Экстремальное прощение

      Под ногой Геральта обрушились камни. Загрохотали, покатились в пропасть.              Ведьмак выругался и вытер слёзы.              Он остался один. Совсем один в этих грёбаных драконьих горах. Сам обрёк себя на одиночество, прогнав единственного человека, которому нужен. Лютик тоже был нужен ему. Но простит ли бард его после наговорённых гадостей?              Вот ведь тоже не умеет держать язык за зубами! Хуже Лютика!              Геральт боялся узнать ответ на свой вопрос. Трубадур многое безропотно сносил, но и у него была гордость. Сейчас обида нанесена слишком явно и по живому.              Геральт посмотрел на скальный уступ, за которым исчез Лютик, потом на обрывистый поросший зеленью спуск в долину. Сколько времени он тут простоял, рефлексируя? Как далеко успел уйти Лютик?              Нет, можно, конечно, отправиться в другую сторону, забыть, утопить чувство вины в крови грайверов и гулей… хотя, сейчас ярости хватит и на монстров куда страшнее. Можно делать вид, что всё нормально, плыть по течению, а в промежутках между кромсанием эхинопсов и превращением в вонючее месиво химер заниматься самокопанием и ждать, что тоска сама собой рассосётся. Он всегда так делал, но…              — Зараза!              Злясь на себя, Геральт бросился к скальному уступу, дальше — по каменистой тропе к разбитому лагерю, в котором еле теплился затушенный костёр, оттуда — вперёд. Из-под сапог летело гранитное крошево.              Вспоминая дорогу, мчался быстрее ветра. Волосы лезли в глаза, меч хлопал по лопаткам, кожаная рубаха прилипла к спине. Лютика не было.              Ведьмак боялся, что оскорблённый приятель побрёл обратно длинным путём, и бежал со всех ног, чтобы успеть вернуться и обыскать всю округу. Перепрыгивал большие камни, перескакивал глубокие трещины, не замечая их. Совсем отчаялся.              — Лютик! — позвал, остановившись на мгновенье, Геральт. — Лютик, где ты? Лютик, твою мать!              Откликнулось только эхо, разнесло крик над зелёными горами, подняв из гнёзд стаи птиц.              Чертыхнувшись, Геральт кинулся дальше.              Лютик нашёлся у «короткой дороги» краснолюдов. Попал в ловушку. Копался, удобнее прилаживал лютню, пробовал ступить на узкий дощатый настил, хватался за цепь… смотрел в пропасть и отскакивал. Всё начиналось сначала.              Геральт заметил его издалека и перешёл на шаг. Благословенны нелюди, соорудившие эту опасную переправу!              Лютик тоже увидел его, только — когда Геральт был уже за спиной. Медленно повернулся, придерживая футляр с драгоценным инструментом. Рот был приоткрыт, но оттуда не вырывалось ни звука. Взгляд выражал растерянность.              Геральт понимал, что выглядит примерно так же — молчит, не зная, что сказать. Они оба любили, но ослом был только он. Бараном, который упрямо продолжает делать себя и людей вокруг несчастными. Могли бы ведь сейчас спокойно идти вместе, беседовать, целоваться, Лютик бы пел.              Лютик, наверно, думал о том же самом, но у него была причина не бросаться в объятия.              — Проходи, — всё же первым не выдержал трубадур. Только сказал это не свойственным ему легкомысленным тоном, а неловко, пряча глаза. Посторонился, едва заметным взмахом чубчика указывая на настил, опустил глаза, плечи. Его подавленное состояние резало Геральта без ножа.              — Лютик, — наконец разлепил он сухие губы, однако из сдавленного горла вырвалось только имя, извинения остались внутри.              — Не надо, Геральт, не кричи на меня. Ты же видишь, я ушёл с твоей дороги. Иди, я подожду, пока ты уйдёшь. Посижу здесь, чтобы ты не думал, что я тащусь за тобой.              Ведьмак сделал над собой усилие.              — Перестань, Лютик. Я… люблю тебя.              Лютик вскинул голову, с мгновенье смотрел с надеждой, потом взмахнул руками.              — Нет, Геральт, не надо. Не надо, пожалуйста. Оставь свою любовь для кого-нибудь другого. Для чародеек с фиалковыми глазами, например.              — Я люблю тебя, Лютик! — Геральт шагнул к нему, но бард выставил руку и отступил назад.              — Нет, Геральт, не проси прощения, ведь ты этого никогда не делаешь. Не старайся напрасно, я не прощу. Не в этот раз, Геральт. Я простил тебя, когда ты изменил с Йеннифер. Ты сказал, что это был единственный способ спасти её от джинна. Но ты загадал желание быть с ней!              — Я не сознавал, что говорю! Я сказал, что первое пришло на ум.              — Почему тебе первое, что пришло на ум, — быть с ней? Как же я, Геральт? Нет-нет, у меня есть гордость. Маленькая гордость маленького поэта. Найди себе другого, хорошего попутчика.              — Ты мой попутчик! — Геральта нервировало, что любовник топчется на краю обрыва. — Мне другого не надо.              — Ты терпел меня только потому, что я единственный человек, способный выносить твой скверный характер. Если бы Йеннифер пошла с тобой, ты бы не вспомнил обо мне. Я тебе не нужен. Ты и без этого с лёгкостью прогнал меня. Я услышал всё, что ты обо мне думаешь. Мне было больно, Геральт, у меня тонкая, чувствительная душа. Не толстокожая, как у тебя. Пока, Геральт.              Лютик развернулся и бесстрашно ступил на доски. Ведьмак ругнулся и бросился за ним.              — Стой! Упадёшь!              Трубадур и сам уже остановился. Длинные, предназначенные для игры на струнных инструментах пальцы до побеления сжали ржавую цепь. Но Лютик мужественно развернулся, не давая ведьмаку приблизиться к настилу. В зрачках плясал ужас. Ветер трепал причёску и полы кафтана.              — Сойди на землю, Лютик. Давай я тебе помогу. — Геральт протянул руку. — Отыщем безопасную дорогу.              Лютик не принял помощь, не вернулся на скальный приступок.              — Не старайся, Геральт. Не мучай себя моей компанией. Я всё равно не хочу быть с тобой просто потому, что ты испугался остаться один. Мне нужна любовь, а не жалость, я найду её в другом месте, не с тобой. Загадаю дюжину желаний, как ты.              Геральт зарычал от бессилия и сжал кулаки, подался к краю настила.              — Лютик, не будь дураком… Я не умею говорить красиво и много, как ты. Мне вообще лучше не открывать рот. Такой вот я! Ты ведь всегда знал это, знал мой скверный характер!.. Чего опять дуешься?              — Нет, Геральт, мне надоело, что ты отрываешься на мне. Всегда, Геральт. Только на мне. Почему бы тебе в следующий раз не сцепиться с Рубайлами? С ними не надо быть романтичным. Или они могут дать сдачи?              Геральту нечем было крыть. В душе он кипел, а на деле лишь жевал губами, злясь на себя за косноязычность и угрюмую натуру. Подмывало опять сорваться на строптивого поэта, наорать, а потом, зарываясь лицом в пахнущие полынью кудри, шептать, как сильно его любит и никогда не отпустит. Но он мутант, идеальная машина для убийств, его не научили слагать стихи!              Лютик послушал его молчание несколько минут, кивнул своим выводам и снова, осторожно, повернулся лицом к убегающему вперёд настилу. Держась за цепь, поглядывая вниз, переставил одну ногу, потом вторую. Сделал ещё шаг. Старые доски под его весом скрипели и прогибались. Точно хочет убиться!              — Дьявол, Лютик! Остановись!              Ведьмак зашипел и бросился за ним. Грудь сжималась и от тревоги за неуклюжего музыканта, который не будет собой, если не свалится в пропасть, и от страха расстаться с любимым. Он хотел прощения. Не мог связно выразить глубину раскаяния, не мог заставить себя извиняться, но нуждался в прощении. И в Лютике. Хотел его, как не хотел в своей жизни никого.              Доски заскрипели вдвое громче. Лютик оглянулся и ускорил продвижение. Ему мешала висящая за спиной лютня.              — Не гонись за мной, Геральт! Мне и так страшно!              — Остановись, дьявол тебя дери, Лютик! Ты не дойдёшь!              — Дойду!              Геральт в три прыжка догнал трубадура. Поймал за плечи, прижал спиной и лютней к скале. Собственные ноги соскальзывали с настила, но Геральт больше не мог отпустить Лютика от себя, крепко держал и вдыхал его запах. Рядом с ним было хорошо, спокойно.              — Прости меня, — прошептал он, тычась носом в тощую шею.              — Отпусти, Геральт, — пропищал упрямец. — Дай мне идти дальше. Или сам уходи.              Геральт клял себя. У него тоже была гордость, и он всегда предпочитал сдаться, но не сегодня. Сегодня он медлил, не находя в себе решимости сжечь мосты и страдать долгие годы. Субтильное и самое желанное тело тряслось под его руками, на коже выступила плёнка пота, и он хотел защитить Лютика от опасности, заслонить собой, пожертвовать ради него жизнью — это он умел в отличие от красивых слов.              Ещё Геральт просто хотел его — от тесных прикосновений, манящего запаха встал член.              Ведьмак поправил непокорные вихры Лютика. Он знал, что бард неспособен ненавидеть его и точно так же жаждет примирения. Просто обижен и разочарован, и это справедливо.              — Мы не дойдём: отсутствуют два пролёта — сломались под Борхом и зерриканками, помнишь? — тихо произнёс ведьмак, губами касаясь холодной от страха щеки. — Вернёмся, Лютик, отыщем тёплую пещеру…              Геральт переместил правую руку на бедро Лютика, мягко сжал ягодицу и тут же, задыхаясь от желания, завладел его губами. Ощутил знакомый вкус, любимую упругость сопротивляющегося языка. По мышцам побежали искры, слепое желание сконцентрировалось внизу живота. Штаны из дублёной кожи стали тесны. Ведьмак развязал их, давая члену немного простора. Молотящий по плечу кулак только распалял.              Доски ходили ходуном. Вбитые в скалу клинья издавали пугающие вздохи. Вниз летели камешки.              — Да не расшатывай ты, строптивая егоза! Ты убьёшь нас, если продолжишь. Угомонись, дай тебя увести отсюда.              — Не надо, Геральт, — вырвался из поцелуя Лютик. — Бесполезно, я не прощу. И в пещеру меня не заманишь.              — Прости меня, Лютик, я больше тебя не обижу. Врежь мне, если хочешь.              — Пусти меня, — закричал трубадур и отпихнул. Сила откуда-то взялась в его тщедушном теле. Геральт пошатнулся, едва не оступившись, и крепче ухватился за цепь, преграждая путь заметавшемуся музыканту.              Слишком поздно он услышал позвякивание клина, выпавшего из углубления и устремившегося в пропасть. Оставшиеся без опоры доски не выдержали двойного веса с прыжками и разломились. Ноги ухнули в пропасть. Раздался треск рвущейся ткани. Геральта спасло то, что он держался за цепь, а Лютика — что его держал Геральт.              — Мамочка, — цепляясь за него руками и ногами, простонал бард. — Это ты виноват! Просил же пустить! Мы разобьёмся! Умру с разорванными по шву штанами! Хорошие об этом баллады сложат!              — Не время пререкаться, Лютик, — взмолился ведьмак, ему было тяжело висеть на одной лишь левой руке с такой неугомонной ношей. — Заткнись и держись. Я попытаюсь нас поднять.              Лютик не заставил себя упрашивать, вцепился, едва не отдирая накладки доспеха. Геральт аккуратно убрал руку с его талии и взялся за цепь. Стало легче, но ненамного. Лютик всё же был жилистым, весил порядком при всей тщедушности, да и его лютня удобства не добавляла, как и свой меч. Отвлекало и то, что бард слишком жарко прижимался к раздразнённому телу. Стояк не опадал.              Лютик трясся и причитал, звал мамочку и ругал всех на свете. Никак не затыкался. От страха словоизвержение приобрело какие-то совсем невероятные масштабы.              Помогая себе ногами, Геральт подтянулся. У него получалось. Медленно, стиснув зубы, он продвинулся вверх на треть сажени. Оставалось ещё столько же. Куртка запиналась о цепь заклёпками, развязанные штаны соскочили к бёдрам. Его труп тоже найдут с голой задницей — вот будет потеха!              Геральт подтянулся ещё немного. Он порядком выдохся.              — Геральт, скоро ты? Я долго не выдержу. — Нрав трубадура стал покладистым. Вот такой привычный он нравился больше. Ведьмак порадовался.              — Держись.              Ещё одно подтягивание показало, что нужна передышка.              — Геральт, у меня руки и ноги слабеют.              Геральт и сам это чувствовал — Лютик елозил, перемещал соскальзывающие руки и ноги по всему телу, хватался за что ни попадя. Возбуждение от его ёрзания размягчало мышцы, кроме одной. И это было выходом.              — Лютик, сядь на мой член.              — Что? Как ты сейчас о таком?..              — Сядь. Это создаст тебе дополнительную опору. У тебя вроде штаны разорваны?              — Не буду я!              — Лютик, мне тяжело, и, если ты не зацепишься, я тоже ослабею. Мы упадём.              Трубадур что-то невнятно пробурчал и подтянулся, налегая на шею Геральта. Костлявые ноги переместились вверх по бёдрам. Цепь закачалась, ведьмак вскрикнул от натуги, едва не разжав пальцы, но после почувствовал, как головка упёрлась в тугое кольцо мышц и плавно раздвигает их, погружается в горячее нутро. Приятные ощущения и боль от сухого ввода заволокли уставший организм, едва не заставив выпустить цепь.              Погружение происходило медленно. Тугой неразработанный зад с неохотой принимал в себя толстую несмазанную слюной плоть, но желавший выжить Лютик проявлял чудеса старания и скоро оказался насаженным полностью и весьма плотно, будешь расцеплять — не расцепишь. Анус сдавливал член и пульсировал вокруг него.              — Ох, — сказал Лютик. Любимый, верный, обиженный Лютик. Поёрзал, уплотняя контакт. От сладости у Геральта перехватило дыхание.              — Люблю тебя, — простонал он, имея желание отпустить цепь и обнять искусителя.              — Поднимайся, Геральт… От твоего члена внутри мне совсем невмоготу…              Ведьмак ухмыльнулся и пополз вверх. Но это было так сложно! От страха Лютик сжимался и сжимал член внутри. При каждом движении угол проникновения смещался, член то входил глубже, то выскакивал почти полностью. Каждое движение отдавалось где-то в животе зудящими, изматывающими толчками. Лютик снова загонял член в себя. Его глаза осоловели, выдохи приобрели томную нотку. Он всхлипывал.              У Геральта на висках выступил пот. Глаза закрывались, и мышцы расслаблялись, но вовсе не от усталости — стонущую на его члене ношу он готов был нести всегда. Сладость и непотребство зашкаливали. Такой нечеловеческой нагрузки он никогда не испытывал на тренировках, как не помнил и такого экстремально великолепного секса.              Ещё никогда он не использовал член для спасения людей так буквально.              Лютик непроизвольно поднимался и опускался на члене, иногда сидел, насаженный по самые яйца и дрожал то ли от взглядов в пропасть, то ли от возбуждения. Возможно, тоже дурел от наслаждения. Пыхтел на ухо и жался. Его стояк упирался Геральту в живот. Только бы не кончил и не свалился, а то с него станется.              — Простишь меня? — поднявшись до выступа разрушенного настила, прошептал Геральт. Лютик сидел плотно. От удовольствия мутнело в глазах. — Прости. Я люблю тебя. Я дурак. Ты мне необходим.              — Хорошо, Геральт, хорошо… — пролепетал, двигая задом, Лютик. — Мне хорошо…       Ведьмак недовольно рыкнул, не поняв ответа, и, обхватив полуобморочного трубадура рукой поперёк талии, быстрым маневром уложил на мосток, забрался сверху. Откинул подальше лютню и меч. Места едва хватало, нога Лютика соскочила вниз, но Геральт зажал его с боков коленями, а потом переместил ноги себе на плечи. Не было сил ждать до пещеры — организм требовал разрядки прямо сейчас, над пропастью, с угрозой смерти.              — Геральт… — завозился очухавшийся трубадур. — Пойдём отсюда, Геральт…              — Сейчас… Сейчас пойдём.              В бархатных штанах Лютика зияла дыра от гульфика до пояса, в ней виднелась другая дырка — маленькая, раскрытая и покрасневшая. Призывно манящая. Ведьмак плюнул на ладонь, поймал свой изнывающий член и растёр по нему, затем приставил головку к пульсирующему отверстию и размашистым движением вогнал до яиц.              — Мой зад! — вскрикнул Лютик, барахтаясь, Геральт навалился на него, прижал к настилу, лишая малейшей возможности двигаться и свалиться вниз, оставляя только возможность стонать. Согнул пополам и очень качественно засадил. Толчки делал осторожные, но глубокие и немного грубые. Под головку попадался набухший узел простаты. Звёздочки плясали перед глазами, наверное, у обоих.              Мостки шатались, скрипели и хлопали. Ноги и руки соскакивали. В колени и ладони впивались занозы. Осыпающиеся камешки показывали, как далеко им падать. Вороньё кружило, чуя скорую добычу.              Геральт плевал на пропасть и смерть. Ради секса с Лютиком, его восхитительного чувственного тела стоило умереть. Он из последних сил оттягивал оргазм, пока бард не забился под ним, бормоча что-то бессвязно-ругательное. На разорванном гульфике проступило мокрое пятно, и бард окончательно обмяк.              Геральт залюбовался его искажённым удовольствием лицом, похоть накрыла с головой. Он стал вдалбливаться в любимого, забыв об осторожности, надеясь продлить сладострастную пытку. Осыпал поцелуями шею и впалую грудь. Его хватило на дюжину глубоких толчков, потом мир перевернулся, утонув в наслаждении.              — У тебя с головой не в порядке, — сквозь пелену раздался голос Лютика.              — Да, — кивнул Геральт. Про себя он улыбался и млел. Лютик выбрался из-под него, завертелся, пытаясь осмотреть штаны со всех сторон. Так и норовил упасть!              — Как я покажусь в городе? Меня засмеют! Всё из-за тебя, Геральт! Тебе надо было идти своею дорогой!              Неугомонный болтун.              Геральт тоже встал, поддёрнул штаны, не менее испачканные, но не подранные.              — Простишь меня?              — Это плохая идея.              — Простишь меня? — Геральту хотелось напомнить про спасение, про великолепный экстремальный секс, признаться, что никогда не испытывал столько нежности, смешанной с желанием растерзать, что она превращалась в испепеляющую страсть, ломающую его личность и проявляющуюся агрессией. Но он не умел говорить долго и красиво. Он умел смотреть, как смотрят побитые собаки.              Лютик всегда жалел собак. Он перестал мельтешить и вздохнул.              — В очередной раз, Геральт. В последний.              — Надеюсь, что в последний, — пообещал Геральт. — Я буду стараться. Попытаюсь. Ты же знаешь мой скверный характер. Я найду того джинна и загадаю правильное желание.              — Давай сначала найдём пещеру. Уйдём наконец с ужасной краснолюдской дороги, у меня от неё мурашки. — Лютик закинул лютню за спину и заспешил к твёрдой земле. Ведьмак поднял меч и пошёл за ним. Его интересовало, насколько скабрезную балладу о сегодняшнем приключении сложит бард. А он обязательно сложит в наказание. Будет складывать всю ночь и петь различные варианты.              Геральт знал, что будет безропотно слушать, позволит терзать свои уши сколько Лютику влезет. Всё, что угодно, лишь бы поэт был рядом.