Лекарство от неизлечимой болезни

— П-пожалуйста, извини, я не хотел тебя огорчать, — голос парня, стоящего на коленях посреди просторной комнаты, срывается на последнем слове. Я лениво слежу за тем, как струйка крови вытекает из носа, подкрашивает уже разбитые губы, сбегает по подбородку и капает на мой чистый мраморный пол. Наверно он красивый, я плохо разбираюсь в мужской красоте. У него рыжие волосы. В детстве у меня был рыжий котёнок, его было приятно гладить, тогда он начинал мурлыкать и ластиться к рукам, а этот только отворачивается и жмурится, глупый. Как же мне перестать причинять ему боль, когда он только её и ждёт. У него россыпь золотистых веснушек на скулах и ключицах. Хорошо, что их не особо много и они бледные, иначе это бы смотрелось мерзко. Как аллергия или какая-то другая зараза. Я люблю, когда тело чистое, но ничего не поделаешь, не снимать же с него кожу из-за такой мелочи. У него бледно-зелёные глаза. Скучные и пустые, я в них не заглядывал, да и он не смотрит на меня. Только когда ему очень больно, тогда его глаза, наполненные слезами, не отрываясь глядят в мои. Сначала в них была обида, потом страх, боль, мольба, но последние пару дней в них абсолютная пустота. Это мне тоже не нравится, зачем же он сдался так рано. Мне не нравится он, а ему, я так думаю, очень бы хотелось сбежать и больше никогда меня не видеть, но именно по его вине мы не можем разойтись с миром. Какая-то небольшая часть меня понимает, что парень не особо виновен, но кто-то же должен быть крайним. Идиот. Жёлтые хризантемы. Мама выращивала их в одно время на нашем участке, а потом она умерла, и следить за цветочками стало некому. Не сказать, чтобы они мне сильно нравились, но выглядели по крайней мере не так скучно, как остальные. У них было много лепестков и красивые, прямые, длинные стебли. Именно они медленно убивают этого идиота. Прорастают в лёгких, пуская свои тонкие веточки-метастазы повсюду, стремясь к сердцу. Медленная, мучительная смерть, он хотел, чтобы она осталась на моей совести. Он говорил: "Я не хочу давить на тебя, не знаю, как это получилось, ты здесь не причём, я справлюсь как-нибудь..." Ага, конечно, справится, идиот, медицина бессильна, а он значит справится. Я не особо люблю людей, но смерти на моей совести не будет. Мы живём вместе около месяца, несмотря на то что моё гостеприимство явно ввергает его в сильный стресс, выглядеть он стал намного лучше. Ушла мертвецкая бледность и пропал удушливый кашель, я оказался хорошим лекарством от неизлечимой болезни. Просто сделай это уже, мы оба знаем, что я не буду всю жизнь возиться с тобой, закончи всё профессионально быстро, ты же хирург. Там в ванной, прямо перед зеркалом лежат новенькие лезвия для бритв, я специально выложил их на видное место. Пусть это буду не я и не жёлтые хризантемы, ты сам можешь покончить с этим, это будет только твой выбор, а я сделал всё возможное, я молодец. — Можешь встать и приготовить что-то пожрать, — надо признать, готовит он съедобно, ему около двадцати восьми и видимо всю взрослую жизнь он прожил в гордом одиночестве. Хоть какая-то польза. Не хочу сказать, что мне нравится его трахать, но скорее всего это так. У него красивое тело, не слишком накаченное, не слишком худое, в самый раз. Я не смотрю на него во время секса, куда интереснее уткнуть взгляд в картину над кроватью и представлять миленькую официантку из кафешки у дома. Она совершенно чудесно смущается, когда я подолгу неотрывно смотрю в её чёрные глаза. Сладкую иллюзию обычно разрушает его приглушённый вскрик, иногда всхлип, реже стоны и просьбы. Устаёт терпеть, бедняжка. В таких случаях я кладу руку лисёнку на шею и легонько сжимаю. Если скулёж усиливается, рука сжимается сильнее и так далее, пока у него не кончается воздух, и он не затыкается. Эту закономерность он просёк быстро и наш секс стал проходить намного тише и спокойнее. Я не гей. Может би. Мне куда больше нравится спать с прекрасным полом, но я не могу привести девушку в квартиру, где уже живёт это наказание, а лишать секса себя я не собираюсь. В общем, пусть терпит, я же его терплю. Он осторожно поднимается, демонстрируя мне покрасневшие колени, подтирает кровь, вытекающую из носа и прихрамывая выходит из зала. Он получил заслуженно. Не стоило выводить меня из себя. Глупый мальчик. Я печатаю отчёт о завершенном проекте, когда замечаю звук плескающейся воды в ванной. Почему-то сразу вспоминаю о том, что он всегда принимает только душ и что вода набирается слишком долго, скорее всего, уже начала стекать на зелёную плитку. Вот и всё, он делает то, что я от него так долго ждал. Отлично. Я пытаюсь убедить себя проигнорировать эту ситуацию. Может он просто уснул в ванной, совершенно незачем идти проверять, справится. Когда я открываю дверь, розовая водичка протекает в прихожую. Радуюсь, что надел резиновые тапки. Мне нравится моя ванная, особенно пол, он с подогревом, одно удовольствие вставать на него голыми ногами после купания. Большое чистое зеркало и зелёно-морские цвета, так успокаивают, люблю расслабляться в тёплой водичке после тяжёлого рабочего дня. Он лежит в ней с закрытыми глазами и вскрытыми венами, прикидываю масштаб трагедии, крови много, но надрезы вроде неглубокие. По щекам стекают слёзы, он в сознании, только побледнел весь, веснушки на ключицах совсем яркие. Выключаю воду, опять счёт придёт огромный. Распахивает мутные глаза, смотрит куда-то сквозь меня, хмурится от боли, убирает руки под воду, будто хочет спрятать. Раскладываю перенесённый медицинский инвентарь на стиралке. Звонить в скорую нет совершенно никакого смысла, мы оба высококвалифицированные врачи. Я зашивал царапинки куда больше, на более важных местах. — Вылезай сам, я не собираюсь тебя вытаскивать, — думаю о том, что он зальёт мне кровью всю мебель в доме. — Отвали, — одними губами произносит он, но я понимаю. Подхожу и дёргаю вверх его руку, перетягиваю бинтом пониже плеча, чтобы остановить кровь, потом достаю со стиралки приготовленные спиртовые салфетки. Это очень больно, но он терпит. Сжимает пальцы, сгибает ноги, дорожки слёз увеличиваются в ширину. Когда повязка на руку наложена, я тяну его за неё из ванны. — Вставай, иначе бинты намокнут. На этот раз он слушается, с трудом медленно выбираясь из воды, садясь на тёплый, мокрый пол. Затягиваю бинт на второй руке и тянусь к порезам. — Отдай, я сам, — отбирает у меня салфетку, обрабатывает самостоятельно. Я не против, для него это тоже привычная работа. Сливаю кровавую воду, прикидываю, что надо хорошенько оттереть пол и выкинуть тряпку, квартира выглядит так, будто я пытался в ней кого-то убить и расчленить. Накладываю повязку на правую руку, левую он прижимает к себе. Скидываю кровавые салфетки и бинты в кучку на пол. Выдавливаю таблетку обезболивающего и успокоительного, пихаю ему в рот, затем даю стакан воды. Его трясёт, не знаю от чего, от страха, от боли, от стресса, мне не особо есть дело до первопричины. — Дойдёшь до кровати? — вопрос чисто для приличия, вряд ли он сможет встать. Кивает, поднимается, хватаясь за стену, неуверенно делает шаг, потом виснет на мне, приходится держать его за талию. — Пойдём тихонько, — осторожно пододвигаю его к двери, — тут пару шагов сделать. Он что-то протестующе мычит, уткнувшись мне в шею, не хочу признавать, но это немного приятно. Сильные таблетки начинают действовать, скоро он свалится в глубокий сон. Дотаскиваю его до кровати, предусмотрительно расстеленной мною. Он залезает под одеяло, прижимает руки к себе и сворачивается клубочком на левом боку. Надеюсь, ему приснится сладкий сон о том, как я отмываю квартиру из-за него в час ночи, вместо того чтобы работать. Когда я ложусь в кровать, на электронном будильнике уже третий час, шум ночного города едва доносится до шестнадцатого этажа, я открыл окно, чтобы проветрить. Обычно он спит на диване, или я там сплю, когда как. Сегодня я отбираю у него половину одеяла, залезаю, прижимаюсь к нему, чтобы согреться. Он лежит весь зажатый, хочется приласкать его. Осторожно глажу тёплые плечи, живот, бёдра, переворачиваю на спину, он немного расслабляется. Не боюсь, что он проснётся, я дал ему большую дозу, учитывая стресс и кровопотерю проспит крепко часов двенадцать, минимум. Наклоняюсь, целую его горячие сухие губы, подбородок, шею. Никакой реакции, его вырубило. Так хочется войти в расслабленное тёплое тело, он всё время так напряжён во время секса. Я буду двигаться в нём, а он только сбивчиво дышать. Зарываюсь пальцами в рыжие волосы, массирую кожу головы, слегка давлю на живот, так привычно трогать голое тело человека под наркозом, может у меня выработался странный фетиш. Ассоциации с наркозом заставляют меня вспомнить о работе. Глажу его щёку, стирая подсохшие следы от слёз, убираю руки. Хочется его трахнуть, но он без сознания, а я не насильник. На следующий день он ожидаемо спит до позднего вечера, так и быть, я даю ему отгул на работе. Иногда просыпается, чтобы доползти до туалета, я ловлю его на выходе, заставляю выпивать полбутылки воды, чтобы восстановить кровь. Так что к вечеру он выглядит многим лучше. Когда я прихожу спать, он что-то печатает в телефоне. Лежит на животе, абсолютно голый. Мне нравится. — Как спится суицидникам? —заваливаюсь на кровать рядом с ним. — Ад снился? — Да, прямо сейчас, как наяву вижу. Улыбаюсь, чувство юмора на месте, а значит всё в норме. — Зачем ты меня вытащил? — зелёные глаза обиженно смотрят в мои. - Сам ведь хотел этого. — Ну, — я готов к этому вопросу, придумал более чем достаточно причин, - во-первых, я доктор, клятву давал, людей спасать. Во-вторых, ты умолял себя спасти, пришлось пойти на уступки. — Что?! — первый раз за полтора месяца вижу в его глазах нескрываемую злость. — Что ты несёшь? Я не просил меня спасать, ты сам пришёл. Вздыхаю, ну да, сам. — Не надо строить из себя дурочку, ты бы мог легко убить себя, например, когда меня нет или перерезать сонную артерию, ты прекрасно знаешь где она. Была куча способов, как верно и быстро покончить с собой, но ты выбрал самый медленный, чтобы я пришёл и спас тебя. Не расстраивайся, это не составило мне большого труда, но в следующий раз будешь сам оттирать ванну от крови в свой заслуженный выходной. — Думаешь мне не хватит сил убить себя? — голос хриплый, в глазах стоят слезы, что-то он зачастил плакать. Обдумываю его слова. Наверно сможет, напьётся и убьётся, тут много ума не надо. — Думаю, что в столице нынче сложно спрятать тело, так что не забудь оставить записку с подписями и тремя печатями, — я шучу, хочу разрядить обстановку. — За что ты меня так ненавидишь... Он отворачивается, утыкается лицом в кровать, сжимает и разжимает пальцы. Пару часов назад я менял повязки, всё выглядит не так плохо. Из открытого окна дует холодный ветерок, вытаскиваю из-под него одеяло, накрываю нас обоих. — Есть много причин, мне начать перечислять в алфавитном порядке? — это уже вторая несмешная шутка за пять минут, со мной явно что-то не то. Лезу к нему, пытаюсь лечь сверху, но он переворачивается на спину, упираясь в меня забинтованными руками, в его взгляде столько грусти, это вгоняет меня в тоску. Мы целуемся, точнее я его целую, долго, неторопливо. От него вкусно пахнёт моим гелем для душа, чувствую, как быстро бьётся сердце под моим телом. Мне нравится мысль о том, что оно бьётся только благодаря мне. — Так всё-таки за что ты меня ненавидишь? — Чёрт, — веду пальцами по его пухлым губам, проникаю в горячий рот, поглаживаю язык. — Сам прекрасно знаешь, что, если бы я тебя ненавидел, ты бы давно превратился в клумбу. Возмущённо бьёт меня по предплечью, пытается вывернуться, но я основательно улёгся на нём, наверно, ему тяжело дышать. Продолжаю погружать пальцы в его глотку, замечаю стремительно краснеющие скулы. Интересно, что его так засмущало, неужели недопризнание в любви. Какая прелесть. — У тебя вообще есть рвотный рефлекс? — достаю из него пальцы, вытираю об покрывало. — Только на твою самодовольную рожу, - теперь он тоже несмешно шутит, мы квиты. — Встань с меня, я хочу в туалет. — Перехочешь, — кладу голову ему на грудь, прикрывая глаза. Чувствую, как же сильно я устал за день, за неделю, за жизнь. Скоро новый год, а работы до конца старого ещё на двенадцать месяцев. Думаю, что с появлением в моём доме этого человека дни стали лететь быстрее и проще. Как будто я стал нужен кому-то вне рабочего времени. Кто-то зависим от меня, жаждет видеть каждый день и чувствовать в себе. Это приятно. Я уверен, что семейная жизнь не для меня. В плане, нарожать детей, построить дом, посадить себе нервную систему, терпя скандалы жены. Это большая ответственность, а на мне её лежит и так очень много. Не думаю, что я бы справился ещё и с этим. Не хотелось бы портить людям жизнь, смотреть, как растут дети, воспитанием которых ты не занимаешься. С этим идиотом всё по-другому, он благодарен мне за жизнь, он проще, мне с ним проще. Возможно, это неплохая альтернатива. — Ты заставил меня выпить три литра воды, а теперь давишь своей тушей на мочевой пузырь, выпусти меня, ради всего святого, — скулит он, ёрзая подо мной. — Чёрт, лучше бы котёнка завёл вместо тебя, — перекатываюсь на спину. Пока он шуруется по квартире, успеваю задремать, похоже я действительно сильно устал. Слышу, как он аккуратно ложится в постель рядом, немного ворочается, потом замирает. Я решаю, что он наконец уснул и собираюсь последовать его примеру, когда холодная рука смахивает вьющиеся волосы с моего лба. — Надо было ампутировать тебе руки, раз подвернулась такая возможность, — ворчу я, с трудом разлепляя глаза. Он смотрит на меня своими болотными глазами и улыбается так грустно, как будто мои слова делают ему очень больно, хотя, очевидно, я несерьёзно. Обнимаю его, он закидывает на меня ногу. Немного возмущаюсь его наглости, но это так же довольно приятно. — Тебе нравятся хризантемы? — совершенно не в тему спрашивает он. — Да, — отвечаю я честно. — Мне тоже. Мы лежим в темноте и тишине, кажется, я могу слышать биение его сердца или это моё. В любом случае, оно бьётся так ровно и красиво, убаюкивающе. Без резких и громких сигналов аппаратов, без неровных линий на мониторе, без отклонений от нормы. Так как должно.