Кто встретит рассвет

      Когда-то у Деметры было все для безопасной, спокойной, радостной жизни – и подушка на широком подоконнике, и ухоженный палисадник, в котором летом распускались пушистые бело-розовые шарики маргариток, а осенью покачивали пламенеющими головами георгины, и миска со свежей водой, и вкусная еда, и собственные люди, с которыми было весело играть и уютно засыпать, чувствуя ласковое почесывание за ухом. Зов племени, однажды пробуждающийся в каждом, в ком течет кровь Джелли, беспокоил ее нечасто: несколько раз она побывала на Свалке, представилась старому Дьютерономи, свела знакомство с дальней родней и полагала, что этого вполне достаточно. У нее и в мыслях не было надолго покидать дом, а для прогулок вполне хватало и палисадника. Растянувшись на бетонном бортике у прутьев забора, она грелась на солнце, мечтала или дремала. Иногда с другой стороны к ней подсаживалась поболтать Бомбалурина – очень яркая и очень деятельная кошка, знающая все обо всех и всегда готовая обо всех же посплетничать. Но еще чаще приходил молодой серебристо-полосатый кот, и его присутствие почему-то приятно волновало. Он был неизменно вежлив и предупредителен, но за этим не ощущалось никакой натянутости. Порой Деметра проскальзывала между прутьев и отправлялась с ним на прогулки – он показывал ей город с высоты крыш, ненавязчиво, но надежно страхуя ее на скользкой черепице и крутых лестницах, рассказывал множество любопытных историй, связывавших Джелли с этими крышами, улицами и дворами, а потом провожал обратно до самого палисадника. Однажды, прощаясь, он осторожно потерся щекой о ее шею и плечо, и она вдруг ощутила странный трепет. Пожалуй, ей бы даже хотелось, чтобы это прикосновение длилось и длилось, но Манкустрап отстранился, улыбнулся и пожелал ей доброй ночи.       Его не было два дня, на протяжении которых Деметра пыталась разобраться, что же такое приключилось. Люди гладили ее, обнимали, вычесывали, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что она ощутила при прощании с Манкустрапом. Как назло, Бомбалурина тоже не появлялась, посоветоваться было не с кем, и в конце концов она решила пройтись до Свалки.       Дальнейшее она помнила урывками, а лучше бы не помнила совсем. Появившийся как из-под земли огненно-рыжий кот не был красавцем и не обладал изысканными манерами, но его голос – низкий, бархатистый, вкрадчивый – завораживал и обволакивал, заставляя сердце громко стучать, а голову кружиться. Деметра и сама не поняла, как получилось, что вместо Свалки она оказалась среди каких-то руин, где пахло гнилым деревом, ржавчиной и затхлостью. Там все было полной противоположностью милому ухоженному палисаднику, но она не боялась: новый знакомый осыпал ее комплиментами, уверял, что рядом с ним она в полной безопасности, и держался крайне любезно. Очарованная, почти загипнотизированная Деметра едва улавливала смысл его слов; она дрожала от переполнявших ее незнакомых, но обещающих нечто восхитительное желаний. И когда рыжий кот остановился, продолжая что-то говорить, она сама потянулась к нему, коснулась жесткой короткой шерсти сперва усами, потом носом, а потом, зажмурившись, прижалась всем телом. И в следующие три месяца ни на секунду не усомнилась, что случайная встреча с этим котом – лучшее, что могло произойти в ее жизни.       …Брошенная, жестоко избитая огромным страшным человеком, крича от боли в размозженной лапе, она пыталась доползти до дома, но сил не хватило. Она потеряла сознание прямо посреди тротуара, а очнулась на крыльце под взволнованные причитания своих людей. Когда ее осторожно перекладывали на полотенце, чтобы унести в дом, она заметила несколько кошачьих силуэтов за забором палисадника. Того, кто был ближе всех, краешком касался круг света от фонаря, и Деметра успела разглядеть черно-серебристые полосы.       Люди лечили ее не жалея сил и времени, но теперь она боялась их. Каждый раз, когда человек склонялся над ней, чтобы погладить, она видела того, страшного, пинавшего ее ногами через всю комнату. Умом Деметра понимала, что это совсем другие люди, с которыми еще недавно она беззаботно играла и засыпала на их подушке, но поделать с собой ничего не могла. Когда в покалеченную лапу впивалась боль, ей мерещилось, что вместо знакомой квартиры вокруг опять та проклятая сырная лавка, а на лапе вместо повязки мышеловка, и от ужаса она начинала кричать и метаться. Люди втыкали ей в шкуру иголки, после чего боль уходила, а голова становилась тяжелой, но страх никуда не девался. Стены дома давили на нее, и в тот же день, когда повязку наконец сняли, она сбежала в окно. Палисадник с цветущими маргаритками был залит солнцем, нагревшийся бетонный бортик манил теплом, но ей было нужно одно: никаких стен поблизости.       Когда она дохромала до Свалки, там было тихо и пусто: все кошки по случаю прекрасной погоды разбрелись по своим делам. Деметра выбрала самую высокую груду мусора, на какую только смогла забраться, кое-как устроилась на вершине между гнутым велосипедным колесом и распотрошенным радиоприемником и уснула. Посреди открытой всем ветрам Свалки, на куче жесткого мусора она спала куда спокойней и крепче, чем дома на диване. Глубокой ночью она проснулась – впервые за долгое время не от кошмаров, а потому что выспалась. Рядом с ней сидел внимательный и безмолвный страж – Манкустрап.       Он ни разу и ни в чем не упрекнул ее, даже когда упрекали другие. Два года Деметра была защищенной, любимой, единственной – и чем преданнее любил ее Манкустрап, тем сильнее она себя ненавидела. За свой несносный характер, за частые истерики на ровном месте, за вечные страхи; за то, что так и не смогла полюбить в ответ с той же силой и нежностью. Порой ей казалось, что все позади и исцеление уже близко, но вновь во сне слышала тот поработивший ее голос и просыпалась вся в слезах. Два года она металась между домом и Свалкой, пока наконец не решилась. Долгие месяцы провела она в доме, выкармливая своего единственного котенка – серебристого, с черными мраморными пятнами на боках, - то захлебываясь в приступах материнской нежности, то рыдая от безумного одиночества, пока не поняла, что взаперти точно потеряет остатки рассудка. Люди уже отчаялись вернуть ее доверие и переключили внимание на котенка: в отличие от матери, он совсем не дичился, готов был играть с ними часами и все чаще засыпал в их постели, а не в кошачьей корзинке. Однажды теплым дождливым днем Деметра в последний раз вылизала своего подросшего малыша от носа до хвоста, нежно потерлась о ноги людей, благодаря их за все, что они для нее сделали, и навсегда ушла из дома. Манкустрап за месяцы разлуки осунулся от тоски и тревоги, но зеленые глаза светились любовью, как и прежде. Он говорил, что сделает все для ее защиты, что ей не стоит волноваться – их сын Джелли и однажды сам найдет дорогу на Свалку, что свобода излечит ее душу не хуже, чем люди исцелили тело, а она слушала и понимала только одно: что бы ни было в будущем, одиночество закончилось навсегда.       Однако покончить со страхом оказалось куда труднее, чем уйти из дома. Деметра неплохо нашла общий язык с большинством Джелли, но при виде двоих ее каждый раз охватывала паника. Мангоджерри и Рамплтизер, полосатые двойняшки, отличались безобразными манерами, напропалую дерзили старшим котам и вообще вносили в благопристойное общество Джелли хаос. Однако хуже было другое: Деметра очень хорошо помнила их вертевшимися в банде Макавити. Более того, они и сами этого не скрывали и при первой же встрече поприветствовали ее как старую знакомую. Кажется, отразившийся в ее глазах ужас немало их позабавил.       - Да, они вот такие, - терпеливо объяснял Манкустрап. – Нет, мне не нравятся их поведение и знакомства. Но никто не имеет права изгнать их из племени. Закон не воспрещает воровать еду у людей и общаться с кем угодно, пусть даже и с Макавити. Мы можем им не доверять – и не доверяем, - но они Джелли и останутся Джелли, пока причиненный ими вред племени не будет доказан.       Деметра бесилась, когда законоговоритель брал в нем верх над нежным возлюбленным, но поделать ничего не могла. Двойняшки беспрепятственно разгуливали по Свалке, посещали значимые для племени собрания (или, напротив, демонстративно их игнорировали), устраивали каверзы, периодически получали тумаки, что их только сильнее раззадоривало, и жили, судя по всему, припеваючи.       - Знаешь, подруга, - сказала как-то Бомбалурина, - если ты надумала бросить Манкустрапа, хотя бы предупреди заранее. Я не гордая, я подберу.       Деметра онемела. Что произошло, с чего вообще Бомба могла такое придумать? А та лишь величественно повела плечиком:       - Ну, ты же делаешь для этого все возможное. На каком-то очередном твоем скандале он просто поймет, что с него хватит, и, честное слово, будет совершенно прав.       Это было жестоко, но заставило Деметру задуматься. Она и сама понимала, что неотвратимо сходит с ума, что ненормально жить одним лишь страхом, растравляя прежние раны, и что Манкустрап действительно не железный, он не сможет бесконечно отдавать всего себя, в ответ получая лишь жалкие крохи. Но страх порождал лишь злость – на двойняшек, постоянно мелькающих перед глазами живым напоминанием о прошлом, на Бомбу, для которой Макавити, кажется, стал всего лишь одним из длинной череды ее бывших кавалеров, на Манкустрапа, все еще безропотно выносящего все ее истерики, и сильнее всего – на себя. Дни и часы, когда она бывала спокойной, веселой и добродушной, как прежде, еще случались, но все реже и реже.       Дьютерономи, к которому она обратилась за советом, выслушал ее сбивчивый рассказ очень внимательно, но лишь печально покачал головой.       - Ты боишься не Макавити и не людей, Деметра, - сказал он, - ты боишься собственного страха, который пожирает тебя изнутри и становится самой твоей сутью. Никто не в силах тебя защитить от самой себя. Посмотри своему страху в глаза, отбрось его, как клок вылинявшей шерсти, перешагни через него: лишь тогда ты сможешь жить по-настоящему. Сердцем с тобой не только Манкустрап – все племя. Но только ты должна сделать первый шаг в этой борьбе.        И сегодня Деметра поняла: вот он, ее шанс. Мистофелис в плену, значит, Джелли выступят против Макавити. Это нарыв долго зрел, настало время его прорвать. При виде израненной Рамплтизер и бешеного от горя Мангоджерри она словно посмотрела на себя со стороны: ведь эти нахалы и забияки, казавшиеся непотопляемыми, всего лишь шли одним с ней путем. Она точно так же заигралась в лихую разбойничью жизнь, точно так же предала племя, так с чего бы ей было считать себя в чем-то лучше них? А для заигравшихся конец всегда один. Слишком ясно она помнила раздирающую все тело боль, слишком хорошо представляла, что такое бессильное отчаяние, и при всей своей нелюбви к двойняшкам вдруг ощутила с ними некое родство.       Посмотри своему страху в глаза.       Может, ей не суждено дожить до утра, но она посмотрит в глаза своему страху и если погибнет, то погибнет свободной. Наверное, она бы струсила сражаться только за себя. Но за Мистофелиса, Тизу, за всех, ставших жертвами мерзавца Макавити, - о нет, она не струсит.       В грязной и темной квартире, так не похожей на ее бывший дом, она дралась не помня себя. Манкустрап пытался держаться рядом, но спустя малое время битва увлекла его в сторону. Деметра осталась одна в центре клубка из зубов, когтей и чужой шерсти и вдруг поняла, что страха больше нет. Все стало просто и понятно, никаких больше воспоминаний и терзаний. Укусить, ударить, уйти из-под удара самой – вот и все, что есть в ее жизни. И от этого огромного облегчения она рассмеялась прямо в морду коту, уже прижавшему ее к полу.       Ее спасла хозяйка квартиры, с бранью и причитаниями прокладывавшая себе путь сквозь кошачью драку. Кот, почти впившийся клыками Деметре в шею, внезапно мявкнул и рефлекторно дернулся в сторону: нога в разношенной кожаной туфле прочно стояла на его хвосте. Деметра захохотала, уже не сдерживаясь, и пружинисто взвилась на лапы, но тут же оборвала смех. Хозяйка дернула задвижку и распахнула дверь настежь, и вся кошачья масса из прихожей лавиной понеслась в подъезд.       Деметра взвыла от разочарования. Здесь, в квартире, у Джелли еще был шанс загнать Макавити в угол, но теперь все пошло прахом. Он отлично затеряется в этой кутерьме и ускользнет, как всегда и бывало. Мимо пронесся Манкустрап, успевший лишь бросить на нее тревожный взгляд, следом выкатилась Бомбалурина, намертво сцепившаяся с крупной пятнистой кошкой. Бандиты покидали свое логово, чтобы дать бой на просторе, и Джелли не колеблясь следовали за ними. Значит, Мистофелиса в квартире нет, поняла Деметра. А вот Макавити определенно мог затаиться в каком-нибудь темном углу, и тогда… Что «тогда», додумать она не успела. Хозяйка все решила за нее, выметя ее вместе еще с парой замешкавшихся на пороге ловким шлепком мокрой тряпки. Деметра кувыркнулась через голову, вскочила и обернулась с оскорбленным шипением, но дверь уже захлопнулась. Вне себя от злости, она взбежала вверх по подъездной лестнице, но там до самой последней площадки не оказалось ни души и спрятаться было негде. Ей даже в голову не пришло, что случилось бы, поджидай там Макавити, да еще не один. Страх покинул ее окончательно, остались лишь гнев и жажда мести.       А во дворе битва развернулась вовсю. Никто уже не тратил время и дыхание на грозные распевы, какими кошки обычно гонят самозванцев со своей территории. От подъезда до самой арки прокатывалось лишь сдавленное рычание, перемежаемое короткими болезненными взвизгами и шорохом лап по асфальту. Глухо задребезжала пожарная лестница: Рам Там Таггер, умевший находить развлечение в чем угодно, позволил какому-то коту загнать себя на самый верх, завалить на спину и ухватить за горло. Вернее, попытаться ухватить. Этот кот был не первым и не последним, купившимся на такой простой прием и набившим полную пасть шерсти. Пока он пытался продраться сквозь роскошную гриву к глотке, Таггер подтянул задние лапы и резким ударом в живот отправил его в полет с третьего этажа, успев еще и пожелать доброго пути.       И, кажется, бандиты начинали сдавать. Джелли терпели долго, но сегодня накопившийся за годы гнев выплеснулся в полной мере, и они сражались воистину самозабвенно. У Макавити были хорошие бойцы, но длительная безнаказанность и громкая слава сыграли с ними злую шутку: привыкнув наводить на всех страх одним своим видом, они оказались не готовы к настолько серьезной драке.       Деметра удовлетворенно прищурилась и завертела головой, соображая, вклиниваться ей в общую драку или попытаться поискать Мистофелиса. Какие-то неясные силуэты мелькнули за аркой, и она не раздумывая помчалась туда.       Зрение ее не подвело. В следующем дворике, рассеченном надвое глубокой канавой, шла полноценная охота: трое загоняли в угол медленно отступающего Мангоджерри и хромавшую рядом с ним Электру, и вот это было совсем скверно. За рыжего разбойника Деметра не беспокоилась, но Электра слишком молода, неопытна и уже ранена. А кошку, двигавшуюся в центре троицы и яростно распушившую черный хвост, она узнала бы из сотни. Стало быть, Гриддлбон все же что-то заподозрила и привела собственных подручных.       За проведенное в банде время Деметра убедилась, что эта сиамка всегда в курсе дел Макавити, а значит, почти наверняка знает, куда упрятали Мистофелиса. Молча, лишь набрав в грудь побольше воздуха, она метнулась на кучу выломанного асфальта, спружинила всеми четырьмя лапами и прицельным прыжком оказалась на бежевой спине Гриддлбон.       И все-таки, даже погрузнев с годами, та оставалась бойцом, которого уважал сам Макавити. Деметра напала со спины, но успела лишь коснуться короткой вздыбленной шерсти: Гриддлбон извернулась с почти непостижимой скоростью и встретила внезапную противницу полным набором когтей и клыков.       - На нашей вечеринке гости, - коротко и зло хохотнул Мангоджерри, и вскоре рык одного из приспешников Гриддлбон сообщил, что загонная охота перешла в драку.       Но оглядываться было некогда: казалось, что у Гриддлбон как минимум десять лап с десятью отменными когтями на каждой; возраст не отнял у нее ни силы, ни поразительной верткости. Прежняя Деметра, которую страх не отпускал никогда, даже дома среди своих людей, даже в самом сердце Свалки возле теплого и надежного бока Манкустрапа, и помыслить бы не могла о поединке с ней. Нынешняя – ликовала. Она не чувствовала ни ран, ни усталости, сумасшедшая и пьяная от наконец-то обретенной свободы, и перед ее бешеным напором Гриддлбон, кажется, впервые засомневалась в собственной непобедимости. Колебание было лишь секундным, но в драке насмерть секунда решает все. Нащупав под лапой случайный обломок асфальта, Деметра изо всех сил оттолкнулась от него, и обе кошки полетели в жидкую грязь на дне канавы.       Гриддлбон барахталась отчаянно, но уже проиграла. Деметра наконец оседлала ее и всей тяжестью вжимала в грязь, стискивая клыки у самого затылка.       - Где пленник? – для вопроса пришлось немного ослабить хватку, и противница немедленно взбрыкнула. Несмотря на одержанную победу, положение оставалось затруднительным: можно прокусить сиамке затылок, можно утопить ее в грязи, но как узнать от нее о Мистофелисе?       - Окуни-ка ее хорошенько раз эдак пять, - раздался сверху знакомый насмешливый голос. Мангоджерри сидел на краю канавы, обвив хвостом все четыре лапы, словно случайный зритель, но морда и грудь у него были в крови, а уши прижаты, и бока ходили ходуном. – Если устанешь, я помогу. Честное слово, это зрелище непередаваемо греет мое сердце... Или нет, я кое-что получше придумал.       - Дважды предатель, - прохрипела Гриддлбон.       Мангоджерри ответил ей широчайшей улыбкой. Ярко блеснули длинные клыки, испачканные кровью.       - Да хоть трижды, для тебя разницы никакой. Знаешь, дорогуша, хоть я вовсе не в твоем вкусе, с одним не поспоришь даже ты: зубы у меня отменные. Можешь не сомневаться, череп котенка они прокусят с одного раза. Тебе какого меньше жалко, серого или черного?       Гриддлбон взвыла и рванулась изо всех сил, и, если бы лапы ее не увязли так глубоко, непременно бы вырвалась. Несмотря на все свои странности и отвратительный характер, матерью она всегда была превосходной.       - Хотя, наверное, несправедливо выбирать кого-то одного, - продолжал Мангоджерри, улыбаясь еще шире. – Ведь правда же? Да ты не переживай, подумаешь, всего-то пара двухмесячных котят. Через полгода восполнишь потерю. Кстати, у серого за ухом какое-то подозрительное пятнышко, а вдруг оно с возрастом рыжим станет?       Деметра почувствовала, как в последний раз напряглись и обмякли мускулы Гриддлбон.       - Подвал с кроликами, - простонала та, сдаваясь. – Дверь справа за углом, там есть лаз для кошек…       Мангоджерри, враз перестав кривляться, вскочил на лапы.       - Очень хорошо, - процедил он. – Электра, покарауль. Если Мисто там не окажется, топите ее немедля.       Деметра взглянула на него со смесью отвращения и признательности. Воистину, Мангоджерри не гнушался никаких методов, но она понимала, что сама нипочем не смогла бы так быстро и качественно расколоть старую бандитку. Его место на краю канавы заняла Электра, глаза которой вдохновенно горели, а хвост сметал не только пыль, но и мелкие камешки.       - Мы справились, - торжествующе сообщила она. – Красоточка и колбасный вор. Неплохая у нас команда, правда, леди Гриддлбон?       Пару раз она лизнула раненое плечо, но происходящее и рядом, и за аркой увлекало ее сильнее.       - Бегут! Деметра, честное слово, бегут! Обратно в квартиру! Прямо лестница ходуном ходит! Вон Манкустрап оглядывается, тебя ищет, наверное!       Деметра и сама слышала, что звуки драки начинают стихать; ей даже почудился далекий голос Манкустрапа, но откликнуться она не могла.       - Топите ко всем псам! – раздалось с той стороны, куда исчез Мангоджерри.       Деметра прикрыла глаза и сильнее сжала уставшие челюсти. Она сама была матерью и против воли испытывала сейчас к Гриддлбон некоторую жалость, но если нужно ее убить – что ж, она убьет.       - Перевернутая клетка! – завизжала та. – Перевернутая!!!       Но Мангоджерри уже снова стоял на краю канавы.       - Это была шутка, - бросил он сквозь зубы. – Такая же забавная, как твоя насчет Тизы. Деметра, брось ее. Мисто там, и он жив, но клетку я один поднять не смог. Зовите наших, кто уже свободен.       Электра унеслась с ликующим воплем. Деметра с большим облегчением отпустила загривок Гриддлбон и одну за другой вытащила лапы из грязи. Она не сомневалась, что у Мангоджерри какой-то свой счет к сиамке и той вряд ли предстоит вернуться к котятам, но это ее уже не касалось. Мистофелис жив и найден, вот все, что имело сейчас значение.       Спуск в подвал она нашла сразу же. Запах теплой дичи, помета, сена и прелых опилок ударил в ноздри даже раньше, чем она сунулась в узкий лаз обитой железом двери. Ах, Макавити, Макавити, люди сделали этот лаз, чтобы ты защищал кроликов от крыс, а ты вместо этого таскал крольчат, охмуряя очередную пассию. Вот уж Бомба похохочет над тобой, как узнает.       Подвал – вернее, малая его часть – освещался слабенькой лампочкой, бросавшей тусклый свет на деревянную выгородку и полтора десятка поставленных друг на друга клеток. В клетках шелестело, шуршало и хрумкало. В другой раз мысль о жирном крольчонке показалась бы Деметре весьма соблазнительной, но сейчас она быстрой трусцой побежала вдоль всего освещенного участка, озираясь и принюхиваясь.       - Мисто, - окликнула она негромко. – Где ты?       И из темноты донеслось так же тихо, но бесконечно радостно:       - Здесь! Деметра, милая, я здесь! Это ведь ты, да? Я не ошибся?       Она кинулась на голос и наткнулась на большой ящик, задвинутый за перегородку. Старая клетка, уложенная дверцей и сетчатой стороной вниз. Да, бандиты знали, что делали, потому и спали так спокойно в своем логове. Мистофелис смог бы открыть любой хитроумный запор, но не перевернуть в одиночку тяжеленный деревянный ящик.       - Я, - выдохнула она, прижавшись носом к крохотной щелке между досками. – Сейчас придут наши. Все хорошо, Мисто, все будет…       - …замечательно, - бархатный, вкрадчивый голос из ее кошмаров прозвучал одновременно со звуком приземления на ящик тяжелого тела. Отпрянув, Деметра вскинула голову.       Макавити щурился на нее сверху, не скрывая удовольствия. Передние лапы у него были поджаты, мускулы перекатывались под взъерошенной шерстью.       - Но не для тебя, дорогая, - заключил он.       Вот теперь Деметра воистину смотрела в глаза своему страху – в суженные, злые желто-зеленые глаза, которые когда-то казались ей самыми прекрасными на свете. Она смотрела и улыбалась, свободная, счастливая, уверенно зная, что как бы ни повернулось дело дальше – Макавити ничего не добился. Он ведь тоже не сможет перевернуть клетку в одиночку, а значит, Мисто в безопасности. Джелли примчатся с минуты на минуту, они освободят пленника, а она… даже если ей уже не суждено этого увидеть, как же радостно знать, что будет так и никак иначе!       - Беги! – крикнул Мистофелис.       - Ну что ж, любимый, - промурлыкала она, - потанцуем!       Макавити бросился молча и стремительно, но она уже отскочила к клеткам, взлетела по сетке на самый верх, прыгнула на перегородку, оттуда на противоположную стену, спружинила, вернулась на пол, снова на клетки – рыжая смерть настигала, она чувствовала ее дыхание подушечками задних лап в каждом прыжке, но раз за разом отвоевывала у нее долю секунды, еще один вдох, еще один удар сердца. Она не знала, сколько сможет выдержать эту бешеную гонку, но бежала из последних сил, окрыленная единственной надеждой: дожить до появления Манкустрапа, успеть сказать ему, как виновата перед ним и как сильно, всем сердцем и каждой клеточкой тела, его любит. Пусть он хотя бы напоследок увидит ее настоящую, разбившую наконец скорлупу безумия – свою прежнюю бесстрашную, любящую и счастливую Деметру.       Легкое дуновение ветра откуда-то сверху коснулось ее пересохшего носа. Оконце подвального продуха?       У нее не было времени ни как следует всмотреться, ни рассчитать прыжок. Почти наугад она рванулась вверх, навстречу струе свежего воздуха – и влетела точно в узенький продух.       Но на этом везение закончилось. Что-то острое – видимо, обломок решетки – вонзилось ей в лопатку и пробороздило весь бок; взвизгнув от резкой боли, она дернулась, потеряла равновесие и неловко вывалилась наружу.       Макавити не заставил себя ждать. Деметра едва коснулась земли спиной и боком, когда он одним плавным и сильным движением выскочил из продуха. Он даже не запыхался, и в глазах у него не было ни торжества, ни азарта – только спокойная сосредоточенность убийцы.       Вот и все, удивительно легко подумала Деметра, словно во сне наблюдая, как сжимается и расправляется в последнем прыжке мускулистое, не знающее усталости тело.       Но ни зуб, ни коготь так и не коснулись ее: что-то крупное с силой врезалось Макавити в бок прямо в воздухе; тот лишь коротко рявкнул от удара и рухнул на землю, едва успевая перегруппироваться для защиты. Деметра несколько раз осоловело моргнула, потрясла головой и только потом вспомнила, что живым кошкам весьма полезно дышать. Хотя бы через раз.       Живым. Она жива. Пусть сердце колотится где-то в горле, пусть с длинной царапины на боку капает кровь, но она жива, и под лапами у нее разбитый асфальт, а не тропинка туманного Пограничья. Все тот же асфальт, все тот же двор, только канава теперь с другой стороны. А в нескольких шагах сцепились, слились, спаялись в смертельной схватке два кота.       Взволнованные родные голоса приближались, наплывали, захлестывали ее теплой волной, она закутывалась в их звуки, как в детстве куталась в пуховое одеяло своих людей: Манкустрап, Бомба, Мистофелис, Алонзо, Таггер – вот они, совсем рядом, ее племя, ее плоть и кровь, - но не могла отвести взгляда от поединка.       - Предатель, - звонко и гневно проговорил Мистофелис. – Как он оказался здесь, с вами?       Рядом с сородичами магия вернулась к нему, и, кажется, он всерьез задумывал применить ее против обоих сражающихся. Манкустрап заметил это первым и мягко тронул его лапу:       - Мисто, нет. Твое волшебство сейчас куда нужнее на Свалке.       - Если он победит… - Таггер не закончил мысль, но ее тут же подхватил Алонзо:       - У банды будет новый главарь!       Какая разница, подумала Деметра, только бы победил. Она забыла о собственных ранах, едва чувствовала ласковое прикосновение Манкустрапа; ей владела только одна надежда: пусть Макавити проиграет. Пусть наконец он, попортивший Джелли столько крови, получит по справедливости. Дрожа от волнения, едва дыша, она молча следила за схваткой, и рядом с ней так же замерла, вытянулась в струнку Бомбалурина.       У рыжего Макавити шерсть – огонь, темный и опасный. У рыжего Мангоджерри – веселое золото осеннего кленового листа. Но клочья, разлетающиеся вокруг, никто не опознает и при дневном свете: они тяжелые, липкие и одинаково выкрашены кровью. * * *       По грудь увязшая в грязи, побежденная, сломленная, Гриддлбон потеряла все свое великолепие, но не присутствие духа. Она понимала, что обречена, однако не издала ни звука. О пощаде пусть просит кто угодно, только не она.       Мангоджерри проводил взглядом удаляющуюся Деметру и спрыгнул в канаву, на вывороченный кусок бетона. Не то чтобы он специально хотел подольше промучить Гридллбон ожиданием расправы, - нет, он просто сам нуждался в передышке, хотя и старался это скрыть. Драка с двумя здоровяками, которых она привела, оказалась довольно-таки выматывающей. Пожалуй, если бы не Электра, несколькими царапинами он бы не отделался. Но эта юная кошечка, прежде не выходившая из тени своего распрекрасного Таггера, неожиданно оказалась отличной напарницей – смелой, быстрой и готовой мгновенно исполнять команды. Спасибо Бомбе еще раз.       Гриддлбон ждала, и в ее прекрасных льдистых глазах стыла ненависть. Даже в своем унижении она оставалась гордой, очень гордой. Немного переведя дух, Мангоджерри окинул взглядом ее голову, на которой под слоем грязи уже никто не разглядел бы рыжих пятен, взъерошенную шерсть, напряженно замерший хвост, и встал. Следовало просто покончить с ней, как он покончил с одним из ее подручных и тем серым котом на кухне. Раз ты уже убийца, какая разница – трупом больше или меньше. Сейчас особенно удобно, пока она беспомощна, даже не придется особо напрягаться. А котята… ну что котята. Может, выживут как-нибудь, не новорожденные же.       А когда мне озвучат приговор, хватит ли у меня сил принять его не дрогнув, как принимает она? Я увяз в своем предательстве, как Гриддлбон – в грязи. Разница только в том, что от грязи отмыться куда проще. Но даже меня все-таки кто-то ждет – хотя бы сестра, которая сейчас беззащитнее любого котенка.       Дались же мне эти котята, а!..       Гриддлбон ждала.       - Когда будешь возвращаться, - сказал он негромко, - стащи где-нибудь для своих мелких самую мягкую подушку и вылижи их до последней шерстинки. Они тебе сегодня дважды жизнь спасли.       И выпрыгнул наверх, не оборачиваясь.       Забавно, но в положении смертника есть свои плюсы: например, можно спокойно оставить за спиной непримиримого врага. Гриддлбон никогда не забудет унижения, но какое ему до того дело? Его задача – только как-то уговорить Мистофелиса поспешить на Свалку и помочь Тизе. Найти слова, чтобы тот хотя бы выслушал. Тиза действительно знать не знала о готовящемся похищении, но кто же в это поверит? Двойняшки всегда все делают сообща, для племени это такая же истина, как то, что трава мягкая, бетон жесткий, а вода мокрая.       Невольно он замедлял шаги, пока не остановился совсем. Рыская по городу, строя планы и сражаясь вместе с племенем, он на время словно бы опять стал одним из Джелли. Да что там: сегодня он был более Джелли, чем за всю предыдущую жизнь. Распоряжение Дьютерономи и просто благоразумие участников похода подарило недолгое перемирие: в самом деле, что толку постоянно тыкать преступника носом в его предательство, когда он может принести вполне ощутимую пользу? Но Мистофелис ничего не знает о последних событиях, он оскорблен, крайне возмущен и справедливо жаждет отмщения. И ему наплевать на Тизу – тоже, в общем-то, совершенно справедливо.       Мангоджерри снова сделал несколько шагов и снова замер. Нужно срочно собраться с мыслями, но мыслей осталось негусто. Предложить Мистофелису собственную жизнь в обмен на жизнь сестры казалось самым логичным вариантом, но согласится ли тот?       Несомненно, это была слабость, но ему не хотелось оказываться в числе первых, кто перевернет клетку. Он уже попытался сгоряча и немедленно услышал предсказуемо яростное шипение. Проведя столько дней в плену, волшебник ничуть не растерял боевой дух и готов был расправиться с предателем немедленно. В какой-то момент Мангоджерри всерьез испугался, что между досок клетки сейчас вылетит смертоносная молния: всякие огненные трюки всегда получались у Мисто отменно. Так что пусть его вызволят другие – те, кого тот совершенно точно будет счастлив видеть. А он подойдет чуть позже, ну хотя бы на полминуты – когда Мисто уже будет готов выслушать несколько слов, прежде чем соберется испепелить на месте.       На секунду вдруг остро, мучительно, почти до слез захотелось увидеть сестру – здоровой, беззаботной, весело гоняющей по полу хрустальную подвеску от люстры. Среди груды сверкающих трофеев эта подвеска занимала в сердце Тизы особое место. Во-первых, ее было удобно катать, во-вторых, в проникающих на чердак лучах закатного солнца она разбрызгивала тысячи веселых огоньков, а в третьих и главных, ею было так весело дразнить брата, который от мельтешения разноцветных искр непременно просыпался и начинал громко возмущаться. Как бы он хотел сейчас проснуться от этих раздражающих огоньков и понять, что ему все приснилось, что Тиза жива и здорова, Мистофелис мурлычет на коленях у своего человека или развлекает фокусами котят на Свалке, а в чистых глазах Джемаймы нет даже тени разочарования и слез. И ведь всего лишь неделю назад все это было – именно так, до мелочей. И подвеска, и озорной смех сестры, и веселый взгляд забежавшей в гости Джемаймы… если бы он тогда просто сбегал на Свалку, нашел Манкустрапа и во всем признался! Но ему и в голову не приходило искать защиты у Джелли. Ему вообще не приходило в голову искать защиты.       Ладно, одернул он себя, толку-то распускать сопли. Какая разница, от чьих лап погибнуть? Важно только одно – чтобы Мистофелис спас Тизу. Остальное мелочи.       К лазу в подвал самый быстрый путь был через двор наискосок, но он побежал вдоль дома – и чтобы оказаться там чуть позже остальных, и чтобы не сталкиваться вновь с выбирающейся из канавы Гриддлбон. Половина пути осталась позади, как вдруг из оконца продуха возле самого угла раздался болезненный вскрик, а секундой спустя наружу боком, неловко и нелепо вывалилась Деметра. Мангоджерри застыл на месте, чувствуя, как улегшаяся было шерсть снова встает дыбом. Что-то явно шло не по плану, совсем не по плану.       Разгадка не заставила себя ждать: почти сразу же из продуха показалась знакомая голова с крупными чуткими ушами и сединой до середины морды. Неуловимый Макавити все же решил выйти на сцену под самый финал.       Мангоджерри не успел подумать, откуда взялся главарь, что случилось в подвале, жив ли Мистофелис, почему Деметра оказалась одна. Он ясно понял только одно: еще одной жертвы Макавити не получит.       Они взвились в воздух одновременно; Мангоджерри находился слишком далеко, чтобы успеть загородить собой Деметру, а потому просто всем весом ударил врага в бок, сбивая его в сторону. Прыжок вышел поспешным и недостаточно точным, так что воспользоваться преимуществами внезапного нападения не получилось, но главная цель была достигнута: Деметра осталась невредима.       Если внезапный удар и ошеломил Макавити, то лишь на долю мгновенья. Хотя он не любил рисковать шкурой попусту и в основном предпочитал бросать в драку телохранителей, но все же справедливо считался исключительно сильным, опытным и опасным бойцом. Если уж ему приходилось сражаться лично, исход был предсказуем заранее. Макавити не знал поражений. Сейчас, вывернувшись и одним текучим движением оказавшись на всех четырех лапах, он быстрой злой усмешкой поприветствовал своего неверного подчиненного – и немедленно атаковал.       Он был стар, но ничуть не дряхл, вдобавок сытно поужинал и хорошо отдохнул. Мангоджерри всю ночь носился по городу, дрался с сильными и злобными котами, с утра не выпил ни глотка воды, а не ел вообще сутки. Так что он даже не пытался увернуться, грудью встретил атаку и лишь пригнулся, подставляя затылок – первый же удар всеми выпущенными когтями был нацелен ему в глаза. Голову обожгла боль, в правом ухе противно захлюпало, зато теперь Макавити не мог держать дистанцию: приняв удар, Мангоджерри впился клыками в его плечо и повалился на бок, увлекая противника за собой. Так хотя бы разница в росте не давала Макавити преимущества.       …Однажды, еще будучи котятами, двойняшки подслушали разговор Дьютерономи с Гусом. Не то чтобы степенные беседы старых котов были им особенно интересны, но они только что спрятали в салоне ржавого автомобиля – излюбленном месте отдыха обитателей Свалки – тухлую селедочную голову, и выдать свое присутствие было никак нельзя. Пришлось затаиться и ждать, когда старики проследуют дальше, а те как назло прилегли в отбрасываемой машиной тени отдохнуть.       - История прямо просится на сцену, - мечтательно сказал Гус, явно продолжая ранее начатый разговор. – Какая драма, какой накал!       Дьютерономи тяжело вздохнул:       - Прости, дружище, не очень-то я разбираюсь в этой твоей сцене. Отлеживался я после драки сутки – толком поранить он меня не смог, но вымотал порядочно. А на душе было скверно куда дольше, да и сейчас, знаешь, все еще саднит. Зачем он все это затеял, что ему в голову взбрело… Молодой, сильный, боец превосходный – живи себе и наслаждайся жизнью. С чего он решил, что у меня какая-то власть есть, которую можно отнять? Вся моя власть – это возраст и опыт. А дар… Его не отнимешь и даже добровольно не отдашь. С этим даром можно только родиться. Он тогда ничего не понимал, глупый котенок…       - Мораль, вот о чем я говорю. Молодой, сильный, превосходный боец проиграл, потому что правда была за тобой.       - Потому что за мной было племя, Гус. Я был обязан победить ради Джелли. Макавити со временем показал себя хорошим вожаком, но – бандитов. Джелли с ним не по пути.       Если бы у Мангоджерри было время вспомнить тот разговор, наверное, он бы оценил иронию происходящего: ведь теперь племя было за ним, преступником и смертником. В случае удачного исхода поединка он мог навсегда избавить Джелли от их заклятого врага – подвиг, который пока что не удавался никому. Но он не привык думать о племени, не думал о нем и сейчас. Он просто превратился в сгусток бешеной ненависти, и единственной его целью было успеть добраться до горла противника, пока еще не закончились сила в мускулах и воздух в легких. Макавити должен на собственной шкуре испытать все, что испытала Тиза, кровь за кровь, боль за боль, вот такая простая арифметика. Ему было уже все равно, какие раны получает он сам, он старался защищать лишь живот и шею, чтобы не сойти с дистанции раньше срока, и, когда мощные когти Макавити пропахали ему правую заднюю лапу до самой кости, раздирая связки и сухожилия, только с досадой дернул хвостом: кровь потекла слишком обильно, это скверно, потому что чревато быстрой потерей сил.       Асфальт и небо, стены и темный провал арки, горящие глаза Джелли и уцелевших бандитов – все слилось в бесконечную круговерть, в одну смазанную полосу, закрутившуюся вокруг сражающихся подобно кокону. Мангоджерри чувствовал, что слабеет, но ему наконец удалось захватить складку кожи на шее Макавити, и он медленно, но верно продвигался выше – к горлу. Успеть бы. Только бы успеть. Не потерять сознание, не разжать зубы.       Но слабел и Макавити. Может быть, именно сегодня возраст дал о себе знать, а может, ему впервые достался противник, которому была безразлична собственная жизнь. Мангоджерри, вцепившийся пиявкой, получил еще несколько быстрых ударов – теперь когти прошли сквозь шкуру и мышцы на боку, проскребли по ребрам, - и молча передвинул захват еще чуть выше. Он дрался не как нормальный кот, он дрался, как собака. Как чокнутый бульдог. Смертнику терять нечего.       И Макавити отчаянным рывком скрутился вбок, одновременно снова быстро и сильно полоснув его по раненой лапе. В этот раз боль была такой оглушающей, что в глазах потемнело, накатила обморочная слабость – на один удар сердца, не дольше, но Макавити этого хватило: он вывернулся из захвата. Почти вслепую Мангоджерри рванулся за ним, но чьи-то зубы ухватили его за шкирку, спину придавила мягкая тяжесть, и голос Манкустрапа донесся сквозь шум и хлюпанье крови в ушах:       - Джерри, все! Хватит!       Он пытался вырваться, но его держали крепко. Кое-как разлепив залитые кровью глаза, он увидел прямо перед собой сдвинутую крышку канализационного люка, на которой недавно – или страшно давно, еще до штурма квартиры – так горделиво восседал Таггер. Макавити прыгнул вниз?       Он дернулся снова, хрипя и мотая головой, но не продвинулся вперед ни на дюйм.       - Джерри, не дури! – еще одно тело навалилось сверху, перед носом мелькнула длинная лапа Бомбалурины. – Что мы Тизе скажем, что ты победил Макавити и от радости героически утопился в канализации?       - Какое «победил»?! Он жив, идиоты! – выдохнул он, но никто даже не подумал его отпустить.       - Конечно, жив, - рассмеялся Таггер. – Тут глубины никакой, разве лапы промочить. Но идиот среди нас только один, и это ты. Ты вообще в курсе, что такое репутация? Смотри! – Он взмахнул хвостом, предлагая обозреть окрестности. Мангоджерри смутно различил силуэты на крышах и карнизах – похоже, сюда подтянулось изрядное количество кошачьего населения Клеркенуэлла, - но по-прежнему не понимал, что тут веселого и какого пса ему не дают добраться до врага. Таггер закатил глаза:       - Нет, ты безнадежен. Объясняю для совсем тупых. Он жив, но на глазах кучи свидетелей позорно бежал, да еще в этот колодец. Обратно ему никак не выбраться. Будет там сидеть и орать, пока его люди не вызволят. И уже через несколько часов, уж поверь, об этом будут знать коты всего Лондона. Великий Макавити! – и снова захохотал.       Репутация, с бессильной злостью подумал Мангоджерри. Какое мне дело до какой-то репутации, если я так и не убил эту тварь?!       - Бомба, отвали, - прохрипел он сквозь зубы. – Манкустрап, ты тоже. Я дышать хочу. Хотя бы дышать мне еще позволено?       Бомбалурина презрительно фыркнула и поднялась, встряхнув каждой лапой по очереди.       - Таггер, ты прав. Он безнадежен.