Моменты

До наступления Нового года всего пара часов, а Лео до сих пор нет дома. Тсукаса по сотому кругу обходит квартиру, выглядывает в окно на кухне: оно выходит на берег реки. Снег по краям дороги чернеет, но на улице совсем не темно: фонари, сотни светящихся окон, высокая ель около реки и множество сияющих гирлянд на катке прямо-таки слепят, но приятно. Радостно. Даже через стекло, кажется, слышен детский смех, приободряющие восклицания, похлопывания по плечу сквозь живую американскую речь. У Тсукасы даже фантомно отдаются на спине лёгкие касания: Лео так же учил его кататься на коньках. Смеялся много, подшучивал ещё больше, но теперь они могут поздно ночью выйти на открытый каток и сделать несколько кругов чуть ли не вслепую, просто держась за руки и смотря друг другу в глаза. В гостиной горит лампочка, на столике стоит вазочка с конфетами, в телевизоре — музыкальный канал, весь день транслирующий рождественские и новогодние клипы и песни на фоне ёлочек, Санта Клаусов, снеговиков и ёлочных игрушек. Точно, игрушки — у Тсукасы щёлкает в голове: им же присылали что-то из дома, а он так и не распаковал. Наверняка что-то к Рождеству, но раз уж оно уже пропущено (с уважительной причиной: под конец семестра вдруг загрузили учёбой всех, даже ребят с относительно лёгких направлений). Краем глаза Тсукаса замечает, что картинка в телевизоре сменяется кадрами украшенных к Рождеству торговых центров, а на фоне играет старинный джаз с женским хором. Тсукаса не фанат подобного, а вот Лео очень нравится. Да где ж его носит-то, ускакал вечером чёрт знает куда, и так и не вернулся. А ведь должен по пути домой зайти в магазин, вот только успеет ли? В нетерпении Тсукаса снова смотрит на улицу, на этот раз — в окно гостиной, выходящее на город. Красиво, всё-таки: все окна горят жёлтым, белым, у кого-то вообще красным, а у кого-то переливаются гирлянды. Никто не спит. Тсукаса любит, когда город бодрствует вместе с ним по ночам. А ещё у людей в окнах видны украшенные ели, и... В этой квартире тоже где-то быть должна. Раз уж до прихода Лео остаётся время, почему бы не поставить пусть небольшую, но пушистую, с блёстками на иголках, ярко-зелёную ёлку. Через пятнадцать минут руки у Тсукасы покрыты блёстками, и даже так их ещё полным-полно на ветвях ёлки. Ещё где-то там же, на верхней полке шкафа, лежит коробка с мишурой и гирляндами. Мишуру выбирал Лео: вся она с кучей звёздочек, блёсток, переливающаяся сиянием, разноцветная и до чудесного красивая. И своё место на ёлке занимает, будто для того и предназначена (ладно, это в принципе так). Гирлянда оплетает ёлку просто идеально: ровным слоем, аккуратно, длины хватает на всю, просто потрясающе. И только после неё, когда в гостиной внезапно рождается по-настоящему новогоднее настроение, Тсукаса вспоминает о коробках. В одной оказываются ёлочные игрушки: прислала мама Лео, и Тсукаса в очередной раз удивляется её проницательности — им ведь и правда всё некогда было приобрести именно их, и пусть ёлка в мишуре выглядит очаровательно праздничной, игрушек на ней всё же не хватает. Лео тоже будет рад сверкающим шарикам, он их просто обожает. Во второй коробке оказывается кое-что, чего Тсукаса ну вообще не ожидал увидеть: альбом. Фотоальбом с фотографиями, с немыслимым их количеством. Не получается даже прикинуть, когда они были сделаны, ведь, смотря на некоторые, Тсукаса попросту не может припомнить, чтобы в те моменты на них была направлена камера. Здесь чуть ли не вся их жизнь, с самого детства: взять вот хоть ту, на которой они с Лео стоят рядом, испачканные краской, а Тсукаса — ещё и с учебником английского в руках. Фотография сделана в один момент, но в памяти вызывает цепочку из тысяч... Тсукаса впервые встречает Лео лет в пять, может, в шесть: он сидит на большом заросшем мхом камне и старательно копирует в альбом полуразрушенное здание. Сейчас Тсукаса уже не помнит, что это было за здание. Может быть, заброшенная обсерватория, а может, башня какого-нибудь завода. Тсукаса помнит только внимательный взгляд зелёных глаз, закушенную губу, один карандаш в руке Лео и другой - у него за ухом, запутанный в ярко-рыжих прядях. К семи годам Тсукасе удаётся застать постоянно исчезающего Лео и познакомиться с ним: мальчишка оказывается удивительно дружелюбным, хотя на первый взгляд был закрытым и заинтересованным только в своих делах. Никто в семье Суо пока не знает о новом друге Тсукасы, как не знает и никто из всего его окружения: ни дети коллег отца, ни дети родственников, ни даже пушистая кошечка Широ, которой обычно известны все его секреты. Они с Лео видятся каждый день на одном и том же месте: под старым деревом недалеко от спального района города. Лео рисует и рисует, сначала копируя окружающие здания, а потом добавляя к ним что-то своё: надстройку здесь, башню там, круглое окно справа и квадратное - слева. Тсукаса носит с собой любимые книги с фантастикой, и ему до трепета внутри нравится фантазировать о том, как мог бы выглядеть дом какого-нибудь пилота космического корабля. Ему не нужно даже объяснять: Лео схватывает его идеи на лету, каким-то образом угадывая, что там у него на уме. Даже символ звёздной гвардии из той замечательной книжки Лео рисует удивительно точно прямо там, на боку корабля, где он сиял в воображении Тсукасы. Новый год в том возрасте они встречали так же: в одеялах, со включённым светильником, обсуждая корабли, здания и скульптуры друг за другом. Но на той фотографии у Тсукасы книга в руках, а значит, фото сделано немного позже. Собственно, немногим позже, вместе с поступлением в младшую школу (они попадают в разные классы, и Лео дуется весь первый день), Лео отдают в художественную школу на изобразительное искусство, а Тсукаса отправляется покорять просторы английского языка. Без Лео скучно - приходит понимание в первую же неделю. Тсукасе немного сложно сходиться с одноклассниками, но он знает, что Лео тоже не спешит заводить друзей в своём классе, и ему легче: зато они есть друг у друга. Лео всегда ждёт его после своих занятий и никогда не уходит домой один. Конечно, о его увлечении архитектурой быстро становится известно, некоторые даже умудряются увидеть его рисунки, и интерес к Тсукасе возрастает: как это ему удалось подружиться с необычным мальчиком из соседнего класса, к которому и подступиться-то не получается? Но Тсукаса только нос задирает: вот ещё, это его друг, а друзьями не делятся. Ну, Тсукаса точно не делится. Он знает, почему никто не может толком заговорить с Лео: Лео настолько открытый, что кажется закрытым, и никто не понимает, что в нём не нужно ничего искать, всё у него на виду. Но Тсукасе до жути приятно знать, что он один смог достать до его сердца. Сейчас, спустя годы, Лео жалуется, что одногруппники его будто бы побаиваются, и Тсукаса вновь вспоминает это восхитительное чувство превосходства. А в тот год новогоднему настроению поспособствовали ещё и задания в школе: у Лео по композиции как раз было Рождество, а Тсукаса писал несуществующему Джону письмо о том, как он собирался провести зимние каникулы. Честно — было чертовски сложно писать «я» вместо «мы с Лео», Тсукаса отчётливо помнит, как чувствовал себя едва ли не предателем. На фотографии у Лео в руках чудесная картина с рождественским сюжетом, а у Тсукасы — один из их любимых мультиков, о котором он, кстати, писал даже Джону в письме. Классный мультик, надо пересмотреть. Вместе с Лео, разумеется. А вообще, думает Тсукаса, видя на следующей фотографии Лео прямо в художественной студии, те годы помнятся ему сплошным ураганом: то он в учёбе, то Лео, и постоянно что-то происходит. Оба развиваются невероятно быстро, у Тсукасы всё больше решённых упражнений, а у Лео (ладно, у Тсукасы тоже) — полная стена рисунков и набросков над столом. Он вообще в те годы наконец похож на нынешнего себя, такой же до ужаса активный: пока все дети на год младше стараются закончить с простыми фигурами как можно быстрее и скорей перейти к чему-то стоящему, тому, что действительно хочется рисовать, Лео по десятому кругу проходит построение куба, умудряясь даже после всех возможных поворотов найти неизведанный ранее ракурс. Довольный радующими глаз линиями, он решает куб в тоне, экспериментируя с градациями серого, заштриховывает фон, превращая простой учебный рисунок в произведение искусства. Дети рисуют наброски деревьев в парке, зарисовывают листья, цветки, а Лео с трёх сторон запечатлевает на бумаге обычный уличный фонарь. На холстах учеников замирают старые кувшины, сияющие яблоки и аккуратная чашка, на холсте же Лео вновь складываются в историю куб, шар, цилиндр и шестигранная призма: со своим учебным натюрмортом он уже закончил и может наконец взяться за то, что заставляет его душу трепетать. У Тсукасы в учебнике — иллюстрация с цветными кубиками, сложенными в абстрактную композицию (ну, композицию — это сказал бы Лео, а на деле кубики просто разбросаны). «Лео бы понравилось», - сразу же возникает в голове. Он бы зарисовал их, а потом переставил и зарисовал снова. — Architecture, — послушно читает Тсукаса, а мысли подхватывают «archi» и несутся в разные стороны: если здесь, в фотографиях лондонского Тауэра, парижской Эйфелевой башни, греческих храмов — архитектура, то в альбоме Лео скорее анархитектура. А ещё это слово напоминает другое —«архив»: стеллажи с книгами, с древними свитками, с бережно свёрнутыми чертежами зданий... Тсукаса видел такую картинку в той большой энциклопедии Лео, что они вечно листают вместе, когда остаются друг у друга ночевать. И снова фотография с Нового года: они на кровати, с той самой энциклопедией, уже заснувшие, так ещё и за руки держатся. Тсукаса чувствует, что краснеет, и бегом переворачивает страницу. Здесь они, обложившись подушками, включив светящийся мягким жёлтым светом ночник и укутавшись в одеяло, снова на случайной странице раскрывают энциклопедию архитектуры. Достаточно всего лишь окинуть разворот взглядом, и у Лео загораются глаза; он воодушевлённо тычет пальцем в картинку с замком, заваливая Тсукасу совершенно не связанными между собой фактами. Лео нравится делиться всем, что он успел узнать за прошедшие дни. Тсукасе тоже: нравится его нетерпеливо скачущий взгляд, восторженная улыбка, яркая жестикуляция, нравится так, что он выпадает из реальности на какое-то время, а приходит в себя, только когда Лео, повышая голос, говорит: - Горгульи! А на замке со страницы никаких горгулий и в помине не было: Лео снова зацепился одним фактом за другой и ушёл в совсем иную историю. Тсукаса думает, что это очень на него похоже, и в груди у него отчего-то теплеет. И кто только успел запечатлеть эту картинку? Неужели мама? Следующие фото в принципе похожи на предыдущие: на каждом они ещё дети, на каждом Тсукаса смотрит в камеру или в сторону с большими глазами и приоткрытым ртом, а Лео улыбается, обнажая клыки, ну просто донельзя довольно. Зато дальше фотографии уже отдают нынешним временем, и даже сами они кажутся гораздо взрослее. К шестнадцати годам у Тсукасы портится зрение. Приходится целый месяц отвести на то, чтобы принять это и осознать, что ничего страшного нет: подумаешь, линзы да очки носить придётся, ну и что с того? Лео подключается мгновенно, первым делом уверяя Тсукасу, что очки идут ему ого как и что необязательно каждое утро лезть пальцами в глаза, чтобы надеть линзы, но Тсукаса ходить в школу в очках отказывается: некомфортно ему, и всё тут. На каникулах ему удаётся собраться с мыслями и приобрести линзы, но он просчитывается: вечером перед учёбой Тсукаса панически боится даже подносить линзу к глазу, не то что пытаться как-нибудь надеть её. Он бегает от зеркала к кровати и обратно, пытаясь хоть как-то приложить маленькие кусочки силикона к глазному яблоку. Безрезультатно: страшно, жутко страшно трогать глаза. На дворе уже поздний вечер, а он никак не может себя пересилить, а вставать-то рано. И чувство вины не отпускает: Лео заявил, что останется с Тсукасой, пока тот со своими глазами не договорится, а сам теперь зевает и смотрит совсем уж сонно. В какой-то момент Тсукаса совершает неровное движение рукой, вертясь перед зеркалом, и волшебным образом линза оказывается у него на глазу. — Я надел! — чуть не вскрикивает он, но вовремя вспоминает, что дома уже все спят. Лео подрывается с места, протягивает ему контейнер со второй: — Давай, в том же духе! — и то ли вернувшаяся вера в себя у Тсукасы срабатывает, то ли Лео смотрит с такой верой в него, но у Тсукасы получается плавно надеть и вторую линзу. — Ну, как? Тсукаса смотрит вокруг: неужели когда-то он видел настолько чёткие границы, не нося ни очков, ни линз? Удивительно. А Лео теперь кажется ещё более сонным: теперь можно заметить, что у него и волосы растрёпаны, и глаза полуприкрыты, и улыбка усталая, но он всё равно с готовностью вертится вокруг, всегда готовый поддержать. — О, — загадочно начинает Тсукаса, наигранно внимательно всмотревшись в лицо Лео: — у тебя веснушки. Лео за долю секунды просыпается, в два прыжка достигает зеркала и прилипает к нему на добрые пару минут, разглядывая то одну щеку, то вторую, и заявляя, что вовсе и нет у него никаких веснушек. Тсукаса смеётся; он понятия не имеет, чего Лео так за эти веснушки цепляется, но иногда шугать его вот так — безумно весело. Когда их тихий смех сходит на нет, Лео предлагает отправиться уже спать перед школьным днём, и тут возникает вторая проблема: — А как их теперь? А снимать оказывается, вдвое, втрое страшнее, чем надевать. Тсукаса старается и так, и эдак схватить линзу, сдвинуть её к краю, как учат в видеоуроках, но у него не получается, он не успевает схватиться за неё: она мигом возвращается обратно. Тсукаса почти начинает паниковать, но Лео вовремя замечает недоброе и усаживает его на кровать, аккуратно целуя в щёки и успокаивая. Спустя целый час, линзы таки отправляются в контейнер, а они засыпают в одной кровати, успев только накрыться пледом. И вот в таком положении, в обнимку, под зимним пледом, их поймали на камеру. Удивительно, их самозащита и чуткость ни на что не годятся. Тогда Новый год тоже прошёл с ворохом рисунков: Лео был задан хороший такой портрет, и он сделал, наверное, тысячу зарисовок, прежде чем наконец взялся за холст. Тсукаса снова не глядя пролистывает фотографии, как и до этого, чтобы потом, вместе с Лео, взглянуть на ещё не просмотренные. А дальше снимки с первого курса университета. Вернее, с новогодних каникул, на которые они, в отличие от этого года, возвращались домой, но тогда их всех и отпустили гораздо раньше. И даже там Лео не расставался с карандашом ни на секунду, пополняя доску над столом новыми зарисовками архитектуры. И снова мама поймала их в очень (спасибо, что не самый) интимный момент: когда Лео попросил Тсукасу посидеть смирно для натуры. Он отчётливо помнит, как Лео просит его сесть на стул как-нибудь поудобнее и тут же принимается за рисунок: здания зданиями, а портреты с натуры в университет сдавать надо сразу после каникул. Тсукаса пытается вглядеться в лицо Лео и с ударом в солнечном сплетении замечает, что уже не видит, как раньше, чётко прищуренных глаз Лео, что их лисий изгиб становится чуть расплывчатым. Осознание потрясает его настолько, что он замирает и даже не замечает, что Лео уже давно остановился, не чувствует и его пристального взгляда на себе. — Ты чего? — просто спрашивает Лео, но глаз с Тсукасы не сводит. — А? Я... — а говорить ли? — Оно опять ухудшилось, я отсюда даже лицо твоё уже хуже вижу, — признаётся Тсукаса, не решаясь утаивать беспокойства. — А если ещё упадёт? Мне тогда... Договорить он не успевает: Лео с мягкой улыбкой поднимается с места, приближается за пару шагов и бесцеремонно усаживается на колени Тсукасы, скользя руками по плечам и прижимаясь к его лбу своим: — Тогда смотри на меня с такого расстояния, — и прикрывает глаза, тихо ловя момент. — Лучше видно? — он не может убрать с лица хитрую улыбку, она становится только шире, даже глаза приходится сощурить. — Могу ещё ближе, — и он уже касается Тсукасы кончиком носа. Лео видит, как Тсукаса пытается сфокусироваться, но едва ли у него что-то выходит, поэтому он сдаётся и, закрывая глаза, с добрым укором усмехается: — Ты двоишься. Тепло. И правда: всё, что ему нужно, всегда на расстоянии, с которого он прекрасно различает мельчайшие детали. Тсукаса понимает, что щёки у него предательски теплеют: ну как, как можно было умудриться сделать вот... вот такое фото? Он ни разу не представлял, как вообще они с Лео смотрятся со стороны, и такая картинка просто дух вышибает. И не то, чтобы ему не нравилось, просто... Он даже чувствует себя чужим и лишним, словно врывающимся в маленький мир двоих на снимке — да, даже с учётом того, что он один из них. Но фото невероятно драгоценное, важное запечатлённым на ней моментом, и Тсукаса всё равно благодарен за его существование. Зато дальше фотография с тех же каникул, с вечера, когда Лео вытащил его прогуляться и заставил линзы надеть: для полноты картины. Мама зачем-то сфотографировала их, когда Тсукаса носился по комнате в поисках свитера, а Лео послушно его ждал. Вернулись домой они тогда совсем поздно по своей же глупости, но вечер был приятный: всплывает в памяти даже сейчас. — А вон тот баннер видишь? А номер автобуса? А фонари в шарики не превращаются? — не отстаёт Лео, вертясь и заполняя всё пространство вокруг тёплыми облачками пара: вечера стали совсем холодными, и идти домой приходится, вжав голову в плечи, а руки — засунув глубоко в карманы. — Вижу, вижу, не превращаются, — лениво отчитывается Тсукаса, вглядываясь в ночное небо: пасмурно, и звёзд не видно (только, разве что, их потерянный ребёнок, снующий туда-сюда, так и норовящий свалиться в снег и начать рисовать снежных ангелов, но такой мыслью Тсукаса никогда и ни с кем не поделится). Автобус, на который они очень удачно опоздали, отъехал совсем недавно, и им приходится ждать следующий. На остановке пусто, в радиусе километра тихо, только Лео напевает что-то себе под нос, совершенно абсурдно при этом стараясь подкрасться к Тсукасе со спины. Но Тсукаса всё равно делает вид, что объятий совсем не ожидал, как можно реалистичнее вздрагивает и слышит довольный смешок. Лео кладёт голову ему на плечо, вдыхая сохранившийся в ткани пальто знакомый домашний запах Тсукасы, руками добирается до спрятанных в карманах ладоней и осторожно обхватывает, не то грея, не то греясь. Всё же удивительно, сколько всего могут хранить в себе обычные фотографии. Тсукаса переворачивает страницу: здесь они с Лео как раз на следующий день после того вечера, оба приболевшие, в одеялах и с чашками травяного чая в руках. Наверное, разумнее было бы тогда выздоравливать по-отдельности, но обоих в больном состоянии ещё сильнее тянуло друг к другу: ближе к теплу, к безопасности. Как-то так, но очень точно Тсукаса уже не помнит. Да что там, он не помнит даже, у кого они дома: интерьера комнаты не видно, бездельничать с температурой они могли где угодно. Тсукаса как в тумане замечает, что провёл за фотографиями кучу времени, а едва ловит звук ключа во входной двери, как та распахивается и в квартиру ураганом влетает Лео. Алгоритм возвращения у него простой: дёрнуть дверь на себя (она не закроется, потому что Лео спешит), как можно более аккуратно скинуть ботинки и пробежать в кухню. Через комнату, конечно: нельзя упускать приветственный поцелуй от Тсукасы, и пусть это заставляет наматывать круги по квартире, Лео только счастлив. — Ну и поздно же ты, — Тсукаса закрывает входную дверь нормально и вплывает в кухню, пока Лео раскладывает по столу две коробки с кусочками торта: шоколадный себе и клубничный — для Тсукасы (формальности: всё равно они друг с другом поделятся). Рядом лежит мешочек с фруктами: пара яблок, из которых Лео будет просить вырезать зайцев (а кто из них архитектор?), пара абрикосов; неподалёку — пакетик с чем-то. То ли чипсы, то ли сухофрукты, Тсукаса не видит, но без разницы, что жевать под фильм. — Помогал с отмывками, — отзывается Лео: снова кто-то из одногруппников испытывает проблемы. Видимо, существенные: обратиться к этому парню в принципе не каждый осмелится. — Не бесплатно, конечно. Может, мне просто сразу за них работы делать, а? — и умудряется состроить страдальческое лицо, даже пребывая в прекраснейшем настроении. Тсукаса более чем согласен: Лео не умеет «помогать», Лео может только сделать за другого всю работу, его объяснения попросту не будут понятны никому другому. Даже падение света на объект он будет объяснять по-своему, непонятно для остального общества. — Я тоже за пару человек работу сделал, — делится Тсукаса успехами. — Ту самую? Из-за которой ты ночь не спал, — с укором уточняет Лео, и Тсукасе даже стыдно: из-за него тому пришлось несколько раз за ночь просыпаться то из-за света экрана, то просто из-за отсутствия Тсукасы под боком. Было сложно каждый раз выдерживать его то ли грустное, то ли обиженное лицо, но Тсукаса выстоял. — Зато сколько стоила! Лео хватает оба яблока одним ловким движением и поворачивает кран на тёплую воду: — Можем бизнес открыть, будем... ай, — вода быстро превращается в кипяток, заставляя Лео развернуть кран обратно, — откроем компанию, — протирает яблоки полотенцем и кладёт на стол, — офис! — и осторожно, но с тем самым щенячьим взглядом, суёт в руки Тсукасы нож в ожидании яблочных зайчиков, а сам усаживается за стол. Одна из долек получается слишком узкой (вообще-то, специально), и Тсукаса отдаёт её Лео. — Назовём «Тсукаса Инк», — Лео с благоговением проводит рукой перед лицом: — И здание... — ну всё, архитектор за работой, — в форме гиперболического параболоида! Тсукаса аж вздрагивает: и где только слово такое узнал, неужто ненароком попал на лекцию к технарям. — На седло похож, если что, — о, спасибо за пояснение. Для Тсукасы «гиперболический параболоид» — это когда сроки поджимают, а проектов сотня и ещё пара, вот на что похоже такое словосочетание. А ещё ему интересна одна деталь. — Почему в названии только моё имя? — добродушно усмехается Тсукаса, отложив пару готовых зайцев и смотря Лео прямо в глаза. Лео на несколько секунд замирает, пытаясь придумать оправдание, а Тсукаса чувствует, как каждое мгновение этих секунд наполняет его любовью где-то внутри, около сердца, под рёбрами. Даже хватка рук ослабевает. — Потому что в «Тсу» есть часть моей фамилии, — быстро ориентируется Лео и подмигивает. Что ж, один-один. — Так, ещё десять минут, пошли, потом дорежешь! И правда, всего ничего до полуночи. Лео выпрыгивает из-за стола, в один прыжок достаёт до холодильника и вынимает пару банок вишнёвой и ванильной колы, а потом несётся в гостиную. Ладно, зайцы и торты подождут. Тсукаса даже нож едва не отбрасывает: такое зрелище пропустить нельзя, и спешит следом. Лео включает в гостиной свет, хотя телевизор горит вполне себе ярко, и замирает, и кажется, будто каждая игрушка, каждая ворсинка мишуры на ёлке отражается в его глазах в этот момент. — Ты её украсил! — похоже на счастливый обрывистый лай радостного щенка, честное слово, ему бы ещё хвост виляющий; Лео разворачивается и хватает Тсукасу сразу за обе руки. Его собственные ладони от банок холодные, но Тсукасе в них всё равно тепло. — Ты её достал! — ещё громче восклицает Лео, дёргая Тсукасу на себя и крепко обнимая. — Я правда думал, что мы уже не успеем и что у нас вообще её нет, у всех ребят уже стоят ёлки, все в гирляндах, с кучей игрушек, ты бы видел, и я... — он замолкает на несколько мгновений, а Тсукаса думает, что его глаза всё-таки ярче самых ярких гирлянд с самыми лучшими светодиодами — или как там их называет Лео. — И я правда рад, — продолжает Лео, и в одном только его «я рад» — сотни слов благодарности, сотни спетых серенад и сложенных стихов. — Спасибо, — совсем тихо говорит он, утыкаясь в плечо Тсукасы. — Игрушки твоя мама прислала, — удачно вспоминает Тсукаса. — А моя — альбом с кучей наших фоток, понятия не имею, кто нас фотографировал, когда — и зачем вообще, — и тут его разводит на смех. Лео заинтересованно вздрагивает и поднимает голову: — Покажи. Но Тсукаса только бережно щёлкает его по носу, осторожно усаживаясь на диван и опуская Лео на свои колени: — Потом. До Нового года пять минут. Ты точно уверен, что хочешь встречать здесь, а не дома? — в последний раз на всякий случай уточняет он: Лео ведь привык праздновать дома, со всей семьёй. Лео закатывает глаза: Тсукаса, конечно, уже успел достать его этим вопросом, но он правда волнуется, что праздник станет для Лео не таким ярким, как обычно. — Точно уверен, — а потом он сползает с колен, садится на диван рядом и умудряется обнять Тсукасу со спины, аккуратно уместив подбородок на плече и уставившись в окно: на смесь их отражений и едва заметных огней с улицы. Три минуты. — Желание загадывать будешь? — Тсукаса берёт со столика вишнёвую колу, с щелчком открывая. Лео молчит, только продолжает задумчиво смотреть в окно, но, когда стрелки часов ещё немного приближаются к полуночи, наконец подаёт голос: — Хочу, чтобы ты сделал наконец лазерную коррекцию. А ещё хочу, чтобы Рука-тан закончила музыкалку с отличием, хотя она и так закончит её с отличием. Хочу, чтобы Сена перестал косо глазеть на мои зарисовки, — здесь Тсукаса уже не выдерживает и фыркает: для Лео не существует схемы «не рассказывай, иначе не сбудется». — Ещё хочу, чтобы цены на ватманы стали пониже и чтобы мои любимые карандаши не раскупали за секунду. А ещё, Тсукаса, — тянет он имя, дотягиваясь рукой до стены, выключая свет и включая гирлянду на ёлке. — Хочу, чтобы ты был рядом и в этом году тоже. Тсукаса чувствует, как хватка вокруг его талии становится крепче, а на ухе ощущается горячее дыхание: — И я тоже всегда рядом. Ещё минута. Линейка новогодних открыток в телевизоре резко прерывается последней в этом году рекламой: в сети художественных магазинов скидки на ватманы; телефон Тсукасы мигает: пришло сообщение с поздравлением от мамы, и их семьи, наверное, снова празднуют вместе и обязательно прислали кучу фото с прогулок и украшений дома; где-то в куртке у Лео раздаётся очередь вибраций: одногруппники сыплют поздравлениями, каждому поимённо, и где-то там обязательно высказался даже вредный Сена, обязательно. — Да будет так, — сквозь смех выдавливает Тсукаса, пока Лео, навострив уши, запоминает, в каких магазинах сети скидка. На экран возвращаются наряженные ёлки, свечи, красно-белые леденцы и камин, а часы отбивают двенадцать. В комнате уже лежат заготовленные подарки для родственников: кому-то новая камера, кому-то конфеты, каких в родной стране не найти, кому-то (а вообще-то, для Руки-чан) классные наушники, но всё это потом, сейчас — последние секунды года, и Тсукаса почти слышит, как за окном поздравляют друг друга спешащие домой и из дома люди, как звенят бокалы в чужих домах, как тысячи голосов кричат: «С Новым годом!», и один даже будто звучит прямо у него над ухом, или... А, вот ведь! Лео с воплем подскакивает с дивана, подбегая к окну и не забывая схватить свою банку колы. Форточку он мгновенно приоткрывает: на улице тоже есть люди, с ними тоже нужно разделить этот момент. Тсукаса не то счастлив видеть его таким, не то очень счастлив, но, эй, на улице холодно, и... — Лео, если ты заболеешь, я сидеть с тобой не буду. Стой, не тряси банку! Она же– Лео!!! Но в ответ слышен только заливистый, заразительный смех. Ну, кто ж ещё будет так рад пенящейся газировке. Пожалуйста, пусть он и в Новом году смеётся так же ярко.