Как Незнайке за ракету влетело

Все было так… Странно? И хотя ощущения Незнайки сами по себе нельзя было назвать плохими, они определённо не вязались с тем, что произошло. Ну вот как себя можно чувствовать после порки? Настоящей? Как минимум разбито. Унижено. Жалко. Тревожно. В общем именно так, когда в жизни происходит большое потрясение, после которого, кажется, ничего больше не будет так, как прежде. Но нет. Все было… Приемлемо? Тело, конечно, ломило — он все-таки вчера не выдержал и уснул прямо на том узком жестком диване, а Знайка решил не будить его до утра. И кожа, там, куда раз за разом опускался ремень не то, чтобы болела, но неприятно саднила. Не так, чтобы беспокоить, но так, чтобы ни на секунду не забывать о том, что с Незнайкой произошло. Но тело — ладно. А вот в своих чувствах Незнайка терялся совершенно. Это было… Спокойно. Неожиданно спокойно. Сколько он себя помнил, он всегда был в чем-то виноват. Нагрубил, дёрнул за косичку, дал в глаз другому наглому мальчишке, и, хотя почти все это он делал сознательно, ощущение вины и досады на себя за то, что не сдержался в очередной раз, извечно тянулось и влачилось за ним, изводило и заставляло выкидывать что-нибудь ещё, чтобы заглушить это неприятное сосущее чувство. Вчера это ощущение собственной тщедушности и тщетности черной пиявкой присосалось особенно сильно. Мотало, горело… А потом его смыло болью. Он был наказан, так смысл теперь жевать то, что было? Ощущение освобождения тоже никак не сочеталось с поркой, но, тем не менее, оно было. А ещё — чувство защищенности, самое сильное из всех, что ему доводилось испытывать. Ведь если тебя защищают даже от себя самого, не значит ли это, что ты в полной безопасности? И хотя Незнайка никогда не стремился чувствовать себя полностью защищённым, это оказалось неожиданно приятно. Утром он еле-еле заставил себя выйти из комнаты Знайки. Дураком он отнюдь не был и прекрасно осознавал, что слышимость в гостинице была замечательная. И уж как орал Знайка слышали все. И что было потом… Тоже, наверное, слышали. Ему казалось, он сгорит со стыда, стоит только кому-то спросить о том, что произошло. Так и было, они что-то знали, девочки и мальчики. Неожиданно притихшие, они внимательно вглядывались в их лица и у каждого на любопытной мордашке теснилась куча вопросов. Но стоило Ромашке, как самой неравнодушной открыть рот (Незнайка в ужасе зажмурился), как Знайка с абсолютно непроницаемым лицом бросил: — Подрались мы. Незнайка кинул на него потрясённый взгляд. И его удивило даже не враньё, он не сомневался, что о произошедшем ученый трепаться не будет, а то, как он это сказал. Абсолютно невозмутимо. И только очки привычно оправил с видом «не влезай — убьет». Подрались… Незнайка ставил 100 к 1, что новость у всех вызовет шок. Ромашка замялась, было видно, что предупреждение она тоже уловила, и теперь в ней осторожность спорила с любопытством. Осторожность проиграла. — Но… — начала она. — Мы подрались — перебил её учёный, и это было так непохоже на вечно вежливого Знайку, что Незнайке даже не по себе стало — А потом переругались полночи. Он обвел всех ледяным взглядом и проронил: — И я не хочу об этом больше говорить. И это подействовало! Ребята судя по всему решили, что Знайка вспылил и теперь ему стыдно об этом даже вспоминать, он ведь вообще никогда не дерётся. А если человеку стыдно, то что к нему зря приставать? Незнайка был уверен, что чуть позже поток любопытствующих хлынет к нему чтобы «А по секрету, ну расскажи, что он? Правда тебе врезал?», но его это уже нисколько не беспокоило. Уж Незнайка вполне в красках сможет поведать что " А он мне каааааак двинет по животу! А я ему каааак по почкам!!! А он мне кааааак в лоб…! " Знайка навряд ли будет вдаваться в какие-то подробности, так что душа Незнайки тут могла развернуться. Все было хорошо. Единственное, что его по-настоящему беспокоило, это то, что он не знал, как теперь ему относиться к Знайке. Так же, как и раньше? По-новому? Раньше они были равны, насколько в принципе вполне могли быть равны. Он все-таки был учёный, лидер их компании, стратег. С ним и так было сложно равняться, хотя Незнайка никогда и не пытался. Но воспылать к нему истинным уважением, учитывая, что они были абсолютными ровесниками, Незнайке было до невозможного сложно. Он всегда сопротивлялся Знайкиной власти, не потому что тот её не заслуживал, а просто из чувства противоречия. Кто этот Знайка вообще? Откуда он вылез такой дофига умный? А вчера Незнайка впервые ему сознательно подчинился и теперь все предыдущие отношения между ними оказались перечеркнуты. Нужны были какие-то новые. А все-таки Земля, вот так, через иллюминатор, была удивительно красива. Крошечный цветной шарик, зеленовато-голубой. Такой бы в руках подержать. Может он еще и бьется как сердце? Незнайка хватался за поручни, чтобы его не относило от иллюминатора. Общаться с другими ребятами не хотелось. Потом — да, но пока что Незнайке нужно было немного времени, чтобы что-то расставить внутри по местам. Поэтому теплая ладонь, внезапно лёгшая ему между лопаток, застала его врасплох. — Ну кого там нелегкая… — начал он привычно-ворчливую броваду и размахнулся, чтобы оттолкнуть наглого коротышку (в невесомости Ромашка, а это, наверное, была она, должна была красиво улететь в другой угол корабля), но внезапно осёкся и стушевался. Рука, вместо того, чтобы толкнуть, уперлась в воротничок идеально отглаженного пиджака. — Все хорошо, Незнайка? — мягко спросил Знайка, хватаясь за поручень рядом. От его теплого голоса становилось и хорошо, и почти больно — раньше он никогда так с ним не разговаривал. — Да… — Правда? Ты почти все время один. Нет, кое-что все же изменилось. Незнайка не знал почему, но последние несколько часов, сразу же, как он проснулся на том узком диванчике, он не мог смотреть Знайке в лицо. Ночью, когда боль, казалось, вытеснила всё, обнажила и разделала его как звериную тушку, Незнайка не боялся быть уязвимым. Он кутался в одеяло, жмурился и наблюдал за Знайкой в тёпловатом свете настольной лампы, слушал, как шуршат измочаленные, исписанные страницы. А теперь смотреть ему в глаза было не то, чтобы стыдно, а очень неловко и взгляд вело в сторону, как от магнита того же полюса. Поэтому он был очень благодарен, что Знайка не пытается его развернуть. — Мне хочется пока… Так. Мне правда хорошо. Слова застревали в горле. И это было так не похоже на него самого, что даже возмутило. Нет, он правда так и будет мяться, мычать? Он же Незнайка, зелёный галстук, дурная голова! Незнайка одернул край своей шляпы, подавив желание как тогда на острове, натянуть её на лицо, и добавил, подпустив в голос наглой веселости: — Уж точно лучше, чем вчера! Рука на спине на секунду напряглась — теплая, уютная, уверенная рука. Незнайка почувствовал короткий укол тревоги. Он не хотел его поддевать. Сейчас — не хотел. А потом… Знайка позади хмыкнул так непривычно — насмешливо. И вдруг обхватил его целиком, на короткое мгновение прижимая к себе. Незнайка замер, каждой клеточкой ощущая неожиданный жар, который бросался в лицо и в горло, всего на мгновение отдаваясь, поддаваясь чужому горячительному порыву, болезненно ощущая позвонками две пуговички на Знайкином пиджаке. И чувствуя, как короткими, спазмическими волнами расслабляются напряженные во всем теле мышцы. Знайка его отпустил почти сразу. И когда Незнайка набрался смелости обернуться, он уже летел к главному компьютеру, на ходу отдавая приказ Винтику перепроверить маршрут. Ромашка терла другой иллюминатор, Стекляшкин гнался за улетевшим биноклем. А Незнайка цеплялся за поручень и на спине у него горело ощущение двух отпечатавшихся пуговичек. Земля в иллюминаторе действительно была невероятно красива.