Ритуал призыва

— Да ладно, Чонгукки, не делай такое лицо! Вызывать духов — это весело! — Намджун улыбается интригующе, насколько может, но все равно по скучной физиономии Чонгука понятно, что он хотел бы в эту минуту находиться где угодно, но только не здесь. — Рот порву… — кивает Чонгук. — Что? — Хосок косится в его сторону, пихая ногой под столом. — Говорю, рот сейчас порву, зевая, — настолько это весело, — поясняет Чонгук и возвращает пинок. — Так мы ж еще даже не начали! — уговаривает Намджун, прижимая углы закручивающегося ватмана тяжелыми кружками. — Нет, хён, — бурчит Чонгук, — ты пока только «производил необходимые подготовительные манипуляции»… Полтора часа! — Рисовать магический круг не так легко, как может показаться, — поясняет Намджун, справившись, наконец, с разлинованной бумажкой. — Нужно, чтобы без ошибок, иначе не получится. — Это потому что рисовать и чертить что-то должны те, кто умеет это делать, а не дилетанты-энтузиасты! — не унимается Чонгук. — Перестань его водить на эти курсы саморазвития, Хосоки-хен, — хихикает из своего темного угла Тэхён. — А то он там столько слов умных понабрался, что я уже его с трудом понимаю. А он ведь всего на одном занятии только был! — Так, все! — Намджун переворачивает блюдце вверх дном и гасит свет на кухне. — Давайте начинать! — Давайте, а то скоро светать начнет, — фыркает Чонгук, но за стол лезет первым (все-таки, реально, интересно, получится или нет).       Намджун сразу становится страшно серьезным, а Тэхён тихо ёжится в своем углу, потому что — Чет мне как-то страшно, ребята… Можно, я на лестничной площадке подожду? Я бы в комнате подождал, но там Чимин учит свою историю и сказал, что первого, кто сунется в комнату, он расстреляет. — У него нет оружия! — хихикает Хосок, но осекается под грозным взглядом Намджуна. — Чимин, у которого завтра экзамен по истории, страшен и без оружия, — качает головой Тэхён и проворно выскальзывает за дверь. — Стой! — кричит вдогонку Намджун. — Надо, чтобы все здесь были, четверо, иначе не получится!       И несется следом.       Когда на лестничную площадку выскакивают и Хосок с Чонгуком, там уже много шума и истерик: Намджун пытается затащить назад в квартиру Тэхёна, а тот упирается руками и ногами в дверной косяк и верещит, что ему — Страшно мне, хён, стра-а-а-а-ашно! Сами вызывайте своих духов! Без меня! Отпусти-и-и-и!       Соседняя дверь предсказуемо приоткрывается, и в проеме появляется немного лохматая, но очень симпатичная голова намджуньего соседа по площадке. — А нельзя ли немного потише? — грозно спрашивает голова. — Здесь люди, между прочим, спать пытаются! — Извини, Сокджин-хен, — кланяется Намджун, — мы будем потише. — Каждый вечер одно и то же! — шипит голова. — Я буду жаловаться!       И дверь захлопывается со злостью, а Тэхён под шумок втаскивается в квартиру. — Чего сосед у тебя злой такой? — интересуется Чонгук, усаживаясь за стол. — Чего это «у меня»? — бормочет Намджун. — Просто строгий… У него работа, наверное, тяжелая… устает, наверное… — Так, ладно, короче, давай, — торопит Хосок. — Нам еще домой добираться через весь город, между прочим. — Ох ты ж блять, — спохватывается Чонгук. — У меня же с сегодняшнего дня этот… как его… комендантский час! Мать сказала, что, если не вернусь домой до полуночи, она отберет у меня все гаджеты и обрежет интернет.       Он стягивает с вешалки куртку и цепляет Тэхёна за воротник: — Тебя подвезти домой, хён? — И меня, — соскакивает Хосок. — И Чимина.       Намджун смотрит исподлобья. — Ну, а чего? — Хосок виновато оправдывается, — На такси сэкономим. Давай, в следующий раз духов вызовем, ок?       Намджун вздыхает и тащится в прихожую, где переполненного знаниями полусонного Чимина впихивает в куртку Чонгук. — Ладно. В следующий раз тогда.       Квартира пустеет, и в наступившей тишине слышно, как потрескивают горящие по углам стола свечи.       Намджун садится к столу, поглаживая пальцами круг, немного сомневается, а потом решительно кладет пальцы на блюдце: — Ладно, один раз попробую, — шепчет он сам себе и начинает возить блюдце по бумаге. — Дух святого Луки, приди, — Намджуну собственный голос кажется каким-то чужим, наверное, потому что он редко разговаривает сам с собой, а уж с духом какого-то неизвестного ему святого и вовсе впервые. — Дух святого Луки, приди.       Предсказуемо ничего не происходит, и Намджун решает уже бросить это занятие, потому что как-то, если честно, жутковато. Тем более, когда в квартире один.       Но любопытство пересиливает. — Дух святого Луки, приди, — шепчет Намджун в последний раз и вздрагивает от легкого стука в форточку. А когда форточка со скрежетом распахивается, он и вовсе вскакивает со стула и прижимается спиной к стене рядом с дверью. — Н-наверное, сквозняк, — уговаривает он сам себя и осторожно закрывает форточку. — Так, надо баиньки… Потом с парнями еще раз попробуем.       Но когда он тянет руку к ближайшей свечке погасить ее, пламя свечи как-то резко трепыхается, словно уворачиваясь, и Намджуну кажется, что блюдце чуть-чуть (самую малость, почти незаметно, может, это вообще показалось ему просто) движется по бумаге.       Намджун замирает.       Тишина в квартире гнетущая, поэтому нужно срочно включить какой-нибудь источник звука, хотя бы пылесос… а лучше телевизор… — Известный артист обвиняется в сексуальном домогательстве… — вещает телевизор бодрым дикторским голосом. — Ох, ну снова… — фыркает Намджун, продолжая, на всякий случай, беседовать сам с собой. — И не говори, — раздается со вздохом откуда-то из-за его спины, и Намджун сначала замирает, а потом подскакивает на табуретке так, что больно бьется коленом об угол стола.       Он суетливо озирается, но кухня все еще совершенно пуста.       И только свечи потрескивают в своих подсвечниках. — Ерунда какая-то, — шепчет Намджун. — Вот и я говорю, — соглашается голос, — такого понапридумывают… честного человека оболгут ни за что, ни про что.       Намджун смотрит, как голая кожа рук покрывается мурашками, и задерживает дыхание. — Кто здесь? — он понимает, что вопрос глупый, но ничего другого в голову не приходит. — Ну кто-кто? — смеется голос. — Кого звал, тот и здесь. Дух, кто еще? — С-с-святого Лук-к-ки? — уточняет зачем-то Намджун. — Не знаю я никакого святого Луки, — ворчит голос. — Где ты вообще взял такое имя устаревшее? Просто дух. Звал же, чего теперь прыгаешь по кухне как блоха. Зачем, кстати, звал?       Намджун понимает, что в этой ситуации ему явно нужна помощь, вот только полиции или психушки — пока не решил. — П-просто… п-поговорить… — выдавливает он из себя тихо-тихо и садится аккуратненько на табуретку. — Ну давай поговорим, — соглашается голос. — Как дела? — Н-нормально, — кивает Намджун. — Д-дела у меня н-нормально. — Чего ж нормального-то? — хихикает голос. — Девушки нет, друзья — долбоебы, мать с отцом еще в прошлый раз грозились от тебя отказаться, если с долгами за айфон не расплатишься, работы нет… херней по вечерам страдаешь вместо того, чтобы к пересдаче готовиться. В каком месте у тебя дела нормально-то?       Намджун краснеет. — Я уже рассчитался с долгами, — обиженно дуется он. — А пересдача еще нескоро. — Дотянешь, как всегда, до последнего, а потом тебе опять препод будет виноват, — укоризненно замечает голос. — Да потуши ты свечи эти, только кислород жжёшь.       Намджун послушно задувает все четыре свечи и садится, сложив руки на столе перед собой как примерный школьник. — Ну вот, — хвалит его голос. — Форточку открой, хоть немного свежего воздуха в свою берлогу впусти. Да ладно, не суетись, я сам.       И форточка со стуком распахивается, а в кухню врывается резкий осенний ветер. — Ну, — голос звучит уже более миролюбиво. — О чем еще поговорим? — Ты кто? — Намджун уже немного успокоился, поэтому хочет конкретики. — Мы ж это выяснили, вроде? — голос, кажется, начинает сердиться. — В смысле, имя есть у тебя? — поясняет Намджун. — А, — голос задумывается. — Ну, Юнги меня зовут. Звали. Зовут. Не знаю, как теперь сказать. — А ты… — Намджун старается быть максимально корректным на всякий случай, толерантным, по возможности. — Когда… ну… умер? — Давно, — вздыхает голос. — Тебя еще на свете не было. — А чего тогда не упокоишься с миром? — уточняет Намджун. — Или как там это у вас? — Музыку люблю, — смеется голос. — Современную, земную. Сейчас столько хорошего пишут. В мое время такого не писали. — А у вас там музыки нет что ли? — Намджун многозначительно тычет пальцем в небо. — Есть, классика, в основном, — голос снова вздыхает. — Арфы, все дела… Но хочется иной раз чего-то посвежее. Я вот рэп тоже люблю. У нас там рэпа нет.       Намджун расплывается в улыбке: — А я как раз новый трек записал. Хочешь, включу тебе?       Голос молчит какое-то время, а потом осторожно уточняет: — Это же ведь не та дикость, которая у тебя на рингтоне стоит? — Нет, — смеется Намджун. — Тогда давай.       И на три минуты кухня наполняется жесткими битами вперемешку с не менее жесткими строчками. — Ну как? — осторожно спрашивает Намджун, когда трек заканчивается. — Чего тебе в агентстве сказали? — спрашивает голос тихо, еле слышно. — Сказали, что сыроват, мало мяса и вообще надо добавить жил в концовку, местами заполнить фаршем голые места и включить куски вокала мелодичные, чтобы смягчить, — сникает Намджун. — Я так и думал, — голос говорит как-то разочарованно. Молчит какое-то время и добавляет: — Не слушай их. Дураки они. Это классный трек. Только его поймут года через три. Не доросли они еще до него.       Намджун розовеет щеками и уточняет: — То есть, тебе понравилось? Это же похвала?       Голос молчит. И это молчание Намджун расценивает как согласие. — Еще чего послушать есть? — через какое-то время уточняет дух. — Из твоего?       Намджун включает еще пару треков. — Остальные сырые еще, — поясняет он, когда музыка смолкает. — Показать? — В следующий раз, — хмыкает дух. — Спать чеши. Поздно уже. А тебе завтра к первой паре вставать. — Да я не пойду на первую, — машет рукой Намджун. — Все равно я к тесту не готов… — Еще как пойдешь, — смеется дух. — Спать, я сказал!

***

      Намджун открывает глаза ровно за минуту до того, как будильник в телефоне начинает ехидно верещать. Отключив его привычным жестом, переворачивается на другой бок и вдруг подскакивает: а как он, собственно, оказался в кровати? «Спать, я сказал!» — это последнее, что он помнит. А дальше — темнота.       Ладно, видимо, он уснул, ему приснилась вся эта ересь, и потом он как-то в полусне дотащился до кровати и… Интересно, свечи хоть додумался потушить, или его ждет на кухне небольшое пожарище?       Пожарища на кухне нет. Напротив, кухня благоухает свежим воздухом, а на столе (все-таки скрутился, вот, зараза неугомонная) бумажный магический круг.       Спать не хочется совершенно. Но первой парой тест, а Намджун учебники даже не открывал, так что вопрос стоит ребром: идти и схлопотать неуд или не идти и схлопотать очередной выговор от декана?       Намджун вспоминает постную рожу декана (женщина в годах, обиженная на весь мир за свои несбывшиеся мечты, так что спорить с ней бесполезно, это неприятность, которую нужно просто пережить, но переживать с каждым разом все сложнее) и решает попытать счастья.       Университет встречает его изумленными лицами друзей-долбоебов. — Ого! — Тэхён веселится больше всех. Он отличник, занятий не пропускал никогда в жизни, поэтому не отказывает себе в удовольствии обглумить каждое явление Намджуна к первой паре. — А что случилось сегодня? — Первой парой тест, — напоминает ему Хосок, который тоже удивлен, потому что сам-то (умочка какая!) готовится к занятиям заранее, а не когда жареный петух угрожающе приближается к заднице. — Ты готовился что ли? — Неа, — мотает головой Намджун. — Попробую, а вдруг повезет?       И ему почему-то везет.       История зарубежной музыки для Намджуна, как для каждого музыканта, творящего в реальном времени и не желающего оглядываться на опыт пафосных предков, — удовольствие то еще. Ну сами подумайте: в чем интерес зубрить чьи-то гимны и разновидности полифонических жанров, если миром движет хип-хоп и чуть-чуть, самую малость, эмбиент? Профессор, понятно, это мнение не разделяет, но это не значит, как говорит Намджун друзьям, что оно неправильное!       И вот за тест Намджун садится уныло, видит задания, включает плеер на учебном планшете… И как ответить, в какой опере для свадьбы французской королевской четы автора заставили изменить концовку мифологического сюжета, который лег в основу произведения? Как ответить, если Намджун в душе не ебет ничего ни о французских королях, ни об операх в их честь, ни о том, какой бы это мифологический сюжет мог бы быть. И Намджун вздыхает тяжко, но вдруг кто-то под самым его ухом шепчет: — Эвридика.       Намджун в панике оглядывается, и рядом совсем никого, ближайший сосед сидит справа за отдельным столиком и явно бы не дошепнул так далеко. — Чего? — тоже шепотом спрашивает Намджун. — Эвридика, говорю, — повторяет голос, и Намджун узнает в нем знакомые нотки. — Юнги? — он немного кажется себе шизофреником, или же потусторонний мир, как выясняется, не просто существует, а преспокойненько сосуществует параллельно с нашим. — Ну, а кто, блять, еще? У тебя, что, толпа знакомых духов, и они все с тобой вперемешку треплются во время пар что ли?       С грехом пополам решают еще пару заданий, и Намджун потеет так, будто бежит стометровку. Голос его не щадит, комментирует его пробелы в знаниях с присущим ему матюкливым изяществом. — Господибоже, ты реквием Моцарта слышал хотя бы? — Слышать-то слышал, — виновато улыбается в рукав батника Намджун, — но вот расставить последовательность его номеров вряд ли смогу… — Ну нельзя же быть таким неучем, серьезно, — шипит в ухо голос. — Ты на каком факультете учишься? Это ж как латынь для медиков! Это же как история для антропологов!       Намджун вспоминает скорбящего над историей Чимина и совсем сникает. — Ладно, в последний раз помогаю, — вздыхает над ухом голос. — Пиши… Куда ты Лакримозу суешь? Она в середине была…       К концу пары голос пропадает, и последние два задания Намджун лепит наугад. Ну, хоть не неуд будет, если этот «святой Лука» ничего не напутал. — Решил тест? — спрашивает в холле Хосок, который справился со своим очередным хореографическим проектом на пять с плюсом и теперь улыбчиво сверкает всеми своими многочисленными зубами. — Ага, — кивает Намджун. — Го праздновать! — орет Тэхён, повисая на его плечах. — У меня сегодня хата свободная! Только бабушка дома, но бабушка и сама с нами накатит, ты же знаешь.       Бабушку Тэхёна знают все: она бро и вообще наш пацан, поэтому кучка воодушевляется быстро. Не воодушевляется только Чонгук, который вчера домой все-таки опоздал, и сегодня несет повинность в виде генеральной уборки своей комнаты под кодовым (мамой придуманным) названием «расхламление берлоги».       Бабушка встречает накрытым столом и своими яркими рассказами о бурной молодости.       Чимин ставит на стол упаковку пива и бутылочку коньяка для тех, кто не по пиву, и усаживается поближе. Бабушка Чимини любит неимоверно, поэтому к концу празднования его голова всегда похожа на стог сена, разворошенного ветром, поскольку бабушка треплет его макушку во всех наиболее напряженных местах своего рассказа, а напряженных мест (молодость все еще бурная) больше, чем ненапряженных.       Домой Намджун возвращается сильно навеселе и сильно ближе к утру. Квартира пустая и дышит свежим воздухом, потому что форточка все еще нараспашку. Пьяненький Намджун улыбается, проходится пальцами по блюдцу и думает, что нужно завтра повторить ритуал. Юнги, хоть и ворчливый, но интересный.

***

      Следующим вечером все идет наперекосяк: котлеты полуфабрикатные пригорают, рис недоварен, а кимчи неожиданно закончилось, не успев начаться: в холодильник Намджуна на этой неделе заглядывало слишком много друзей-халявщиков.       В итоге он выкладывает на листья салата оставшееся от котлет месиво из фарша и овощей, поливает все соевым соусом и пытается как-то все это пережевать, представляя, что на вкус не так убого, как на самом деле. — Ох, ну готовить-то можно было научиться? — вздыхает голос за его спиной, и Намджун дергается, правда, больше от неожиданности, чем от испуга. — Привет, — улыбается он. — Спасибо за вчерашний тест и… — Ты накосячил в двух последних вопросах, — обрывает его голос. — Ты испортил всю мою виртуозную работу. Ты меня подвел. — Ну прости, — Намджун хихикает. — Я бы его вообще завалил, если бы не ты, а так — восемьдесят баллов. Это для меня крутой результат. — Крутой результат — это то, что при таком скромном наборе знаний, умений и навыков, ты пишешь вполне неплохие треки, — бурчит голос. — Давай, включи еще что-нибудь, ты обещал.       Намджун притаскивает из комнаты ноутбук и долго шарится по папкам с черновиками. — Кстати, я хотел спросить. А откуда ты про «Эвридику» знал? Ну, то есть, сам миф ты мог и знать, но то, что в нем что-то там кого-то там заставили поменять… — Не «кого-то там», а неплохого, в принципе, чувака Пери и его собутыльника… то есть… ну, с хером одним он работал в паре, не помню, как его звали. Этого второго вызвали тогда к начальству и сказали, что, мол, вашей музыке не хватает мяса, надо добавить жил, ну, как тебе, помнишь, ты рассказывал? Ну и, говорят, чего это у тебя история так печально заканчивается? Не-не-не, нам на свадьбе лишнего стекла не надо, у нас тут король на Марии Медичи женится, и это само по себе уже повод пиздец для каких слез, а тут ты еще со своими укусами и змеями.       Давай, меняй. Тот бормотал-бормотал, что, мол, ребят, я не могу, это же классика, осколок античности и все дела, но кто из начальства когда слушал простых смертных музыкантов, да? — Ты интересно рассказываешь, — улыбается Намджун. — Мне кажется, я даже выражение твоего лица представляю. — Вряд ли, — хихикает Юнги. — Тебе бы мой покерфейс не понравился бы.       Потом они слушают разные намджуновы наработки, Юнги иногда вставляет едкие замечания, иногда откровенно (и очень обидно, между прочим) ржет, а иногда выдает вердикты категоричные. — Вот эти сопли сахарные не пиши, не твое это, — заявляет он, когда Намджун прокручивает ему кусок будущего трека, в котором о любви, о нетерпении, о самопожертвовании, и которым Намджун, между прочим, очень гордится. — Как это? Не согласен! — возражает автор и возмущенно краснеет. — Это моя лучшая идея! — Хуйня это твоя лучшая, а не идея, — шипит Юнги. — Неискренне, надуманно, шаблонно и вообще. Ты бы еще «Ромео и Джульетту» пересказал, лирик хуев.       Намджун замолкает и дуется: у него даже ямочки на щеках западают — так ему обидно. — Ты не дуйся, а слушай, что тебе умный человек говорит! — голос спохватывается, поправляется, — Ну, ладно, пусть, не человек, но умный и, главное, опытный! Я, между прочим, тебя веков на пять старше минимум. Сколько тебе лет? Не важно. Когда пишешь о том, чего не пережил, получается поверхностно и фальшиво, особенно когда касается чувств. — А как же остальные тексты? — Намджун потихоньку отходит, но все равно настырно спорит. — Про революцию тот, первый. Он же тебе понравился? А я никакую революцию не пережил. — Потому что революция — это идея, дурень, — Юнги вздыхает. — А любовь — это чувства, они осязаемые, ими можно пропитаться и прочувствовать изнутри. Идеи у тебя могут быть разные, а вот чувства… Их надо пережить. Это как если бы ты тут сейчас о чуде материнства начал писать. Получилось бы у тебя?       Намджун качает головой. — Ну вот, видишь? И тут то же самое. Сначала влюбись, а потом пиши о том, как жить не можешь.       Юнги замолкает на минуточку, и Намджуну кажется, что он сейчас затронул свои собственные какие-то личные струнки. — Или же пиши о том, как тебе хочется влюбиться, — добавляет Юнги тихо. — А если мне не хочется? — поднимает голову Намджун. — Дурень ты, я же говорю, — устало выдыхает дух. — Были бы у меня кулаки, я бы тебе навтыкал бы. — А ты не можешь… ну… показаться как-то… материализоваться, я не знаю… — Да если бы я мог, — у Юнги в голосе бесконечная грусть и немного злобы на самого себя, такого бестелесного. — Жаль, — Намджун хмурится. — Я бы тебя с друзьями познакомил, затусили бы вместе, выпили бы. — А вселиться в кого-нибудь ты не мог бы? Я не знаю, в какого-нибудь левого чувака. Временно хотя бы? — Интересненько, особенно с точки зрения этого левого чувака, — хихикает Юнги. — В кого, например? Сейчас мы это быстренько… Кого тебе не жалко? В кого мне нырнуть? — Не знаю, — Намджун пожимает плечами. — Да вот хоть в соседа моего, Ким Сокджина. Вредный тип, ворчливый такой же, как ты. Но довольно симпатичный. Тебе бы, думаю, он понравился бы. — Заметь, не я это предложил, — выдыхает ехидно Юнги. — Ладно, трансплантолог человеческих душ, чеши спать, у тебя завтра первой парой зачет по философии. — Терпеть не могу философию, — хмыкает Намджун. — И я не готовился, ты же знаешь. — Так готовься пиздуй, расселся тут, — форточка с шумом захлопывается, и Намджун понимает, что остался в кухне один.

***

      Утром на лестничной площадке он встречается с Ким Сокджином. — Доброе утро, — кивает Намджун преувеличенно доброжелательно (во-первых, стыдно за шум с Тэхёном, во-вторых, за то, что сватал вчера Юнги вселиться в него). — Доброе, — кивает Сокджин вполне приветливо. — Ох, блин, я опаздываю, — часы Намджуна ехидно подмигивают. — Я могу подвезти.       Намджуну сначала кажется, что ему показалось. Он смотрит на Сокджина непонимающе. С самого первого дня их знакомства ничего приятного друг другу они не сказали. Максимум, умело игнорировали существование друг друга. Ну иногда случались и стычки, такие, бытовые, соседские, поскольку у Намджуна друзей куча, а у Сокджина их, кажется, вообще нет. С таким характером неудивительно. И тут вдруг на тебе «Я могу подвезти». — А… — Намджун даже не сразу находит, что ответить, — А нам по пути? — Я в лаборатории работаю рядом с университетом, — кивает Сокджин. И лицо у него, когда он не хмурится и не злой, очень красивое. — И что вы там в лаборатории делаете? — интересуется Намджун уже в машине, когда Сокджин пытается безболезненно протиснуться в бесконечный поток машин. — Косметику, — улыбается Сокджин немного смущенно. — Ух ты! — Намджун глупо хихикает. — Теперь понятно, почему ты такой красивый, хён.       И он доволен своей приятной шуточкой. — Все так говорят, когда узнают, где я работаю, — ехидно посмеивается Сокджин, мол, не обольщайся, ты не оригинален. — А я красивый?       И тут очередь Намджуна смущаться, но он честно кивает: да, красивый. Сокджин, надо сказать, принимает как должное. А потом еще и беспощадно добивает: — Мы делаем детскую гипоаллергенную уходовую косметику, так что, да, поэтому.       В университете Намджуну неуютно, потому что философия и все дела, но он успел вчера перед сном что-то там прочитать и надеется, что интуиция и подвешенный язык помогут, если что. — Вечно вы, Намджун, полагаетесь на интуицию, на свой подвешенный язык, — смеется профессор, вбивая оценку Намджуна в табель. — И если философия, по большому счету, собственно, и возникла на основе двух этих важных умений, то с остальными предметами вам будет тяжело.       Аудитория за спиной Намджуна шепчется о чем-то взбудоражено.       Намджун оборачивается и видит, что дверь в аудиторию приоткрыта, а в проеме торчит голова… Ким Сокджина? — Можно мне Ким Намджуна на минуточку? — спрашивает он у профессора, и тот кивает. — Ты забыл свой телефон на сидении, — протягивает Сокджин старенький намджунов смартфон. — Подумал, он тебе пригодится.       Намджун почему-то краснеет и кивает благодарно. — Еле нашел тебя, — вздыхает Сокджин. — Столько у вас тут коридоров… — А ты не здесь учился? — Намджун понимает, что ничего про Сокджина не знает, и это ему внезапно интересно. — Нет, я в Штатах учился, — смеется Сокджин. — Я только в прошлом году в Корею переехал.       Из кабинета высыпает толпа студентов, пара закончилась, и девочки шушукаются за спиной у Намджуна, плотоядно облизывая красивого Сокджина взглядами. — Намджуни, какой у тебя красивый друг, познакомишь? — хихикают самые смелые. — Могу экскурсию по факультету провести, — предлагает Намджун. — У меня сейчас окно как раз. — Давай, — кивает Сокджин. — Особенно если экскурсия будет включать в себя буфет. Я с утра позавтракать не успел. А в студенческих буфетах всегда вкусные сэндвичи. Единственное, наверное, что в них бывает вкусного.       Они бродят по коридорам, болтая о мелочах, и Намджуну вдруг с Сокджином легко и приятно. Он вспоминает вчерашний разговор с Юнги, и его осеняет: неужели Юнги и правда в Сокджина вселился? Что-то как-то слишком резко пропала в отношениях натянутость.       Но о таких вещах ведь не спросишь прямо: как бы это выглядело бы? «Скажи, Сокджин-хен, а в тебя, случайно, сегодня ночью никакой дух не вселился?» или «Сокджин, ты, случайно, сегодня не Юнги?».       В буфете к ним за столик подсаживаются Чимин с Хосоком, оба болтают, Хосок, правда, замирает на секунду при виде Сокджина, но мудро решает не акцентировать. — Косметическая лаборатория? — почти всхлипывает Чимин, у которого на собственной внешности пунктик, и размеры его туалетного столика скоро превысят допустимые пределы. — Это так интересно! А можно как-нибудь к тебе на работу заглянуть, хён?       Сокджин смеется. — Ну, это детская косметика, но, в принципе, можно как-нибудь.       Чимин аж подвизгивает. — Тебе надо было на косметолога учиться, а не на антрополога, — замечает Намджун глубокомысленно. — Ой, я родителям то же самое говорил, — Чимин раздраженно вертит салфетку в руках. — Но семейная традиция — копаться в человеческой организации, так что. — Пусть тебя успокаивает тот факт, что понятия о том, как человек должен выглядеть и как он выглядел когда-то, не так уж и не связаны, как может показаться, — аккуратно касается его ладошки Сокджин.       И Намджун смотрит на эту ладошку и ему хочется, чтобы и его коснулась эта красивая рука.

***

      Вечера Намджун ждет с нетерпением. Мысль о том, что он, возможно, провел день с Юнги в облике Сокджина, не дает ему покоя. Поэтому он кидается к блюдцу на бумажном круге, как только приходит домой, но блюдце соскальзывает и падает на пол. Не разбивается, слава богу. — Ну вот, еще посуду теперь перебей, — ворчит рядом голос, и Намджун счастливо улыбается. — Я хотел тебя вызвать, — говорит он, вглядываясь в пустоту. — А скажи, когда я вот так с тобой разговариваю, ты где находишься? На стуле сидишь? Или у плиты? Или, может, возле холодильника? — Во-первых, ты слишком много о себе возомнил, вызыватель духов. Я тогда пришел, потому что мне стало интересно, из-за чего препирается на кухне кучка долбоебов, а не потому, что ты бормотал там про какого-то святого, — бурчит Юнги привычно. — А во-вторых, я нигде не сижу, у меня седалища нету. Я везде, если тебе так будет понятно. Грубо говоря, я — воздух вокруг тебя. — А почему ты остальные разы приходил? — Намджун склоняет голову к плечу. — Тебе со мной интересно, да? — Ну, немного есть, — Юнги как-то посмеивается, а потом добавляет. — Но, в основном, потому что ты меня слышишь. — А что, не все слышат? — Не все, — Юнги сегодня немного медлит с ответами, как будто ему тяжело или тема неприятна. — Только одинокие. Которые вслушиваются в тишину. Если у человека есть кто-то очень близкий, то к нему не протиснуться — у него все мысли забиты, он и не слышит вокруг ничего, и не видит.       Куда уж мне пробиться через такой заслон?       И как-то все это звучит не очень радостно. Но Намджун вспоминает, о чем хотел спросить, и вот тут проблемка: как так сформулировать, чтобы Юнги не обиделся? — Я… — Намджун чешет затылок. — Спросить хотел… Ну, про то, чтобы тебе вселиться… ну, знаешь, мы разговаривали… — Ой, давай об этом не будем, ладно? — раздраженно обрывает Юнги. И ощущение, будто тема эта для него больная и неприятная.       И Намджун умолкает.       Ладно, пусть будет как будет. — Итак, за что ты меня сегодня будешь ругать? — меняет он тон на беззаботный. — За образ жизни, — на эту тему Юнги говорит, безусловно, охотнее. — Ты вот пришел с универа и ничего не поел? Твоя язва желудка тебе за это спасибо не скажет, знаешь ли. — У меня нет язвы желудка, — возражает Намджун. — Будет, — оптимистично утешает его Юнги. — Ну, это в старости… — Какая старость? — голос фыркает и, кажется, даже приближается угрожающе. — При таком-то образе жизни какая старость? Ты до нее не доживешь! — Кстати, хён, — вспоминает Намджун. — Все хотел спросить. А ты сам-то как умер? Если тебе неприятно об этом говорить, не говори. — Ой, да столько лет прошло, столько веков, пофигу уже, — смеется Юнги. — Честно говоря, по глупости я умер. В самом расцвете лет. — Да ладно! — Намджун расстраивается. — Ага.       И Намджун пытается представить, как Юнги кивает, но представляется, почему-то, кивающий Сокджин. — Меня на костре сожгли, — добивает Юнги фактами. — Лет двадцать мне тогда было. — Ого! И что ж ты такого натворил? Ты был ведьмой? — Примерно, — хихикает голос. — Я музыку писал. — Никогда не думал, что написание музыки так опасно для жизни, — задумчиво тянет Намджун. — Это была авангардная музыка, к ней люди просто не были готовы тогда, — вздыхает Юнги. — Вот и подумали, что эти колдовские звуки я извлекаю по наущению Сатаны. — Хорошо, что в наше время за такое на кострах не сжигают, — бормочет Намджун. — В ваше время сжигают в кострах общественного мнения, это куда болезненнее, — снова вздыхает Юнги.

***

      А утром Намджун встречает Ким Сокджина на парковке. — Едем? — спрашивает Сокджин с улыбкой, и теперь Намджун абсолютно уверен, что где-то в глубине этого красивого организма сидит Юнги. Потому что Сокджин неузнаваем.       Он всю дорогу шутит, улыбается, интересуется студенческой жизнью Намджуна. — А я как-то друзьями и не обзавелся в Сеуле пока, — вздыхает он, внимательно следя за дорогой. — Иногда слышу через стенку, как вы там веселитесь, и даже обидно становится. В Штатах у меня много друзей осталось, но, видимо, с годами приобретать кого-то близкого становится труднее. — Наверное, — кивает Намджун. — Хочешь, присоединяйся к нам. Мои друзья — придурки, но с ними весело.       Насколько весело с придурками-друзьями, Сокджину выпадает шанс удостовериться уже вечером этого же дня, потому что не заметить, как реабилитированный после уборки комнаты Чонгук тащит за шиворот Тэхёна по ступеням, уговаривая «всего одну выпьешь баночку пиваса за мой вновь свободный дух и пойдешь учить свою латынь», трудно не только Сокджину, но и всем обитателям подъезда. Потому что тащит Тэхёна Чонгук с самого первого этажа, и Тэхён не сдается до самого последнего.       Когда все усаживаются на кухне, Намджун, вспоминая о своем приглашении, аккуратно стучит в дверь соседа. — Там у меня… ну… друзья… — Намджун почему-то смущается. — Хочешь с нами посидеть?       Сокджин улыбается. У него усталый вид, но он кивает радостно, скрывается в квартире и появляется снова, но уже с тарелкой кимпабов в руках. — Я тогда со своей закуской, — говорит он и проходит за Намджуном. — Ого, хён! — верещит Чонгук радостно. — Я уже люблю этого чувака! — Ну, не будем отвлекаться от цели нашего мероприятия, — разливает Хосок пиво по стаканам. И Тэхён, который с такой истерикой принимал приглашение выпить, хватает свой стакан первым. — Скажи, Сокджинни-хен, — интересуется Чимин, выколупывая соленые орешки из банки, — а в вашу лабораторию студентов не принимают на стажировку? — Только в качестве подопытных, — невозмутимо отвечает Сокджин. И все замолкают. Потом понимают, что это шутка, и хихикают, а Чимин краснеет: — Чего вы ржете? Может, мне интересно! — Если вдруг решимся на такое безумие, — тоже смеется Сокджин, — то тебя я буду иметь в виду в первую очередь.       И он вдруг такой простой и приятный в общении, хоть и шутит немного странно, что Намджун откровенно наслаждается. — Кстати, Намджуни, — вспоминает Хосок. — Мы же собирались вызвать духа. Давай, может, сейчас попробуем? У меня есть пара вопросов к потусторонним силам. — Например, какие? — Намджун кидает быстрый взгляд на Сокджина, но тот невозмутимо пьет свое пиво и заинтересованно поглядывает на свернутый в трубочку ватман, лежащий на подоконнике. — Например, на какой хромой козе нужно подъезжать к Мими из пятнадцатой группы, чтобы она мне дала, — ржет Хосок. — Мне было бы интересно послушать ответ духа на этот вопрос, — смеется Сокджин и треплет по волосам засмущавшегося Тэхёна. — Мы как-то делали такое в кампусе в Штатах, но нас разогнал комендант, и ничего не получилось. А потом пришел священник и долго учил нас жить. Наверное, куратор пригласила для перевоспитания нас в духе католицизма.       Чонгук, услышав магическое слово «Штаты», оккупирует Сокджина вопросами до конца вечера, потому что «всегда мечтал, знаешь, хён, побывать в Нью-Йорке» и «как закончу учебу, обязательно поеду!».       Расходятся уже ближе к полуночи. Когда за Сокджином закрывается дверь, Намджун возвращается на кухню и видит на столе пустую тарелку из-под кимпабов. Тщательно моет ее, вытирает салфеткой и стучит в соседнюю дверь. — Вот, ты забыл, — протягивает он посуду, когда дверь приоткрывается.       Сокджин стоит в своей прихожей в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, и Намджун сам не замечает, как пялится на него дольше, чем удобно в такой ситуации. — Я просто в душ собрался, — извиняющимся тоном поясняет Сокджин.       Но Намджун молчит. Стоит, молчит и продолжает смотреть.       И Сокджину явно не по себе. — Спасибо за вечер, — добавляет он, и Намджун отмирает и поднимает глаза. — Мне понравилось общаться с твоими друзьями. Можно, я как-нибудь еще приду? — Приходи, — кивает Намджун. Но взгляд его снова соскальзывает по широким плечам к подтянутом животу, на котором мягко высвечиваются кубики пресса. — Конечно, мы будем рады.       Намджун и сам пугается своего такого пристального внимания к чужому голому телу. Поэтому смущенно делает шаг назад и отворачивается. — Что-то не так? — уточняет Сокджин настороженно.       Намджун бормочет что-то про «мне пора» и «надо лечь сегодня пораньше», хотя завтра, вообще-то, суббота и на пары не нужно. И скрывается за своей дверью, и только потом выдыхает.       «Сокджин красивый» — думается ему сквозь учащенное сердцебиение.       И то, что Сокджин красивый, но по-другому красивый, так красивый, что к этой красоте хочется прикоснуться, отдается в его груди каким-то тянущим чувством.       О том, что мужская красота может интересовать его, Намджун, конечно, признавался себе и не раз. В старшей школе у него было даже несколько романтических моментов с одноклассником, впрочем, закончившихся не так, чтобы об этом хотелось вспоминать. С тех пор прошло много времени, и Намджун умело затолкал эти признания глубоко в память и предпочитал считать своего рода экспериментами юности, которые не в коей мере не должны определять его будущее.       Правда, все романтические отношения, какие у него были после с девушками, тоже относились к разряду таких, вспоминать о которых не хотелось. Он не умел, как Хосок это умеет, перешагивать через каждое свое разочарование и двигаться дальше. Не умел и не хотел учиться. В глубине души он все еще верил в то самое чистое и светлое, которое, по словам мамы, его обязательно найдет. И все ждал, когда найдет.       И то, что это светлое и чистое может быть связано с мужчиной, ему и в голову не приходило.       И тут вдруг Ким Сокджин в одном полотенце.       И Намджуну кажется, что он снова в старшей школе, потому что чувства те же и чувствовать их он, оказывается, не разучился.       Намджун выключает свет на кухне и проходит в комнату, ложится и замирает, закрывает глаза. А под веками оптограммой — сильное и красивое мужское тело. И лицо Сокджина. И голос его, да, еще голос. Такой…       И то, что это вполне может быть Юнги, делает ситуацию еще более странной. Не хватало теперь еще влюбиться.

***

      По субботам Намджун навещает родителей. Это его сыновий долг, прямая обязанность и семейная повинность. Впрочем, сестра эти визиты воспринимает так же, потому что не понимает, почему должна делить свою комнату (которая, вообще-то, раньше была общей детской, на минуточку!) с этим фриком. Сестра называет Намджуна «фриком», Намджун называет ее «заточкой», и на этом их отношения заканчиваются. — У тебя красивая сестра, — раздается за спиной знакомый чуть хрипловатый голос, когда Намджун в порыве укрепления семейных связей таскается с большой продуктовой тележкой по рядам супермаркета за мамой и младшенькой спиногрызкой. — Привет, Юнги, — с облегчением вздыхает Намджун. — Ты вовремя. Где пропадал? — А, так… Дельце одно было… — голос шкворчит над ухом чуть слышно, но окружающие все равно его не слышат: со стороны, наверное, кажется, что странный мальчик Намджун («у семейства Ким старший ребенок всегда был немного не от мира сего») разговаривает сам с собой. — Ты бы наушник от смартфона в ухо вставил, а то примут тебя за психа.       Намджун смеется и вставляет наушник. Как он сам не додумался? — Ну, а ты как? — интересуется Юнги. — Повеселился вчера?       Намджун вспоминает Сокджина, его обнаженный торс в белом полотенце, и краска приливает к лицу. — Да, посидели. — О, — Юнги хихикает немного ехидно. — А чего это мы краснеем как институтка?       Он замолкает на минуту. Может, ждет ответа. — Я говорил, что у тебя красивая сестра? Был бы живой, и сам бы покраснел.       Во время семейного ужина Юнги не затыкается ни на минуту. Комментирует смешливо детские фотографии Намджуна на стене, хвалит прическу мамы, умный профиль («непонятно, в кого ты такой некрасивенький уродился») папы. Намджун, конечно, не отвечает, но сдерживаться все труднее. И он пару раз все-таки хихикает в свой бокал с вином, на что получает несколько недоуменных взглядов от родственников.       Когда, наконец, укладывается спать в детской под фырканье сестры, которая временно мигрирует на диван в гостиную, Юнги все еще здесь, и настроение у него какое-то меланхолическое. — Скоро ты перестанешь меня слышать, — шепчет он, когда Намджун натягивает одеяло до подбородка и прикрывает глаза. — Почему? — глаза опять распахиваются, пытаясь вглядеться в темноту. — Чувствую, — уклончиво отвечает Юнги. — Такие вещи всегда чувствуешь. Что вот-вот и все. Был собеседник и слился.       Намджун молчит. И в голову снова лезет Ким Сокджин и это его полотенце вокруг бедер. — Тебе будет обидно? — наконец, спрашивает он. — Да нет, — Юнги смеется, но невесело как-то, словно через силу. — Я привык. К такому привыкаешь со временем. Найду себе еще кого-нибудь.       У Намджуна жжет глаза, он смаргивает, понимая, что Юнги, наверное, видит эти непрошенные слезы, но ничего поделать не может: слезы катятся из уголков глаз к вискам, оставляя горячие дорожки. — Рёва, — насмешливо дразнится голос. — Ничего, поплачь. На пороге счастья люди всегда плачут.

***

      «На пороге счастья люди всегда плачут» — и вот что он этим хотел сказать? Намджун задумчиво открывает дверь в квартиру своим ключом, и дверь квартиры Сокджина тут же тоже осторожно открывается. — Привет, хён, — кивает Намджун.       И снова чуток подвисает, потому что на Сокджине фартук. Фартук. Коротенький, темно-зеленый, вполне мужской и строгий, но все равно фартук. — Привет.       Сокджин какой-то смущенный. Он просто стоит и просто смотрит. И молчит тоже. И молчание это немного неловкое, но в нем почему-то вполне комфортно. — Я хотел… на ужин тебя пригласить, — наконец говорит Сокджин. — Я просто наготовил всякого, и мне одному много, и я хотел угостить… у меня номера твоего нет, вот я и ждал, когда ты вернешься, и… — Я с удовольствием, хён, — кивает Намджун поспешно, чтобы прервать эти неловкие объяснения. — Я с дороги и ужасно голодный. — Тогда проходи, — Сокджин раскрывает дверь пошире, пропуская гостя.       У Сокджина квартира сильно затененная. Кажется, на всех окнах плотно задернуты шторы, даже на кухне, и от этого в ней не мрачно, а как-то… по-рождественски уютно, что ли. Кажется, что сейчас где-нибудь обязательно обнаружится камин. — Не люблю солнечный свет, — поясняет Сокджин смущенно. — Привык в Техасе, что окна всегда надо держать закрытыми, если не хочешь высохнуть на солнце как сухофрукт, и здесь перестроиться не могу. — У тебя уютно. — Я приготовил кальби, — улыбается Сокджин. — Любишь?       Намджуну рядом с ним на маленькой кухне так волнительно, что руки потеют. И он отвечает машинально, в соответствии со своими мыслями: — Кажется, очень.       Готовит Сокджин хорошо. Немного на западный манер, но вкусно. — Может, хочешь вина? — спохватывается он.       У Намджуна вертится на языке «И тогда это будет уже совсем похоже на свидание», но он просто кивает. — Ты, наверное, скучаешь по друзьям в Америке, хён? — интересуется он, пережевывая мясо, и получается смешно и немного шепеляво, так что Сокджин, разливая вино, улыбается. — Да, половина моей жизни, кажется, там осталась. — Не думаешь о том, чтобы вернуться? У тебя, наверное, и девушка там была?       Сокджин ставит бокалы на стол и смотрит как-то странно, внимательно и немного нерешительно: по его лицу пробегает тень, он открывает рот, чтобы сказать что-то, но потом закрывает, словно передумав.       И в этот момент со стороны входной двери раздаются странные звуки. Очень похожие на то, что кто-то с кулаками и голосом Тэхёна орет и дубасит в соседнюю дверь изо всей силы. — Ох, — Намджун вскакивает, роняет салфетку, наклоняется, чтобы поднять ее, смахивает со стола перечницу, наклоняется еще раз, чтобы поднять и ее, — кажется, это ко мне.       Сокджин наклоняется тоже и кладет свою ладонь на рассыпавшийся перец. — Иди, я сам.       Намджун бормочет извинения и «какой я неуклюжий» и вылетает на лестничную площадку, потому что, судя по истерике Тэхёна, там бушует невиданный пожар. — Хён, — голосит Тэ, как только Намджун появляется, — где ты бродишь? Мне нужно срочно с тобой поговорить! Где твой телефон? Я звонил раз пятьсот.       Намджун хлопает по карманам, телефона не обнаруживает, но истерику Тэхёна надо прекращать, поэтому он просто втаскивает пацана за шиворот в свою квартиру. — Что у тебя стряслось?       Тэхён смотрит на него, тяжело дышит, а потом вдруг подскакивает и прижимается к намджуновым губам каким-то яростным отчаянным поцелуем.       Правда, тут же отлипает. — Я так и думал! — тычет пальцем он в Намджуна. — Ничего!       Намджун не знает, как это расценивать, поэтому просто ждет объяснений. Но Тэхён, кажется, объясняться не намерен, потому что просто садится на табурет и начинает обиженно сопеть.       И в этот момент в дверь осторожно стучат. — Все хорошо? — уточняет Сокджин, просовывая голову в дверной проем. — Ты телефон забыл. — Проходи, хён, — машет Намджун. — Кажется, мне здесь одному не разобраться.       Тэхён хлопает глазами, следит за тем, как Сокджин входит в кухню, садится на табурет, и вдруг начинает плакать. Просто сидит и ревет, даже всхлипывает через раз.       Намджун с Сокджином переглядываются. — Все настолько плохо или тебе просто обидно? — вдруг спрашивает Сокджин и притягивает пацана к себе, обнимая. — Он хоч.шч.вспр…пчм. — бухтит Тэхён в мягкую ткань сокджиновой толстовки, и для Намджуна, например, ситуация не проясняется ни капли. — Ладно, — гладит Сокджин Тэхёна по спине. — Давай по порядку. Он — это кто? — Чонгук, — выдыхает Тэхён и затихает, съеживаясь. — Так… Чонгук, — Сокджин улыбается поверх его плеча Намджуну и кивает на плиту, где стоит, по его мнению, поставить чайник. — Чонгук что-то сказал?       Тэхен кивает. — Что-то плохое?       Тэхён замирает, будто задумавшись, а потом отрицательно елозит лбом по плечу Сокджина. — Что-то хорошее?       Тэхён пожимает плечами. — Хорошо, ты точно знаешь, что это не плохое, но не уверен, хорошее ли, так? — уточняет Сокджин, пока Намджун пытается не расхерачить кружки, наливая кофе.       Тэхён отстраняется и вытирает нос рукавом. Сокджин перехватывает его руку и вручает пачку бумажных носовых платков. — И что же сказал Чонгук?       Тэхён оглядывается на Намджуна, потом опускает глаза и краснеет так сильно, что его уши можно запросто использовать в качестве стоп-сигналов на светофорах. — Он сказал… что… что…. Я не буду это повторять! — Если ты не скажешь, мы не узнаем, что же тебя так обидело и не сможем тебе помочь, — гладит ладонью его по плечу Сокджин. — Может, скажешь мне на ушко?       Тэхён тянется к уху Сокджина губами и что-то шепчет долго-долго, снова краснеет, а Намджун краснеет от того, что, кажется, немного ревнует Сокджина к губам Тэхёна. — Понятно, — кивает Сокджин. И поясняет для Намджуна, — Чонгук признался Тэхёну в любви.       Намджун улыбается: в принципе, бесконечная дружба с драками мелких всегда его забавляла, и он не раз ловил взгляд Чонгука, которым тот иногда смотрел на Тэ. Но то, что Чонгук вот так вот решился, было неожиданно.       Но Тэхён снова тянется к уху Сокджина губами и шепчет что-то еще, и Сокджин сначала улыбается, а потом хмурится. — Что там еще? — уточняет Намджун.       Сокджин смотрит на него как-то странно, кажется, даже с недовольством. — А потом Чонгук поцеловал Тэхёна. И Тэхён его оттолкнул. А потом прибежал сюда и поцеловал тебя, чтобы проверить, не гей ли он. И проверил. И понял, что не гей. — Я не гей! — поддакивает запальчиво Тэ. — Как он вообще мог! Обо мне! Такое! Подумать!       Сокджин смотрит на Намджуна, кажется, смотрит на губы Намджуна, а потом спрашивает, не отводя взгляда, медленно: — То есть, ты поцеловал Намджуна и ничего не почувствовал?       Тэхён кивает и шмыгает носом тоже утвердительно. — А когда Чонгук целовал тебя, ты чувствовал что-нибудь?       Сокджин все еще смотрит, и Намджун не может отвести взгляда от его настойчивых глаз.       Тэхён молчит, задумавшись.       В кухне повисает тишина. — Я… — бормочет Тэ, — я… но это же не значит, что я гей, правда же? Я не могу быть геем… это же… — Что? — вдруг вспыхивает Сокджин, и даже Намджун пугается его ледяного тона. — Это же что? Ну вот я, например, гей. Так что, да, Тэхён. Дерьмо случается.       Намджун дергается как ошпаренный. Он быстро отводит взгляд, цепляет кружку с кофе локтем, и та падает в раковину, слава богу, не разбиваясь. — Ты? — у Тэхёна даже голос садится от неожиданности. — Тебе нравятся мужчины? — Ну, — Сокджин тона ледяного не меняет, но выражение лица немного смягчается, — не все, конечно. Но тот, кто мне нравится, безусловно, мужчина. — А он? — поднимает глаза Намджун, и голос у него почему-то дрожит. — Ему нравятся мужчины? — А для меня неважно, нравятся ли ему мужчины в принципе, — отвечает Сокджин, и теперь уже отводит взгляд. — Для меня важно, нравлюсь ли ему я. Потому что, если нравлюсь, то ему, наверное, было бы неважно, мужчина я или женщина, так? — Ты сказал ему, хён? — почти шепотом спрашивает Тэхён.       Сокджин встает. — Нет пока, — качает он головой, отходит к окну и отворачивается, смотрит на улицу. — Мы пока слишком мало знакомы.       «А вдруг, это я?» — прошивает намджунову голову смелая надежда.       И сердце колотится так, что вот-вот его стук услышит Сокджин и поймет, о чем он тут размечтался. — И что ты будешь делать, Тэхён? — оборачивается Сокджин.       Тэхен сидит на табуретке, поджав ноги, как воробей, зареванный и растрепанный, и только открывает рот, чтобы что-то сказать, как в дверь раздается громкий стук.       Намджун срывается с места и несется открывать, потому что многострадальная дверь сотрясается сильно, и для нее сегодняшние волнения чреваты травмами и преждевременным концом.       За дверью — злющий Чонгук, который дышит тяжело и которого немного трясет. — Тэ здесь? — заглядывает он Намджуну через плечо. — Тэхён!       Тэхён весь съеживается на своем табурете, и Сокджин мягко кладет ему руку на плечо. — Тэ! — орет Чонгук все еще с лестничной площадки. — Я не буду больше трогать тебя, давай просто поговорим! — Господи, да зайди ты в квартиру, — втягивает его за рукав Намджун, — на меня соседи в суд подадут. Идите, вон, в комнату, разговаривайте. — Тэ, — мягко зовет Чонгук с порога кухни, и в этом голосе столько нежности, что у Намджуна пальцы сжимаются от болючих сладких спазмов. — Тэхён-а, пойдем, поговорим, а?       Тэхён смотрит на стоящего рядом Сокджина снизу вверх, и тот ободряюще кивает. И Тэхён проходит мимо Чонгука в комнату, а тот заскакивает следом. — Наверное, мне пора? — улыбается Сокджин грустно. — Думаю, эти двое справятся.       И Намджун категорически не хочет, чтобы Сокджин уходил. Потому что ему нужно кое-что спросить, кое-что выяснить…       Но взгляд его падает на скрученный в рулон ватман на подоконнике, и он вспоминает Юнги, задумывается, и Сокджин расценивает его молчание как согласие. Поэтому идет в прихожую, чуть шаркая домашними тапочками. — Хён, — зовет Намджун и спешит следом, придерживает дверь, чтобы та не захлопнулась. — Хён… — А?       У Сокджина вид разочарованный, он явно ждет, что Намджун попросит остаться или что-то еще… — Мясо было очень вкусным, — улыбается Намджун. — Спасибо за приглашение. — Да не за что, — кивает Сокджин и скрывается в своей квартире.       Дверь в комнату приоткрыта, и разговоров совсем не слышно, но зато на фоне освещенного закатными лучами окна видно две фигуры, тесно прижатые друг другу. А еще Намджун слышит звуки поцелуев и, кажется, даже тихий стон, и видит, как Тэхён обхватывает голову Чонгука и прижимает к себе ближе, и это так…       Намджун возвращается на кухню на деревянных ногах, садится и сгибается пополам от того, как жарко и больно сейчас где-то в груди, а еще внизу живота что-то такое трепещет. Люди любят писать, что это бабочки, но, кажется, у Намджуна там минимум птица Феникс, потому что он сгорит сейчас к херам от этой пронизывающей сладкой боли.       Ему хочется крикнуть этим двум целующимся что-нибудь обидное, типа «Потрахайтесь еще там!», но не смеет: чувство, что на его глазах рождается что-то очень красивое, яркое и смелое, сковывает горло. — Какой молодец! — раздается рядом тихий хрипловатый голос. — Насыщенный выдался вечерок, да? — Привет, Юнги, — оборачивается Намджун, привычно натыкаясь на пустоту. — Ты здесь? — Немного там, в комнате, но и здесь, конечно, тоже, — ехидничает голос. — Ну, а ты чего? Видишь, каким мелкий оказался смелым? Ты-то чего? Так и не решился? — На что? — смущается Намджун, хотя ему кажется, что Юнги видит его насквозь.       Юнги смеется, вздыхает, а потом добавляет как-то разочарованно: — Эх, молодежь… Все-то приходится делать за вас. — В смысле? — Ну, тесты решать, например, — уклончиво отвечает Юнги. — Ты не думай, я без претензий. Так от меня хоть какая-то польза…       Со стороны комнаты слышится какое-то копошение. — Я отвезу Тэ домой, — заглядывает в кухню взъерошенный, до красноты губ и щек зацелованный и страшно счастливый Чонгук. — Пока, хён.       Тэ где-то на заднем фоне шмыгает носом и обувается молча. — Чем там у вас хоть все закончилось? — орет Намджун вдогонку. — Угомонись, не смущай детей, — шипит в ухо Юнги.       И Намджун останавливается, прислушиваясь к хлопку двери. — Я все спросить хотел, — вспоминает Намджун, и сегодня он какой-то злой, поэтому решается. — Ты в моего соседа, часом, не вселялся?       Голос молчит какое-то время, а потом многозначительно уточняет: — Э-э-э… что, прости? — Ну, помнишь, мы разговаривали с тобой, что было бы… — Все твои безумные идеи я помню, не повторяй, умоляю тебя, всю эту ересь, — обрывает его сердито голос. — Конечно же нет, боже, еще чего! Я этого и не умею. Это не в моей компетенции. — Но ты… — Намджун чешет затылок, — ты дал мне понять… ты… дал мне поверить… — Ничего я тебе не дал, — возражает голос. — Сам понапридумал там себе чего-то, а Юнги теперь виноват. — Но ты, ты… ты сказал, что «не я это предложил», и это так прозвучало… Ты сказал: «Сейчас мы это быстренько» и «Кого тебе не жалко?», и ты так это сказал, как будто реально можешь! — Ой, ну спиздел, — хихикает Юнги. — И чего ты мне сделаешь? Я в другом измерении.       Намджун опускает лицо в ладони.       Какое-то время слышно только вой сирен с улицы, а потом Намджун слышит рядом тихий вздох: — Нравится тебе этот Сокджин, да?       Намджун кивает. — А чего тогда не скажешь?       Намджун пожимает плечами. — Ох, молодежь, ну все, все приходится делать за вас… — тихо ворчит Юнги, и вдруг водопроводный кран глухо урчит, в нем что-то булькает, шипит, хрипит, и труба взрывается красивым фонтаном. — Ох, блять! — Намджун вскакивает и смотрит, как кухню заливает водой. — Что делать, хён? Эй, Юнги, не знаешь, что делать?       Но воздух отзывается тяжелым молчанием, и только звуки распыляющейся воды добавляют атмосферности.       Намджун накидывает на фонтан какую-то тряпку, которую тут же срывает, подставляет ведро под струю, вытаскивает кастрюли и тазики, чтобы поймать хоть что-то, пока не прибежали соседи снизу, но это помогает мало: фонтанирует так, что Намджун весь мокрый уже и от беспомощности добавляет себе мокроты еще и слезами, которые текут по щекам в три ручья.       И он несется к квартире Сокджина и тарабанит в дверь изо всех сил.       Тот открывает сразу же, испуганный, немного взъерошенный, в голубой полосатой пижаме. — У меня трубу прорвало, хён, — орет Намджун, — Что делать?       Сокджин бежит следом, врывается в кухню и ныряет куда-то под раковину, подставляясь под этот жизнерадостный фонтан. Что-то там копошится молча, и фонтан вянет, и скоро от него не остается даже тоненькой струйки. — Надо было просто перекрыть кран, Намджун — говорит Сокджин строго, выбираясь из-под раковины. — Вот кран, запомни. Завтра вызовешь техслужбу, а пока перекантуешься без воды.       Сокджин мокрый с ног до головы, у него капает с волос, а промокшая пижама прилипла к телу, и Намджун вздыхает, что-то бормочет благодарное, а сам взгляда от этой пижамы прилипшей отвести не может. — Ты весь мокрый, — тычет в него пальцем Сокджин. — Ты тоже, — улыбается Намджун. — Мокрый. И красивый.       И вот последнее он говорить не планировал, само вырвалось. Поэтому тут же традиционно краснеет — Нравлюсь? — склоняет Сокджин голову набок и тоже почему-то краснеет. — Очень, — вздыхает Намджун.       Поднимает руку медленно, как будто его жесты кто-то невидимый растянул во времени, и касается пальцами сокджиновой груди как раз там, где сквозь тонкую ткань пижамы просвечивается темный сосок. — И ты мне, — Сокджин следит за его пальцами, а потом кладет поверх руки свою ладонь.

***

— Честно сказать, я не понял, кто из нас поцеловал тогда первым, — многозначительно машет палочками в воздухе Сокджин, дожевывая сосиску из сэндвича. — Мне казалось, что это я такой смелый, а вот Намджун говорит, что он. — Ну, это детали, — отмахивается Намджун смущенно. — Это не имеет значения. — Детали всегда имеют значение, — тихо-тихо говорит Тэхён, и у него сейчас абсолютно точно пальцы под столом переплетены с чонгуковыми, потому что физиономия вот-вот треснет от удовольствия. — Если честно, вы такие милые, что я начинаю побаиваться, что гомогейство — это заразно, — фыркает Хосок. — Чимини, ты идешь или нет?       Чимин вздыхает и подхватывает тяжелый рюкзак с учебниками. Тяжелые учебные будни будущего антрополога лежат на его озабоченном лице большой неоновой печатью. — Мы, кстати, открываем филиал на Индоне, Чимин, — вспоминает Сокджин. — Там нам нужен будет стажер. Не хочешь? На подработку?       Чимин вздыхает снова и качает головой. — Наверное, не получится, хен. У меня две пересдачи в этом семестре. — Ну смотри, как хочешь, — пожимает плечами Сокджин. — Чтобы противостоять родителям, нужно решиться, — кивает Чонгук. — Но пока не решишься, ничего не изменится. — Ну да, ну да, — ехидничает Намджун, — мы помним, решительный ты наш.       Тэхён краснеет и снова улыбается, и, если бы не публика вокруг, он совершенно точно бы накинулся с поцелуями на своего парня. — А я тоже решительный, — говорит Тэ гордо, — я бабушке про нас с Гукки рассказал. — И что бабушка? — Чонгук смотрит на своего парня изумленно и немного со страхом. — Бабушка как раз поругалась со своим котом, и сказала, что в наше время даже кота, который бы тебя любил, встретить — и то большая редкость, а уж если встретился такой человек, то держаться за него надо обеими руками. — То-то ты в Чонгука так вцепился, что у него уже все пальцы синие, — кивает под стол Намджун.       Сокджин тоже смеется, и Намджун чувствует, как на его ладонь под столом ложится теплая ладонь хёна.

***

      В кухне тихо.       Форточка раскрыта настежь, а на плите остывает сковородка. Сокджин только что нажарил вкусных блинчиков и убежал в магазин за каким-то особенным джемом, который «ты, Намджуни, должен обязательно попробовать».       Намджун подходит к окну и рассеянно наблюдает, как высокая фигура хёна пересекает широкий двор. Тот оборачивается и машет рукой, улыбается. И Намджун тоже машет. И тоже улыбается.       А где-то на другом конце Сеула в спальном микрорайоне Кандон-гу над своим письменным столом склонился Чимин, ероша челку и страдая над судьбой неандертальцев. И ему невыносимо грустно, потому что мать за стенкой уже полчаса ругается с отцом на тему того, лучше ли их сыну остаться работать в университете или все-таки стоит подумать о дальнейшей учебе в Японии. — Их можно понять, — вдруг раздается за спиной тихий, чуть хрипловатый голос.- Они любят тебя и желают только самого лучшего.       Чимин подскакивает и оборачивается.       Комната приветливо отсвечивает чистыми строгими поверхностями. — Показалось, наверное, — вздыхает Чимин. — Уже ум за разум заходит… — Тебе бы погулять, — предлагает голос. — Свежим воздухом подышать…       Чимин снова подскакивает и жмется в угол между столом и шкафом. — Кто здесь? — шепотом спрашивает он. — Здесь кто-то есть? — Ну… — вздыхает голос. — Есть. Меня зовут Юнги. Давай знакомиться?