогу, едва не кидаясь под встречные машины.       — Глядя на тебя, усердно работающего и имеющего цель в жизни, мне стыдно смотреть в глаза своему отражению, — он трясется, вжимаясь в стенку так, словно это была его последняя надежда. Но надежды больше не было.       — Деку, послушай, — по звукам из динамика Тодороки остановился на перекрестке, задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, параллельно стараясь успокоить любимого, самого любимого на свете человека, который вот-вот хотел что-то с собой сделать.       — Нет, я знаю что ты скажешь, — хрипит кудрявый мальчишка, давясь слезами и собственным приглушенным криком. — Ты скажешь, что я отличный, прекрасный, чудесный, самый лучший в мире, но это не так! — Изуку едва не роняет из рук телефон. В последний момент схватив его и вновь поднеся к уху. Недолго помолчав (хотя, для Тодороки это молчание казалось сущей вечностью), Деку вдруг хрипло, совсем тихо продолжил: — Я не поступил в университет, не окончил школу с золотой медалью, потерял всех своих друзей из-за того, что был мудаком. Я не умею ничего — ни рисовать, ни вышивать, ни фотографировать, писать, играть на фортепиано — ничего! Изуку стиснул зубы, зажмурил глаза, будто впервые ему приходилось так долго, не отрицая, признавать факт ненависти к себе. Затем Мидория выпалил на одном дыхании: — Я бездарность каких презирал раньше. Никто, пустышка, ноль, обуза, — он мог перечислять вечно ненавистно направленные в свою сторону обидные слова, но почему-то оборвался на полуслове «никчемный» и замолчал Динамик смартфона вновь зажумел противно и совсем непонятно. Шото снова бежит, не чувствуя ног. Деку глядит на свое отражение в зеркале напротив. Отражение мельком смотрит на него в ответ, в точности повторяя дерганные движения парня. Юноша хватается за свои кудрявые волосы и утопает пальцами в их объеме. в этот момент тошнота подступила к его горлу. Ему стало противно смотреть себе в глаза, противно от своего лица, жестов, вдохов и выдохов. В мыслях промелькнуло почти мимолетное желание схватить острый кухонный нож и изуродовать себе лицо. «Хотя, куда уж еще омерзительнее, чем ты сейчас есть» — он мысленно саркастично отзывается о своей внешности и спешит отвернуться, чтобы навязчивые мысли о ноже в сочетании с его мордашкой не всплыли вновь.       — Я не тот, кто тебе нужен, Шото. Я — игрушка для забав, никчемное существо, которое живет за твой счет и это невыносимо для меня. Ты заслуживаешь лучшего. Со мной игрались, меня использовали, сделали из меня куклу, бесчувственную пустышку внутри и снаружи. Игрушку в отношения, игрушку для секса и забав, игрушку для чувств, для унижений. Но ты в отличие от них всех так добр ко мне почему-то, — пару секунд Мидория обдумывает свои дальнейшие слова. Он совсем не был готов сказать такие вещи, раньше с Тодороки они не обсуждали это. Шото открывает рот, чтобы что-то сказать, но Изуку внезапно добавляет дрожащим голосом фразу так, будто бы он с трудом сдерживается, чтобы не перейти на отчаянный крик:       — Тебе не нужна сломанная, использованная игрушка. Не нужна гора проблем, ментальных заболеваний! — он опускается на колени, на холодный пол перед зеркалом, зажатый между стеной и ванной.       — Мне нужен ты и только ты, почему ты не понимаешь?! — Тодороки отчаянно кричит в телефонную трубку не обращая внимание ни на сигналящие ему машины, ни на оборачивающихся прохожих, ни на то, что его начальник звонит ему уже в седьмой раз, ведь Шото сбежал с работы без предупреждения.       — Не понимаю, — удрученно говорит Деку, вздыхает. Его исповедь заходит на последний оборот жизни. От осознания этого у него закружилась голова и Изуку пошатнулся, с трудом удержавшись на ногах: — Полушай, Тодороки, я люблю тебя больше жизни и желаю тебе только самого лучшего. Скоро ты все забудешь. Мне правда нет здесь места, нет места ни в твоей жизни, ни на всем белом свете. Правильно делал Бакуго, когда называл меня бесполезным, — кудрявый парень впервые за все время горько усмехается сквозь слезы так, словно это было единственным его правдивым воспоминанием. — Еще раз прости меня. Из трубки слышится громкий хлопок входной в подъезд двери, спешный глухой бег по ступенькам на тринадцатый этаж. Лифт ждать времени не было, да и он мог застрять. Изуку знал, что Тодороки должен был успеть остановить его. Он всегда успевал. Но не сегодня. Изуку еще до звонка подпер входную дверь тяжелыми вещами, чтобы Шото не справился с ней так быстро, как планировалось бы без них.       Тодороки был почти у порога, когда Деку кладет телефон на стол, не отключая звонок. Он молча идет к табурету, ступает на него под аккомпанемент громкого стука в дверь. Это был его выход на поклон. Он, подобно актеру, выходит на публику перед концом своего шоу, дабы услышать овации зала. Так и Деку, выходит на последнюю ступень своей жизни перед пустой серой комнатой, в полном одиночестве.       — Пожалуйста! Прошу, открой дверь, не твори глупости! — Тодороки кричит через железную дверь. Но на этот раз Изуку оказался хитрее. Он угрюмо, отчаянно смеется, находя иронию в том, что это его последние мгновения. Подумать только, они увиделись с Шото последний раз сегодня за завтраком, когда едва не поругались из-за упаковки хлопьев. Казалось, это было совсем недавно, а, вроде бы, и вечность тому назад.       Могло ли все закончится по-другому?       — Я не хотел обижать тебя никогда в жизни, я не хотел ругаться с тобой сегодня утром, — Шото безуспешно бьется у двери, мечется, словно птица в клетке. — Скажи мне что с тобой все в порядке, пожалуйста! Открой, зайчонок, давай поговорим, прошу.       — Вот бы ты хоть раз назвал меня по имени, — тихо шепчет Мидория, понуро опуская плечи. — Тогда, наверное, на том свете у меня было бы больше воспоминаний. Но я всегда любил, как ласково ты назвал меня крольчонком, солнцем и котенком. Ты был добр только ко мне, хотя я никогда не был тем, кто заслужил этого, — в голосе юноши невыносимая печаль. Ему хотелось сжаться, свернуться клубочком, испариться, исчезнуть. В груди Деку больно сжимается сердце. На мгновение в его мыслях промелькнуло почти неудержимое желание сорваться с места, выпустить из рук петлю, опрокинуть табурет, метнуться к двери и, крича Тодороки что-то неразборчивое, понятное только для него самого, сквозь слезы и упасть в его теплые объятия и плакать так долго, пока слезы не закончатся, а щеки не опухнут и не раскраснеются.       Но это желание быстро испарилось так же быстро, как и появилось. Покончи с этим. Изуку медлит всего мгновение прежде, чем просунуть голову в петлю. У него кружилась голова, Деку был целиком одурманен алкоголем (каким безуспешно гасил боль в душе), потерей крови и невыносимой болью разлуки с тем, кто был ему дороже всех богатств на свете, но так сказал ему мозг, так сказал его демон внутри. Демон его вездесущей неполноценности. Дьявол, червь, который грыз его изнутри все эти годы.       Наверное, он просто сошел с ума. С этим нужно было заканчивать, ведь крики его любимого за дверью, плачь Тодороки становился с каждым мгновением все громче, с каждой минутой все горьче и невыносимее.       — Я люблю тебя, — тихая фраза срывается с уст Мидории в тот момент, когда он хотел передумать, когда Тодороки принялся умолять его, уговаривать открыть дверь за любую ценность, любое желание на свете. Наконец его ноги подкосились, разум отключился почти одновременно с грохотом упавшей табуретки и с тихим треском натянувшейся веревки. Изуку не прошел тех предсмертных мук самоубийц, ведь пережил все это, чувствуя невыносимые душевные и физические терзания каждый день напротяжении многих лет. Он заслужил покоя. Веревка тихо трещала в тихой комнате под почти оглушительный аккомпанемент слез Тодороки. Тот хватался за двери, скользил ладонями по железной ее глади словно стараясь отыскать невидимый проход, но его не было, и никогда больше не будет. На его истошные вопли сбежались соседи. Через время дверь открыли рабочие и теперь Шото мог зайти. Но он не заходил. Тодороки молча стоял на пороге двери, слушая мертвую тишину квартиры, где несколько месяцев назад стены не слышали молчания, комнаты всегда были полны смеха, страсти или ночных разговоров о всем подряд. Сейчас здесь тихо.       В тот день умер Мидория. Тогда Тодороки не зашел в квартиру до самой ночи. В этот же день умер для мира и дружелюбный счастливый Тодороки, навсегда забыв о радости жизни, но никогда не в силах позабыть звонкий, счастливый, жизнерадостный смех еще живого Изуку Мидории