Акеми - астральный воин

«Не прилагай столько усилий, всё самое лучшее случается неожиданно.» Габриэль Гарсия Маркес Позже. Взгляд Акеми пытается понять саму суть. Внезапный забытый голос: «… и ты все равно побеждаешь.» Акеми улыбается грустно и понимающе, погружаясь в воспоминания. Раньше. Миниатюрная юная японка сидит у бара в таверне, в черном кимоно выше колен, с химерными, закрученными узорами, похожими на красных злых драконов. Она смотрит в себя, пытаясь разглядеть что-то в глубине кубка, который она держит в двух ладонях, как ребенок чашку с молоком. Большой кубок вина для маленькой японки. Она устала от шума таверны, но держится с уверенностью, на которую способна только хрупкая японка. Наверно, ее вообще не слишком занимает, что происходит вокруг. Но зачем-то она пришла сюда… Так видит ее странник, который сидит за столом в этой таверне один. На столе такой же кубок, но молодой человек как будто и забыл о нем. Он смотрит на японскую девушку. Открою секрет: раньше он видел японок только в книгах, и эти нарисованные японки ему надоели. Ему интересна настоящая. Она не похожа на блудниц, которые обычно сидят у бара в тавернах. Когда японка оборачивается, притягиваемая его взглядом, как магнитом, ему становится видно, что кимоно на ней совсем открытое, с глубоким вырезом на груди, простое, как легкий халатик, но изящное. Толстое, красное, потное лицо трактирщика, вплотную приблизившись к лицу девушки, словно пытаясь влезть в ее сущность, выдергивает ее из задумчивости: " Ищешь работу, красотка?» — глупо-добродушно-насмешливо смеется. Японка складывает ладони в своем национальном приветствии, кланяясь ему почти одними глазами и отвечает хладнокровно-вежливо: «Да.» Трактирщик: «Женскую?» — уже какой-то пошлый смешок. Девушка (еще более холодно): «Да, хорошо оплачиваемую. Я гейша. Актриса, по-вашему. Я пою, танцую, развлекаю, вот только истории рассказываю не очень хорошо, стесняюсь…» Толстяк: «А любить моих гостей не стесняешься?» Маленькой японке кажется, что его хохот сейчас взорвет ее мозг и всю таверну тоже поднимет на воздух, но она не подает виду. Она хочет побыстрее закончить этот разговор и приступить к самой работе — ее вдохновляет отсутствие других девушек, то есть, коллектива: «Не стесняюсь.» Трактирщик: «Как тебя зовут, малыш?» «Ки» — ее имя звучит как предупреждающий удар. Трактирщик (тупо-изумленно, еще громче — к ужасу маленькой японки, который она, разумеется, умело скрывает): «Как?!» Ки отвечает так медленно, как только можно произнести два звука, и ужасно ласково: «КИ. Ка. И. Это. Японское. Имя.» Урод (то есть, трактирщик): «Ну, КИска, петь им вряд ли нужно.» — снова этот хохот. — «Работай на здоровье». Пока длилось это несказанно мудрое собеседование, к Ки уже успели подсесть и окружить ее несколько посетителей таверны. Один из них, разумеется, нетрезвый, пытается обнять Ки, но она деликатно отстраняет его и по-свойски предлагает: «Давай выпьем.» Странник, все это время наблюдавший за девушкой, подходит к ним сзади. Он как будто не замечает парня рядом с Ки. Ки и тот же странник сидят за столом. Он спрашивает: «Твое имя — правда Ки?» Ки внимательно-проверяюще рассматривает своего собеседника. Зеленые глаза, цепкий кошачий взгляд, лишь вскользь встречающийся с ее взглядом. «Красиво» — отмечает Ки одним сознанием, а душа ее молчит, просто отдыхая. Белые волосы до плеч, осанка воина, галантность знати, скромность, вызывающая сквозную мысль о благородстве, простота усталого одинокого человека. Ки удивляется своим мыслям, в душе чувствуя тепло и комфорт. Говорит на выдохе, тихо, но решительно: «Ки — это сокращение. Боевой клич. Полное имя — Акеми.» Загадочный незнакомец улыбается еле заметной, но солнечной улыбкой: «Так гораздо лучше. Ты не против, если я буду называть тебя Акеми?» Акеми (терпеливо): «Как хочешь. Но мне нравится и мое боевое имя.» — вызывающе смотрит на странника. Он говорит еще более терпеливо: «Спасибо, Акеми. Я Геральт.» Акеми подает ему руку быстро, резко, но галантно, он так же отвечает на ее рукопожатие — по-воински, за запястье. Акеми улыбается светло и открыто. Акеми и Геральт у бара. Геральт говорит трактирщику: «Нам нужны две комнаты.» Трактирщик тупо переспрашивает: «Две?» Геральт терпеливо уточняет: «Две, две.» Дурак-трактирщик: «Конечно, господин БОГАТЫЙ. Проходите, будьте как дома. Но все же, как можно такую киску не на всю ночь.» — хохот. Акеми не выдерживает и заливается громким нервным смехом в ответ. Акеми и Геральт сидят на полу на темно-алом мягком ковре в маленькой уютной гостевой комнате. Акеми, по-японски поджав под себя ноги, играет на маленькой ситаре, внимательно, сосредоточенно, какую-то сложную, грустную японскую мелодию, подпевая тихо, но отчетливо, на японском. Закончив песню, поднимает виноватый взгляд на Геральта: «Я плохо играю. Хуже, чем другие гейши из нашего Дома. Надеюсь, в постели я лучше, хотя гейша должна преуспевать в искусствах… мне же все равно, что они считают меня шлюхой… я хочу дарить удовольствие партнерам… и деньги брать заслуженно, без угрызений совести.» Геральт, словно не замечая слов Акеми: «У тебя красивый голос.» Акеми (с ангельской улыбкой): «Спасибо, я стараюсь.» Геральт выражением лица пытается скопировать интонации Акеми. Что-то есть в нем… кроме воина… что-то вечно-юное… Акеми весело и открыто смеется. Акеми и Геральт сидят так же друг напротив друга, но кимоно Акеми небрежно наброшено на ее плечи. Гладкий шелк соскальзывает с плеча, она нехотя поправляет его, пытаясь скрыть не наготу, а легкое стеснение из-за молчания Геральта, сама не зная, что еще сказать. Медленно и со значением делает большой глоток вина из красивого кубка. Геральт внимательно смотрит на Акеми, он смотрит на нее так весь вечер. Когда Акеми замечает это сознанием, она хочет скрыться от этого взгляда, но на душе у нее тепло, похожее на счастье. Она готовится что-то сказать ему. Геральт говорит со значением: «Доброй ночи, Акеми. Спасибо, что зашла.» Она готова к этому прощанию, но неожиданно для себя вздрагивает, смотрит в сторону от него, на дверь: «Спокойной ночи, Геральт.» — ангельским голосом. Геральт все так же внимательно смотрит на Акеми. Она нарочито медленно поднимается с мягкого, уютного, гостеприимного ковра гостевой комнаты, аккуратно надевает кимоно, но завязывает его небрежно. Оглядывается на Геральта, сознанием замечая привлекательность его обнаженного торса, и широко улыбается. Он отвечает на ее улыбку, провожает до двери. На самом пороге неожиданно и почти украдкой целует Акеми в губы. Она поспешно выходит за дверь. Акеми лежит на неразложенной постели в своей гостевой комнате, в кимоно и дорожной сумке через плечо. Внешне комната более уютно обставлена, по мнению самой Акеми, чем комната Геральта (он галантно предложил ей занять «более симпатишную ей комнату»), но сейчас ей почему-то не хочется находиться в этой комнате. Акеми решительно встает, поправляет кимоно, звенит монетами сумке, идет в таверну. Акеми сидит у бара и пьет вино, пьяные посетители липнут к ней, как мухи к экзотическому джему, трактирщик мешает им ее лапать: «Сначала заплатите гейше! Вы думаете, искусство у нас бесплатно?!» — Акеми смеется, отмечая мысленно: а не такой и дурак. Ей не хочется критиковать реальность вокруг нее, она смотрит в себя, пьет вино. «Все слишком хорошо.» — удивляется она — «За весь вечер мне не пришлось никому стучать по голове. Не к добру это. Ладно, не привыкать. Можно пока насладиться покоем.» В глубине ее сознания возникает подозрение, что покой может возникать перед переменами, которые навсегда изменят жизнь. Но оно не волнует ее душу, что-то сделало ее готовой даже к ужасным переменам, к потерям. В глубине кубка с вином — отсвет, похожий на звезду. В самой сути юной, внешне невинной, как ребенок, Акеми, нарочито хладнокровной — отчаяние, похожее на самое сильное оружие, против которого нет защиты, от которого нет спасения. Акеми просыпается в своей гостевой комнате одна и неожиданно остро чувствует одиночество — это чувство ее удивляет. Медленно и неохотно откидывает покрывало, встает, подходит к окну, пытаясь наполнить неожиданную душевную пустоту красотой утреннего внешнего мира. Поспешно надевает, завязывает кимоно. Идет в таверну. Акеми сидит возле бара в таверне. Все тот же толстый глупый трактирщик (почему-то с утра он кажется Акеми еще толще и глупее), подавая Акеми большую чашку чая, говорит ей, насмешливо осклабясь: «Ну, киска, твой богатенький кавалер СВАЛИЛ с утра пораньше. Странный какой-то. Сидел тут, как истуканьчик ваш ИПОНСКИЙ, МЕТИДИРОВАЛ на чашку чая, как ты на вино ночью. Что вы там найти пытаетесь? Странные какие-то…» — Акеми отрывает от чашки и поднимает на дурака тяжелый УТРЕННИЙ взгляд — «Не, я, конечно, рад вам, вы ценные гости.» — спешит оправдаться трактирщик — «Не каждый день у меня мое фамильное вино заказывают.» — он говорит с такой важностью, что мрачная Акеми прыскает со смеху в чашку — «Жаль, что пьете вы мало и сидите, как ИПОНСКИЕ ИСТУКАНЬЧИКИ, МИТИДИРУЕТЕ мне тут.» — во взгляде Акеми появляются безумные огоньки, она готова взорваться неудержимым смехом или ужасающей яростью — «Нет бы такой киске на баре поплясать, а ему подраться по пьянке, нет, сидят, МИТИДИРУЮТ.» Агрессия побеждает смешливость в Акеми, и она спрашивает медленно, внимательным шепотом, отчетливо произнося каждый звук, смотря на урода исподлобья: «Кто СВАЛИЛ?» Какое-то пространство, не похожее на таверну. Толстяк-трактирщик стоит перед Акеми на коленях, Акеми замахивается на него плашмя катаной: «Надо меньше болтать! И не лезть не в свое дело!» Акеми снова сидит у бара в таверне, перед ней тот же трактирщик, но притихший и уже не смеется. «Надо меньше пить.» — думает Акеми — «Ну как не хвататься за оружие?» Трактирщик (виновато): «Жаль, что так скоро уходишь. Поработала бы еще тут. У меня вино хорошее.» — Акеми не может не улыбнуться. Акеми стоит у ворот огромного мрачного замка. Ее душа молчит от усталости, тело ноет от усталости, сознание же заинтриговано и с нетерпением рвется внутрь замка. Ворота открывает высокий страж, у которого, как кажется Акеми, нет лица, а вместо него терпеливое и жестокое почтение. Кланяется ей с почтением. В его речи нет звука, а только то же самое почтение: «Добро пожаловать, ГОСПОЖА КИ. ГОСПОДИН, ЧЬЕ ИМЯ НЕЛЬЗЯ НАЗЫВАТЬ, С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДЕТ ВАС.» Акеми обескуражена таким приемом, но овладевает собой и кланяется ему в своем национальном приветствии. Стражник ведет Акеми длинными, полутемными, серыми, сырыми, запутанными коридорами. Акеми кажется, что она еще никогда за свою короткую, яркую, пеструю жизнь не ощущала пространства ужаснее, чем это. Перед глазами мелькает эта самая ее никчемная жизнь… позор перед другими ученицами в школе гейш… она вообще не гейша и не женщина… не способна на хитрость ради выживания… не способна защитить себя от хитрости, от интриг… только и может, что хвататься за вымышленное оружие в вымышленном мире… когда уже поздно, когда уже ничего не изменишь… а жалеть точно поздно… этим точно никого не спасешь… даже если сердце разрывается от сострадания… мелькают коридоры, двери… за ними крики боли и ужаса, мольбы о пощаде, помощи, смерти… никого не спасешь… она хочет, чтобы ее сердце взорвалось и уничтожило этот невыносимый замок с этими камерами пыток… «Надо меньше пить.» — повторяет Акеми мысленно — «Надо меньше пить.» — «Но это уже слишком. Это уже слишком. я хочу умереть. так жить нельзя. им так плохо, так больно. что мне тоже надо умереть. Сейчас. я не буду умирать долго и мучительно, как Сафа. я умру молодой. я умру… АКЕМИ, ТЫ ЧЕГО?!!! Найдешь еще время умереть! СЮДА тебя привела предсмертная воля Сафы! ИДИ ДАВАЙ!» — Акеми идет за стражем, перед ней мелькают коридоры, двери, за которыми — ужас и боль, предсмертные стенания и хрипы, ее сердце, кажется, уже почти не бьется, она уже давно не может дышать, но не останавливается, и каждый шаг приближает ее к неизбежной смерти. Перед Акеми и стражником высокие двустворчатые двери с красивыми химерными узорами и знаками. Страж неторопливо открывает эти двери в невероятно длинный, холодный, полутемный зал, в другом конце которого, как на другом краю вселенной, стоит высокий трон, созданный с невообразимым мастерством. На троне сидит высокий человек с жестоким худым лицом в тяжелой короне с крупными драгоценными камнями, сияющими в полутьме зала. Царственный человек стремительно, но с достоинством идет к Акеми. «Госпожа Ки. Я рад Вам.» — он говорит с царственной простотой и умело скрытым коварством, которое все же заметно Акеми, может потому, что она — мысленно все еще на грани смерти, ей как-то плохо удалось заставить себя жить. — «Я благодарен Вам, что Вы проделали столь долгий путь, чтобы БЫТЬ СО МНОЙ в моем горе.» «Ужас, как пафосно, как противно!» — Акеми начинает приходить в себя, в ней просыпается привычная спасительная агрессия — «А что значит БЫТЬ СО МНОЙ?..» Мысли Акеми прерывает плавно и бесшумно открывающаяся сзади створка дверей, из-за которой показывается рука с серебряным подносом, на котором стоит высокий бокал из тончайшего хрусталя с рубиновым вином, которое сияет в полумраке, как камень в короне жестокого короля. Это сияние и тонкость хрусталя режут Акеми глаза и ее лицо заливает слезами. Она покорно берет бокал с подноса, оборачивается к королю, его образ струится перед ней за хрустальной стеной слез. Она не чувствует, что это ее слезы. Акеми лежит на широкой кровати в комнате, значительно меньшей, чем зал короля, но все равно огромной, вонзив неподвижный взгляд широко распахнутых глаз в невозможно высокий потолок, как неумолимо острую катану, как оружие ее отчаяния, от которого нет спасения. В ее холодеющих тонких пальцах зажат лист бумаги с причудливыми гербовыми знаками, исписанный красивым, стремительным, капризным почерком. Минуту назад Акеми прочла это письмо, оно говорило с ней любимым серебристо-мелодичным голосом Сафы. Моя любимая Акеми. не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь. мне уже не суждено это узнать. я умру раньше, чем взойдет Солнце, раньше, чем предполагает мой мучитель, раньше, чем он может предположить. Он же не знает, что я знаю о его запланированном гениальном убийстве, что я вообще на такое способна, что я способна на проявление своей воли в жизни и смерти. я не стану гнить заживо в его золотом гробу, в его уютном карцере на мягких подушках. у меня есть мой маленький волшебный клинок, которым я убью себя, который никто, НИКТО не в силах отнять у меня, который никто не может даже увидеть, ДАЖЕ ОН. я неизлечимо больна, я уже умираю, наверное, уже давно. может быть, это действие его магии, может, нашей с ним любви. я же не ради его богатств бросила тебя, моя радость! может, он сделал это со мной, привязал к себе, но я люблю его, и он любит меня, но он — чудовище, каких не должно быть в этом мире, и это чудовище надо убить, чтобы оно не уничтожило этот мир, но есть только один человек, который способен это сделать. Это ты, Акеми. Ты — единственная, кому ни он, ни его слуги не смогут навредить. Он узнал обо мне и Магдалене, о том, что мы любим друг друга. Акеми, я шлюха, я никогда не могла быть тебе верной, может, если ты хотя бы требовала от меня верности… но тебе было все равно, а значит, ты не так сильно любила меня, наверное, потому что я недостойна тебя… а ему не все равно, он убьет нас с Магдой за нашу любовь, потому что он любит меня, он, этот монстр! Он глупец, дурак, он, Король Тьмы, этот дьявол, он возомнил, что ему может быть верна гейша, куртизанка, такая, как я! Скоро, очень скоро он придет за мной, возьмет за руку и отведет в свою колдовскую комнату, якобы чтобы продлить мою никчемную жизнь. это его гордость, его труд, его творение, его величайшее достижение — комната, в которой он может менять ход и скорость времени, как ему заблагорассудится. Обеспечит мне самый лучший уход. Любезно пригласит ко мне Магдалену, чтобы она сидела со мной. Закроет за ней дверь. Заставит время нестись вперед, вскачь, к нашей неизбежной смерти. Он будет видеть нас, он всегда все видит, будет видеть, как трепетно и отчаянно мы будет ласкать друг друга в последний раз. Он видит все, кроме вещей, которые я сделала невидимыми для него. Я переняла от него этот дар. Наблюдала за ним, но он не пускает меня в свои лаборатории, я же всего лишь жена. я переняла этот дар от его любви, в его спальне. Он не увидит мой маленький волшебный секрет, мой драгоценный клинок, который избавит нас с Магдаленой от долгой, ужасной и мучительной смерти в его ужасной комнате. Никто не найдет, никто не увидит мое письмо к тебе, никто, даже он. Но я не могу сделать невидимыми живых существ, людей, себя, Магду, я не могу помочь ей скрыться, убежать из этого ужасного места, спасти ее! я ничтожество, я бездарность, я не в состоянии спасти людей, которых люблю! Все, что я могу, все, что мне осталось — защитить тебя от хитрости и коварства моего мужа. У него есть только одна слабость, но она позволит нам добиться нашей цели. Он абсолютно предсказуем, он всегда выполняет задуманное. И он безнадежно доверяет мне, поэтому не может смириться и простить мне измену с Магдой. Он сказал мне, что ты нравишься ему, и он обязательно пригласит тебя к себе и обязательно предоставит тебе эту комнату, в которой я оставлю свое письмо тебе. Это комната забвения, но на тебя не распространяется никакая магия. Он может изменять мне, это его мужское и королевское право. я же должна заплатить за измену ужасной, мучительной смертью. Я закрыла от него свои мысли. этот дар я тоже переняла от него, он использует его с другими, ты тоже не будешь знать, о чем он думает, но он НИКОГДА не сможет навредить тебе, если ты сама ему не поддашься. Ты — орудие справедливости, Акеми. НИКОГДА НЕ СОМНЕВАЙСЯ В ЭТОМ, НИКОГДА НЕ СПРАШИВАЙ, ПОЧЕМУ. Иначе ты погибнешь. А чтобы умереть легко ОТ НЕГО, надо очень сильно постараться. я должна быть вознаграждена за свои старания. Если ты не поверишь мне или не сможешь убить его сразу — единственное, о чем я прошу тебя, молю, заклинаю, беги из этого проклятого места! Ни он, ни его слуги не могут навредить тебе, но он может привязать тебя к себе., а вырваться отсюда ты сможешь лишь одним способом. Ты должна будешь напомнить ему, что он не имеет права оставить другую женщину в своих владениях, пока не закончен траур по его супруге. Он может лишь пригласить тебя на дружескую трапезу. Но до заката он обязан проводить тебя из замка. Он человек чести, этот выродок, это чудовище, этот убийца! Он не сможет пойти против закона чести. Я знаю это так же, как-то, что пригласит он тебя только после моей смерти, но раньше окончания траура. Его будут мучить кошмары о моей смерти и он поспешит принять у себя гейшу, тебя, Акеми. Ни он, ни его псы не смогут причинить тебе вред, тем более, когда ты покончишь с ним, они, скорее всего, забудут о нем, так как избавятся от его чар. Если тебе повезет, ты тоже забудешь этот кошмар., но вряд ли, ты избранная и ты выше его магии, а тем более моей, поэтому ты найдешь это письмо, хотя никто другой не сможет. Он скоро придет за мной, он уже идет, я его чувствую. Прощай, моя Акеми, я недостойна, но я люблю тебя! Акеми медленно, очень медленно, но угрожающе решительно поднимается, ужасно аккуратно складывает письмо и кладет за вырез кимоно на груди.