Снимай свою рубашку

Даже если бы мы встретились взглядами через замочную скважину, было бы менее неловко. Хотя бы потому, что сейчас между нами нет этой самой ёбаной скважины, и вообще ничего нет. Только полумрак кладовки, в которую это забрело, чтобы почирикать со своим таким же манерным парнем по телефончику, а меня послали выискивать приныканные загодя бутылки. Конечно, случилось бы что-то дохуя страшное, если бы ящик с бухлом целых три дня простоял один в пустой квартире посреди комнаты. Тараканы бы выпили, не иначе. Или покойная бабушка нынешнего хозяина хаты ругаться пришла. Вот с ближайшего кладбища бы и вернулась. Ну, а что? Сорок дней же ещё не прошли — может, и заглянет на новогодний огонёк. Если сможет переползти через праздничные пробки. И почему-то мне кажется, что не сможет. А значит, и смысла не было убирать что-то в этот рассадник моли. И не убрали же, твари. А теперь ещё и этот, в своей розовой рубашечке, оказался тут. Наверное, тоже напиздели что-нибудь. Напиздели про вайфай или что тут есть зеркальце, где это существо сможет поправить свой праздничный макияж. Хер бы иначе он сюда попёрся. По пылище в белых носочках-то. Как бы то ни было, стоило мне сделать полшага вперёд и перестать придерживать дверь, чтобы не стукнула о добротный, ещё наверняка и нынешнего хозяина переживущий косяк, как её тут же захлопнули снаружи. И, судя по звуку, ещё и подпёрли чем-то. И, блять, да — это неловко. Неловко встретиться взглядами в темноте и понять, что тебя заперли не с кем-то там, а с петушком породы Великолепно-радужный, который тебя переваривает хуже, чем мамкин мопс спизженные носки. И это настолько взаимно, что даже подташнивает. Подташнивает и от запаха парфюма, в котором он, вероятно, вымыл голову, и от того, как оттопыривает мизинец, удерживая около уха трубку. Трубку, в которую он, разом скиснув, бросает «Я тебе перезвоню» и, запихав свой телефончик в карман ненормально даже для гея узких джинсов, складывает руки поперёк груди. Я же, не желая смотреть на то, как потянет вверх свою тщательно уложенную гелем бровку, поворачиваюсь к двери и с силой дёргаю на себя. И надо же — ничего. Даже не скрипит, не то что сдвинуться с места. — Бля, ну не смешно ни хуя, вы чё?! — Сначала и не ору даже, а так только, повышаю голос для того, чтобы шушукающаяся масса по ту сторону точно услышала, и ещё раз дёргаю неудобную, но привинченную просто намертво ручку. — Две тысячи двадцатый на дворе почти, а вы всё вот это всё! Вот это всё, как в начальной школе, а далеко не дети уже. Всем хорошо под двадцать, а твари, которая пишет пидорские фанфики и страшно гордится тем, что знает лично аж двух живых пидоров, и вовсе почти двадцать шесть. Ну можно же было нормально отметить, ну? Без попыток подружить нас с этим вот громко дышащим за моей спиной. Но в ответ только всё то же шушуканье и подозрительно громкий скрип старого дерева, по которому двигают что-то тяжёлое. Что-то смахивающее на стоящий вот тут же, неподалёку, как под заказ довоенный сервант соответствующего веса. Так это всё серьёзно, значит, да… Угрожали, угрожали и всё-таки выполнили. Как тяжело дружить с долбоёбами, прости господи. Ну не разговаривали бы мы дальше — и что? Подумаешь, не долбимся в дёсны при встрече и никогда не садимся рядом на общих встречах. Кого это вообще ебёт? Тусим же вместе, и ладно. Подумаешь, не понимаем друг друга. Как много человек в этом доме вообще кого-то понимают? Что изменится от того, что я посижу запертым несколько часов с этим вот, предпочитающим не орать, как я, а культурно набрать кого-то, оставшегося по ту сторону двери, и поругаться? И даже без мата. Интеллигенция же, не то что я. Я не стесняюсь ни кулаком долбить, ни орать, обещая вызвать ментов и испортить к херам всем праздник. Хотя бы потому, что ну реально же детский сад. Хотя бы потому, что сам не могу ничего сделать с треклятой дверью, а окна в каморках под всякий хлам обычно не предусмотрены. Вытяжка вон есть — и уже круто. Не задохнёмся, если, конечно, из-под всех этих свёртков не вылезет что-нибудь хорошо подвялившееся. Интересно, покойная старушка любила котиков? А если и да, то, надеюсь, закапывала их как положено по истечении срока годности, а не хранила, раскладывая по полкам. Полкам, которых здесь едва ли меньше, чем вбитых прямо в стену гвоздей, на которых висят всякие старые сумки, шапки и, кажется, фуфайка. Да уж, немаленькая, выходит, кладовка, если среди всего этого мусора мы ещё и умудряемся держать какое-то расстояние друг от друга. Продолжаю долбиться, но уже без особого энтузиазма, и, ощутив пристальный взгляд аккурат между прикрытыми свободной рубашкой в клетку лопатками, уже жду. Ну сейчас начнётся… — Если ты не заметил, то там что-то поставили, — сообщает, наверняка поджав свои губёшки и старательно сдерживая раздражение. Такие, как он, не ругаются до последнего. Даже с жалкими плебеями, которым приходится всё разжёвывать. — Мы заперты. Такие, как он, приторно вежливы и будто бы всегда радостны. В приподнятом настроении. — Не надо говорить об этом с таким удовольствием, не то я решу, что это была твоя идея. Всё ещё смотрю перед собой, не желая оборачиваться и верить в то, что ближайшее время проведу вот так. Вот здесь. Кто-то врубает древний телик на всю квартиру, и приглушённые голоса перестают быть слышны вовсе. Ну заебись. Опускаю взгляд и, нажав на кнопку подсветки, пытаюсь посмотреть, сколько там на моих исцарапанных. Около десяти только. Ну что же, до двенадцати ещё дохрена. Побалуются немного и выпустят. А пока, так и быть, можно и пообщаться немного. Для того чтобы скрасить время. Мой мобильник остался в рюкзаке, а для того чтобы втыкать в часы, я слишком трезвый. Оборачиваюсь, и, надо же, только тогда наша местная знаменитость отвечает на мою последнюю реплику. А я-то уже и забыл почти, что ляпнул. — Очень мне надо торчать в нафталиновой камере на пару с быдлом. — А ты быстро в этот раз. — Я даже брови приподнимаю от удивления, реально не ожидав. — Только третья фраза, а уже оскорбления. Тут же плечами жмёт, отводит взгляд и убирает мобильник, который всё ещё сжимает в пальцах, в задний карман. И мне по-настоящему интересно: и как только швы не треснули? — День был трудный, — поясняет и проводит ладонью по идеально ровному пробору и залитым гелем волосам. Залитым так тщательно, что кажется, теперь, даже если под кран его затолкать, ничего не смоется. — В любимом бутике не оказалось достаточно розового боа? Меняется в лице и кривится, беззвучно передразнивая. Даже отвернуться пытается, но передумывает, видимо, решив, что заставленные всяким пыльным хламом полки не лучше моего лица. — Что же ты сразу не сказал? Я бы тебя обнял, и поплакали бы уже вместе. — Не в этой ужасной хламиде. — Даже пальцем погрозил, надо же. И не то показалось во мраке, который едва-едва рассеивает запылённая, наверняка ещё при Брежневе вкрученная в плафон лампочка, не то на кончике указательного действительно что-то сверкнуло. — Без обид, но лучше верни её дровосеку, с которого её снял. И смотрит с таким видом, будто только что победил. Ага. Да, конечно. Конечно… — Без обид, но это ты в своей выглядишь так, будто бы это тебя кто-то снял. Делаю шаг вперёд, умудрившись не удариться ни о с советских времён здесь застрявшую флягу, ни о коварно прикрытый тряпками ящик. Делаю шаг вперёд, чтобы во всех деталях разглядеть, как скуксится эта мазанная чем только можно мордашка. — Очень умно. — Даже не отмахивается, а отвечает так, будто слышит это как минимум в десятый раз и порядком подзаебался уже. — Можно я похлопаю? Тут же стухаю, решая не раздувать, и, пожав плечами, осторожно усаживаюсь на ближайшую кучу хлама. — Ну похлопай. Упираюсь ладонями в колени и смотрю на него, запрокинув голову. Жду, когда начнёт стучать кулачками, но, увы, всё, что мне достаётся, — это немного надменное, куда-то в сторону выдохнутое «Расхотелось». И такой весь сразу ручками себя поперёк груди. Такой пялится то на стену, то на подпёртую дверь. Вот-вот начнёт шмыгать носом ещё — и привет, успокаивай его, пока поднабравшийся народ слушает Сердючку. — Слушай, Антуан… Каменеет совсем и краснеет от гнева праведного так, что ещё немного — и начнёт светить в сомнительной темноте. Да только я же слишком быдло, чтобы это заметить. Может, и потухнет так же, как вспыхнул. — Давай так: мы просто помолчим пятнадцать минут, а после ты позвонишь кому-нибудь из мудаков в комнате и скажешь, что мы душевно попиздели и уже можно выпустить? А может, и не потухнет. — Да будет тебе известно, жалкий мещанин, меня назвали так в честь великого прадеда, который… Начинает заводить свою любимую шарманку, и я, не задумываясь, перебиваю его, договорив куда менее пафосным тоном: — Носил такие же узкие колготки и жабо на шее. Поворачивается ко мне снова, вообще только и делает, что вертится последние несколько минут, не зная, испепелять меня взглядом или лучше сделать вид, что он тут один, зашёл подумать, помечтать, попялиться на побелку или, прости господи, просто заблудился в поисках туалета. Решает всё-таки, что я достоин. Достоин порции его злости, и максимально угрожающе нависает сверху. — Я помню эту страшно интересную историю. Ты её рассказывал раз триста, — поясняю с самым невинным видом и нарываюсь на полный раздражения выдох и попытку закатить глаза: — Только затем, чтобы объяснить… — Почему тебя не просто Антошкой кличут, ага, — снова договариваю вместо него и размашисто киваю, только сейчас заметив, что чёлка уже настолько отросла, что щекочет нос, если падает вперёд. — Всё, хватит. Давай просто помолчим, — предлагаю почти перемирие, да только хватает его ровно на две попытки схватиться за телефон, всё-таки набрать кого-то, послушать длинные гудки и наморщить нос. — А у тебя джинсы не модные, — выдаёт вдруг спустя несколько минут полного молчания, и я открываю один глаз. — И ремень к ботинкам не подходит, а эта клетка… — Антош, реально, заткнись, а? Как нормального прошу. И действительно же прошу. С мягкими убеждающими интонациями и уже оформившимся в голове планом. Планом на следующие несколько часов. Мне, по сути, вообще абсолютно похуй, где спать. Когда учишься на очке и работаешь со второго курса, начинаешь интересоваться вообще любыми, не только горизонтальными, плоскостями. — А я и есть нормальный. Это ты ненормальный! Надо же, как завёлся-то, а. Так завёлся, что того и гляди дёрнется слишком резко и порвёт свои узкие джинсы. А уж если по шву треснут, то совсем неловко выйдет. Докажи потом всему честному народу, что это не я проковырял. — Неотёсанный, неаккуратный дровосек, которому и светят только такие же дровосеки! А вот и любимая птичка полетела… Птичка не намёкинга даже, а такого откормленного наездинга, из-за которого мы и срёмся чуть что. И потому что не понимаем друг друга, и потому что он искренне считает стрёмным меня, а я — его. Целая буря внутри одной маленькой компании. А когда-то все думали, что мы сойдёмся же. Ну хуль, это же только так и работает. Встретились два одиночества — и сразу в койку. — Потому что я люблю мужиков, а не сладеньких мальчиков, которые отличаются от девочек только наличием чуть выпирающей писечки, — повторяю это уже хер знает в какой раз, и его неизменно косит. — И вообще это не твоё дело, не забыл? Кто мне нравится и кто мне светит. — Конечно, конечно. Быть ухоженным же так плохо! — выкрикивает почти, но, по сути, тут ори не ори — соседи полуглухие, а те, кто шуршит в большой комнате, давно привыкшие. Привыкшие к тому, что его это так чешет, а мне, напротив, абсолютно похуй. — То ли дело лужайка на груди и кусты под мышками! Так возбуждает! Ага. Именно. Возбуждает. В чём прикол вообще западать на парней, которые выглядят как девчонки без груди? Типа и там и тут урвал или что? — Больше, чем проэпилированные везде пупсы. Вроде и сраться впадлу, но и не молчится почему-то. Но не сказать, что у меня горит. Совсем нет. Ярко светится тут только одна обсыпанная глиттером звёздочка. — И щетина у тебя просто класс. Согласно киваю, начисто игнорируя его сарказм, и даже потираю подбородок пальцами, чтобы убедиться, что это ещё щетина, а не уже борода. — Удобно, наверное. Всегда можно порыться и найти в ней что-нибудь съедобное. Или держать продовольственный запас живым, угу. Тоже уже слышал. — Удобнее, чем с маникюром, — не удержавшись, отбиваю, когда в очередной раз машет своей тонкой веткой перед моим лицом, и на кончиках ногтей совершенно точно что-то сверкает. Не показалось. Вот это расстарался. Приготовился со всех сторон. И стразики приклеил, и трусики новые прикупил. С пайетками и надписью «ебать сюда». — Ты, поди, и не дрочишь даже, боишься повредить пальчики. Всё так же рассуждаю, не повышая голоса, а он вдруг злится даже сильнее, чем до этого. Злится так, что в первую секунду, когда шагает в мою сторону, даже опасаюсь, что сейчас сожмёт свою цыплячью лапку в кулачок и поцарапает её о мою морду. — Тебе показать, как я дрочу? — спрашивает очень тихо и буквально по букве цедит. Спрашивает, а у самого рот кривится и вообще выражение лица такое, будто реально собрался вцепиться. Ну пусть. Тогда-то уж, поди, точно откроют дверь. Услышат, поди, мои полные ужаса предсмертные крики. — Покажи, — соглашаюсь с предложением и даже подпираю голову кулаком, готовый пристально пялиться на его ширинку. — Доставай что у тебя там и показывай. Только так ничего и не происходит, и приходится снова поднять взгляд и вопросительно вздёрнуть бровь. Всё-таки кто-то обещал хоть и не хлеба, но зрелищ. Всё-таки кто-то разозлился, а когда понял, что я не злюсь от слова «совсем», резко сдал назад, рассчитывая на другую реакцию. Ждал, что я орать и отмахиваться буду, или что? — У меня есть парень, и он запрещает мне мастурбировать на глазах у других парней, — поясняет, по новой поджав губы, и отодвигается в самый дальний угол, насколько позволяет наваленное хламьё. И даже странно, почему, повернувшись ко мне задницей, не выхватил из кармана телефон. Я бы так точно где-нибудь лип, будь со мной трубка. — Дрочить — не трахаться. Он наверняка краснеет, становясь ярче, чем его приталенная рубашка, и ничего не может с этим поделать. Краснеет не то оттого, что стыдно, не то оттого, что пошло. А мне вдруг становится весело. Весело от выражения его лица, от повисшей паузы, и, пожалуй, я бы действительно посмотрел, как он это делает. Оттопыривает ли мизинец и какие предпочитает перчатки? Медицинские или какие-то другие? — Ну давай, что же ты? Или на последней эпиляции что-то пошло не по плану и вместе с воском тебе выдрали что-то ещё? — Ничего мне не выдрали, — отмахивается так, будто ему и не оскорбительно вовсе, и снова, мать его, взглядом к полкам. У него там что, нычка? Запас геля для волос или розового шампанского? Что он всё таращится и таращится? — Да я вообще уверен, что ты гладкий, как игрушечный Кен, поэтому и долбишься в жопу, — заявляю, не будучи уверенным, что стоит, но по яростному, тут же вернувшемуся к моему лицу взгляду понимаю, что ещё как. Может, и ляпнет чего интересного в запале? — Сам никому вставить не можешь. Провокация очень такая себе, очень ниже пояса, но про дровосеков тоже было стрёмно. Будем считать, что я обиделся и затаился. — Ты зато очень можешь, — переводит стрелки сразу же, но без должного рвения, и это как-то странно. Даже несмотря на то, что в его выкриках появляются истеричные нотки. — Просто половой гигант! Тестостероновый монстр! — Могу явно больше, чем твой прилизанный дружок на «Матизе». И я знаю! Я просто знаю, каким будет ответ! Я знаю, знаю, знаю и готов мысленно отбить себе «пять», когда произносит именно то, что вертелось у меня в голове. — Лучше уж «Матиз», чем «Патриот». Ещё бы ему не проехаться по моей машине. УАЗ — это не для элиты же. Так, телеги для плебеев. — Не согласен. Только для того, чтобы сравнение было не в пользу моего танка, сравнивать стоит не с музыкальной шкатулкой для девочек, а чем-нибудь покрупнее. — Это почему же? — В «Патриоте» ебаться удобнее. — Доверительно заглядываю в его глаза, и именно в этот момент и без того едва светящая лампочка начинает мигать. — Спиной крышу не продавишь. — Ха-ха, очень смешно. Зачем вообще обтираться в грязном салоне, если можно… — Задирает голову тоже, видно, что опасается остаться в полной темноте, а когда светошоу заканчивается, явно недоумевает, не зная, как расценивать мой взгляд. — Что ты так смотришь? — Да нет, ничего. Да что уж тут. Действительно. Зачем обтираться в грязном салоне, если можно с толком, с расстановкой… под любимым одеялом и строго по секундомеру. — Думаю, может, трахнуть тебя из жалости как-нибудь. А то что ты всё как юродивый, залитый антисептиком да на спине. Бестолково моргает, переваривает и с явным опозданием ужасается, поднеся ладонь к губам. С явным опозданием и очень, просто очень недоигрывая. — Да ты!.. — выдыхает, как старушка в предынфаркте, и качает головой, отсекая все лезущие в неё ругательства. — Ты знаешь кто?! — Знаю. Хлопаю себя по нагрудному карману и после лезу в него пальцами. Жаль, что раньше не вспомнил про маленькую, сувенирную скорее, нежели настоящую, жестяную бутыль, в которой я, впрочем, не стремаюсь таскать что-нибудь, что следует пить исключительно по напёрстку. Мало ли где выручит. Вот в этой нафталиновой кладовке, например. И, разумеется, тут же привлекаю этим чужое внимание. — А что у тебя во фляжке? — спрашивает как раз тогда, когда делаю маленький глоток и завинчиваю крохотную крышку. — Коньяк. Я бы предложил, да у меня влажных салфеток нет, чтобы обтереть горлышко. Да ты, поди, такое и не пьёшь. Враз становится задумчивым и даже не замечает подкола. Морщит лоб и изрекает после непродолжительных размышлений: — Я когда-то пробовал. — И как? Не то чтобы я всерьёз хотел знать, но надо же о чём-то разговаривать? — «Бейлис» вкуснее? — Да, вкуснее! — ощетинивается тут же, весь такой обиженный отворачивается, но хватает его ровно ненадолго. Ровно настолько, сколько мне требуется, чтобы по новой отвинтить крышку. — Но ты всё же дай. Пожалуйста. *** Два шага вперёд, ещё столько же назад… То и дело задевает мои колени, когда протискивается мимо, и если поначалу пытался максимально не касаться, то сейчас забивает и просто таскается туда-сюда. Таскается, таскается… — Рубашка и правда кошмарная. — Твоя не лучше, — отбиваю, когда разворачивается рядом со мной, и, показав карманы джинсов, возвращается к двери и неуверенно стучит по ней сжатым кулачком. И когда происходит ожидаемое «ничего», оборачивается и смотрит так требовательно, будто я ему должен чего-то. — Мне клетка нравится. Даже не знаю, за каким хером добавил это, учитывая, что все они знают, что из классики у меня только «Нирвана» в плейлисте, а байка поработила все вешалки. И также не знаю, зачем он снова начал цепляться. Совсем скука заела, что ли? Ещё два раза туда и обратно, и останавливается прямо передо мной, своей коленкой вклинившись между моих. И это был бы более чем поворотный поворот, если бы он сказал что-нибудь другое. Что-нибудь ещё, помимо неуверенного: — А можно ещё глотнуть? Пожимаю плечами и даже тянусь за своей микрофляжкой. — Ну глотни. — Нет, не буду. И зачем было спрашивать? Не пытаюсь скрыть своё недоумение, и потому сразу же поясняет, немного потупив взгляд: — Ну мы заперты вообще-то. В туалет не сбегаешь, если потребуется. Вот тоже мне проблема. Из серии «что же делать, что же делать, один носок на четверть тона темнее другого!». — Да тут банок кругом дофига, господи. — Киваю в сторону полок, на ту, где покоится, обрастая пылью, целое стеклянное войско и даже тянусь к крайней, чтобы схватить её за широкое горлышко. — Бери любую и… Натурально лупит меня по запястью, отталкивает его назад и весь морщится от накатившей брезгливости. — Это отвратительно, — выдыхает скорее даже жалобно и, заметив, что это не произвело никакого впечатления, мстительно добавляет: — И ты тоже. — Из уст прилизанного мальчика, который писает исключительно угнездившись на биде, это просто комплимент. — Да иди ты на… Не договаривает, отмахивается только и отворачивается. Выдёргивает из кармана телефон и, подсвечивая им, принимается осматривать стены. Удивительно, но почему-то ему даже в голову не приходит мысль врубить какое-нибудь кинцо. Впрочем, это, наверное, к лучшему. Моя психика слишком шаткая для того, чтобы выдержать горячо любимое им драматичное дерьмо. *** — Надо меньше ругаться в новом году, — изрекает, помолчав какое-то время, и я настораживаюсь даже. Решив, что он сейчас пойдёт на попятную и предложит пожать руки, расцеловаться и всё такое. — Тогда, может, следующий встретим не друг с другом. А нет, всё нормально. Всё как и было. Прислушиваюсь повнимательнее, пытаюсь разобрать что-то за общим гулом и играющей музыкой. — А твой парень? Странно, но только сейчас в голову приходит. Ни один нормальный мужик не позволит запереть свою вторую половину с другим мужиком. Даже если сам красит волосы и ногти. Ну стрёмно же, ей-богу. Я бы точно не позволил. — Тоже приехал? А если приехал, то почему я не слышу его криков и загробных причитаний? — Да нет, мы неделю назад расстались. Антон отмахивается так, будто и не переживает вовсе, и тут же, словно спохватившись о чём-то, утыкается в подсветивший его лицо экран. И знаю почему. — Ты же сказал, что парень запрещает дрочить на глазах у других людей. — Я сказал «мастурбировать», — цепляется к словам и с таким сосредоточенным лицом листает страницы в сети — или куда он там ломанулся, делая вид, что занят? — что я невольно щурюсь. — И вообще для того, чтобы ты отвалил, понятно? — И в чём же разница? — охотно отстаю с одним и тут же цепляюсь за другое, потирая подбородок: — Нет, погоди, я скажу: ты делаешь это возвышенно, под звуки скрипки? Возвышенно, не по-плебейски, заранее сделав макияж и пафосно откинув волосы… Глядит на меня поверх экрана и вдруг кивает, прежде чем снова уткнуться в него: — Под Вивальди и Баха. *** — Хватит мельтешить. Нет, ну реально, сколько уже можно? Тут свободного пространства от силы на квадратный метр, а он всё туда-сюда, туда-сюда… Кажется, что даже если глаза не открывать, то всё равно буду его видеть. Кажется, времени прошло дохера, но, судя по трекам, которые я считаю, и часа не прокапало, как наслаждаемся обществом друг друга. И хер знает, всего часа или ЦЕЛОГО часа. — У меня ноги затекли стоять! — отвечает тут же, да так обвиняюще, что огрызаюсь в ответ, забыв о всех своих вялых пацифистских настроениях: — Так сядь! — Куда, на твои колени?! — Да тут ещё ящик есть вообще-то, но если ты хочешь на колени… Не договариваю, решив уже, что и такой способ развлечения ничего, как реагирует куда резче, чем мог бы. Реагирует так, будто я задел его куда сильнее и болезненнее, чем с его рубашкой или замашками. Реагирует так, что я сначала даже опешил. Потому что от его визга едва не заложило уши. — Да на хер иди ты! Антоша — интеллигенция. Антоша никогда не матерится. Даже когда очень психует. Может, только когда боится? Просто или спалиться?.. Отворачивается, остаётся стоять у двери, толкает её двумя ладонями и изо всех делает вид, что это единственное, что его сейчас интересует. Я же, разом проснувшийся и более чем заинтригованный, поднимаюсь на ноги и бесшумно, умудрившись ни единой половицей не скрипнуть, подхожу к нему почти вплотную. Останавливаюсь в шаге, не решив, стоит сделать ещё один или нет. — Ты что же… и вправду хочешь? — спрашиваю куда тише, чем говорил до этого, и он замирает со сжатым кулаком, которым так и не начал молотить в полную силу. Не начал стучать, не начал звонить и верещать, ругаясь со всем и каждым. Нет, один звонок был, но разве его можно считать за серьёзную попытку? Бля… как же я раньше-то об этом не подумал? — Ну-ка посмотри на меня, мальчик в боа. Игнорирует начисто, только отмахивается, даже не повернув голову. — Отвали. Принимается дёргать за ручку, совсем как я, когда только понял, что заперты, и это кажется мне даже милым. Его попытки так незатейливо показать, насколько он страшно занят. — Ну заставь меня. Перехватываю его руку своей и, сжав поверх кисти, отвожу вниз. Отвожу вниз и не отпускаю, предпочитая удерживать для того, чтобы успеть остановить дёрнувшийся острый локоть. Проткнёт меня им ещё. — Давай матом, ну. Как мужик. Отмирает сразу же. Отмирает, выкручивается, умудрившись не наступить мне на ноги, но толкнуть бедром и обдать запахом своих духарей, которые вблизи пахнут куда сильнее, и едва не взвизгивает, когда хватаю его ещё и за задницу. И, надо же, левая, тут же напрягшаяся под моими пальцами половинка помещается в ладони. Может, не так всё и плохо? С этими гладкими, любящими загар и шугаринг мальчиками? — Отъебись! Шипит просто прекрасно, страстно и будто бы с ненавистью, но, вцепившись в мой локоть, перехватив за него, даже не пытается отпихнуть в сторону. Вообще ничего не пытается. Смотрит только и привстаёт на носки, когда сжимаю сильнее, недовольный тем, что джинсы слишком грубые для того, чтобы почувствовать что-то по-настоящему. — Давай так: пошлёшь как взрослый — и будем считать, что договорились, — предлагаю, а сам чувствую себя абсолютно конченым. Потому что его глаза расширяются, и это видно даже в свете начавшей снова мерцать лампочки. Потому что не уверен ни в одном из своих слов, но всё равно продолжаю. Продолжаю, ощущая, как усиливается повисшее в воздухе напряжение: — Я разверну тебя лицом к двери, стащу твои милые, купленные в детском мире штанишки, сдвину в сторону розовые трусики и проверю, как тщательно ты готовился к этому вечеру. Распахивает рот, бестолково моргает… И не отмахивается. Не толкает. Только кусает губы и будто бы и не дышит. Решается. Только хер знает, на что именно. Согласиться или… — Иди на хер. Без всяких «или». И, надо же, именно в этот момент с громким сухим щелчком перегорает лампочка. И ладно бы просто перегорела — лопнула, зараза, и осколки просто во все стороны. Успеваю податься вперёд, ладонью прикрыть щёку, и невольно, не собираясь, касаюсь губами его носа. Вздрагивает от неожиданности, испуганный и темнотой, и тем, что только что ляпнул, и, подавшись назад, бьётся затылком о дверь. Хорошо так. С чувством. Громко охнув и потянувшись пальцами к несуществующей шишке. И темно теперь как в склепе почившей бабушки. Темно теперь и потому куда более безопасно. По крайней мере, в одном из смыслов. В том самом, который развязывает руки. Как ни крути, проще быть смелым, когда знаешь, что тебя никто не видит. И это работает в обе стороны. Потому что Антоша, гордый наследник и носитель узких колготок, жабо и голубых кровей, расслабляется тоже. Укладывает ладонь на мою шею, проводит по ней кончиками пальцев и, притормозив немного, принимается расстёгивать пуговицы на моей рубашке. Первые две и так были. Освобождает третью и четвертую. Пятую, шестую, седьмую… И так до самого низа, чтобы после выдернуть и футболку из-под ремня незауженных тёмных джинсов. Засасываю его до того, как доберётся до ещё чего-нибудь. Засасываю его, ощущая привкус не то фруктовой жвачки, не то бесцветного блеска для губ, без которого он из дома не выходит зимой. Засасываю его, думая о том, что наверняка исцарапаю ему всю рожу своей щетиной, и радуюсь этому, как маленький, собирающийся напакостить говнюк. Ибо нехуй. Щетина ему моя «фу». Фу рубашка, джинсы, отсутствие укладки и маникюра. Фу боты, которыми при случае можно запинать насмерть маленького динозавра, и пуховик, который реально пуховик, а не вот это вот с игривым капюшончиком. В котором только от подъезда и до чужого «Матиза». И то рискуя отморозить что-нибудь. Ему не нравится во мне абсолютно всё, да и мне в нём примерно столько же. Только какого же хуя он так льнёт, вешается, обхватив за плечи, и глухо стонет, посылая вибрации и в мой рот, и куда-то поглубже? И пониже тоже. Только какого хуя оказывается таким гибким и охотно выгибается, подставляясь под мои руки? Лапаю его везде, где дотянусь, лапаю его поверх одежды, а после, охуев от того, что и темнота может кружиться, уже и под тряпками, кое-как затолкав пальцы под грубый пояс его джинсов. Ну нахера такие узкие, серьёзно? Зачем? Попробуй тут доберись до чего-нибудь. Он же комкает мою футболку, то тянет вверх, то царапает прямо сквозь неё, но не решается на большее. Не решается стащить рубашку полностью и погладить где-нибудь ещё. Такой весь из себя целомудренный мальчик. Целомудренный и языком вырисовывающий нечто невнятное по уже моему языку и нёбу тоже. Кусается, будто злится на что-то, напирает, покачиваясь на носках, потому что ему не хватает роста, и не собирается останавливаться. Не собирается совершенно точно, пусть и растягивает момент. И нельзя не заметить, что так он намного приятнее. Когда молчит и не кривится. Когда послушный и не бубнит про неотёсанных дровосеков. Дровосека, от которого у него едет крыша и мокнет там, где не должно. Хватаю его за волосы, порчу весь идеально прилизанный кошмар, ерошу склеившиеся от геля волосы и, ухватившись за них, дёргаю назад, заставляя подставить шею. И он сам торопливо расстёгивает верхние пуговицы. Торопливо, непослушными пальцами и дыша так, будто только что приобрёл астму. Предоставляет мне доступ к своей шее и натурально, ненаигранно стонет, когда то, что его так бесит и заставляет кривиться, царапает нежную розовую кожу. Стонет, хватается за мою голову и хочет явно больше, чем пару засосов. Хочет больше, чем несколько заметных пятен, которые положено стыдливо прикрывать воротничком. Кусаю под подбородком, возвращаюсь к охотно распахнувшимся губам и вздрагиваю от неожиданно громкого звука. Не сразу понимаю, что это скрежет ножек по деревянному полу. Не сразу понимаю, почему отпихивает меня, подныривает под руку и теряется в темноте — видимо, у своих любимых полок. Туплю примерно до лязга старой дверной задвижки, которая прилажена снаружи, и успеваю только одёрнуть футболку и провести пальцами по волосам, чтобы убедиться, что они не стоят дыбом. Вот тебе, сука, и демоверсия. Нельзя, что ли, было вспомнить ещё на полчаса позже? *** Вроде и поржали, и выключили новогодний пиздец родом из девяностых. Вроде и сачканули от всех этих идиотских расставлений тарелок и бухла по добротному деревянному столу — из тех, что выдержит фаршированного верблюдами слона и не сломается. А всё равно как-то не так. Даже после пары нравоучительных подзатыльников и обещаний задушить особо креативных. Особо креативных, которые оправдывались тем, что «да ну вас на хуй, срались бы всю ночь, а так, считай, экспрессом насобачились». И надо сказать, что это действительно так. Антоша упорно делает вид, что я умер, и даже башку в мою сторону не поворачивает. Антоша трещит без умолку с девчонками, но то и дело касается своего застёгнутого по самое горло воротничка на отвратительно розовой рубашке. Настолько отвратительной, что она просто обязана была притянуть какое-то пятно. Вот от красного винища, например. Неловко толкнули под локоть — и, надо же, уже шипит, медленно опуская голову и наблюдая за тем, как быстро расплываются пятна. Шипит, оборачивается через плечо, и я спешно изображаю максимальную степень раскаяния, на которую способен. Прикрываю ладонью рот, скрывая смешок, и готовлюсь рассыпаться в извинениях и слушать, куда мне сходить и что со своими корявками сделать тоже. И не один я — всё живое кругом замирает, готовясь, видно, к новому витку в наших отношениях. Прикрываю рот, и он щурится вдруг и, отставив свою рюмку, принимается расстёгивать пуговицы. — Снимай рубашку. — Что? — Ты меня облил. Смаргиваю только в ответ на очевидность, и он кивает в сторону ванной комнаты. — Компенсируй нанесённый ущерб. — Глаз за глаз, что ли?.. Не понимаю сначала, но, нарвавшись на тяжёлый, предназначающийся не всем слишком умным вздох, начинаю догонять. — Мне ходить не в чем, — поясняет невинно и добавляет едва заметно изменившимся голосом: — Снимай. Молча отворачиваюсь и ухожу в заданном направлении, решив не устраивать стриптиз посреди комнаты. Решив, что ему его не следует устраивать. Мало ли кто ещё там польстится на его пластиковую гладкую кожу и розовые соски. Мало ли кто ещё не шибко синий заметит пятна на его коже. Впрочем, хер с ними, с пятнами. Дело в другом. Ударяю ладонью по выключателю и, пропустив его вперёд, осматриваюсь. Жёлтая от времени плитка и ванная, видевшая и СССР, и первых динозавров. По крайней мере, интереснее пейзажик. Интереснее, чем в тёмной пыльной кладовке. Безропотно отдаю ему свою рубашку и даже не моргаю, пока, бросив свой розовый кошмар на древней, ещё полуавтоматической машинке, переодевается и подкатывает слишком длинные рукава. Дело в том, что это очень тупо и явный повод задуматься. Застёгивает пуговицы, а я, подумав с минуту, отступаю назад и тяну на себя дверную ручку и защёлкиваю уже внутренний облезлый шпингалет. Можно ещё крикнуть, чтобы выключили свет. После того, как орать перестанут, улюлюкающие твари. Можно, но не буду. Хотя бы потому, что взъерошенный, отводящий взгляд и в моей рубашке — он мне нравится. И, пожалуй, стоит как следует подумать эту мысль. Потом, завтра, в следующем году. После того, как увижу, как ему в ней одной, без джинсов.