Январь зацвёл лиловым

— Ну и что это такое? Что ты мне тут показываешь? Джемин воротит нос к открытой форточке — подальше от подсунутого сестрой планшета. Форточка — чёрный квадрат, за которым космос; чёрная дыра, готовая высосать его в настоящую зиму из тёплой квартиры — безликой ячейки в многоэтажном скоплении таких же. Выплёвываемый Джемином табачный дым утекает в зиму первым. Взамен форточка выплёвывает в просторную кухню толику ледяного ветра с пленёнными им снежинками. — Докуривай и закрывай скорее. Ты нас всех здесь застудишь! Вообще-то сестра не разрешает ему курить в её с мужем доме — у них дети, всё такое. В любой другой день за чрезмерное злоупотребление гостеприимством братец схлопотал бы у неё по губам, но сегодня она готова закрыть глаза на всё. Пусть курит — дверь в детскую плотно захлопнута, пусть окна распахивает — на ночь придётся врубать радиатор, пусть матерится в три этажа... Пусть выплёвывает злость вместе с табачным дымом, лишь бы не держал её в себе, задыхаясь от отравы. — Что это такое, я тебя спрашиваю? — Он подходит к столу и тычет пальцем в застывшее на экране планшета фото. — Это... То, о чём ты просил. — Я просил найти нормального врача — нормального, слышишь? А тот, которого вы мне подогнали, сказал, что со мной всё в порядке. Единственная причина, почему я прямо там, в кабинете, не прописал ему по яйцам — это уважение к твоему мужу. Затем я попросил найти нормального детектива — нормального, слышишь? Чтобы выяснил, кто она... или он. Чтоб мне точно знать, от кого держаться подальше. И что ты предъявляешь мне в итоге? Что, я спрашиваю? На экране девайса — фотографии, сделанные в режиме стороннего наблюдения. Ребёнок не знал, что его снимают — снимать людей без их ведома запрещено законом и чревато крупными штрафами, а съёмка детей грозит реальным сроком. Но никакие законы не способны убить в обычных людях щекочущее любопытство вкупе с естественным желанием поскорее встретить свою пару, а в частных детективах — жажду наживы. На фото светловолосый пацан чешет через школьный двор — с тяжеленным ранцем за спиной и парочкой таких же, как он сам, малолетних обормотов по бокам — наверняка, его друганов. У подростка на носу круглые очки, а на рюкзаке — большой зелёный брелок в форме лягушки. Типичный хороший мальчик из хорошей семьи, который ходит в хорошую школу и мечтает стать врачом/адвокатом/профессором. У ребёнка тонкая кость — это видно по торчащим из присборенных рукавов дутой куртки запястьям: они так нежны, что кажется — дай ему в руки стакан воды, и они надломятся. Внимание Джемина не случайно обращено на запястья: умелым увеличением детектив поймал их крупным планом. На левом болтаются часы с GPS-трекером на противосъёмном ремешке — как мило, родители заботятся о сохранности своего чада, отслеживая все его передвижения. На правом ничего не болтается — аккуратная метка в виде двух расправленных крыльев причудливой формы бледнеет отцветшей фуксией. Скорее всего, ребёнок нарочно рукава присборил — не страшась январской стужи, хвастается перед друганами, что наконец-то стал "взрослым"... Наивный. Джемин неосознанно тянется к своей — пару дней назад она была такой же, бледной: сестра, с упоением наблюдавшая метаморфозы его запоздалой печати предназначения с самого момента её появления, ещё назвала этот цвет "недомаджента". Сегодня же метка стала чуть ярче и уже тяготеет к лиловому. Фото с планшета было сделано как раз пару дней назад — значит, их метки мутируют синхронно... — Милый, ты же сам видишь... Это не ошибка. Это твоя... Разве ты не рад? Джемин осторожно снимает её кисть со своего плеча. "Пара" — даже она не решилась произнести это слово вслух. Потому что сказать такое, да и подумать о таком... Пиздец как стрёмно. — Ты смеёшься, сестра, да? — Он по-хозяйски распахивает дверцы минибара, что муж сестры держит скорее ради понтов — самому-то ему бухать некогда, с двумя кредитами, тремя детьми и вновь (опять) (вечно) беременной женой. — Где тут ваш хвалёный арбун? А, вот же он... Даже не пытаясь искать подходящий бокал, Джемин от души плещет армянского коньяку прямо в обнаруженную на столе чашку с остатками чьего-то остывшего чая и опрокидывает месиво в себя, не морщась. — Милый, не надо так... Сам подумай — природа избрала вас друг для друга, и это большое счастье. — Счастье, говоришь? Счастье? — Рука снова тянется к бутылю. — Твоему старшему тринадцать. А теперь представь, что через несколько годков он приведёт в дом видавшую виды тётку и радостно засветит одинаковые метки. Представила? — Джемин невесело ухмыляется: как сестра ни старалась, подавить ошалелый вздох у неё не вышло. — И ладно ещё тётку, это хоть по Фрейду как-то можно объяснить. Но дяденьку ты себе в зятья не хочешь, а? Своего ровесника — только в отличие от вас с мужем, он всю сознательную жизнь отдал не ипотекам и пелёнкам, а... В общем, представь такого же, как я, только не меня. Представила? Ну, и как тебе такое счастье? — Ты преувеличиваешь, — шепчет сестра, провожая взглядом вновь подносимую к чужим губам чашку с лишь цветом напоминающим чай содержимым. Она морщится — то ли воображая вкус крепкого алкоголя, то ли счастье, в красках расписанное братом. — Милая, а почему у нас в доме куревом... А, Джемин, привет. Глава семейства застывает в дверях кухни — за спорами никто не услышал, как он вернулся. — Привет, дружище. Отменный арбун, кстати! — Отпив ещё немного, Джемин закашливается, долго и со свистом вытряхивая застрявший в разогретом горле воздух, прежде чем бросить давно напрашивавшееся: — Твоя жена совсем не умеет искать людей для серьёзной работы. — Я знаю. Но это не твоя сестра нашла для тебя врача и детектива... — Знаю. Я просто так сказал, чтоб тебя не обижать. Дерьмо они, и врач ваш, и детектив. — Джемин... — Ему нужно время, милый, он всё осознает и примет. Время. — Хозяйка цепляет мужа под локоток, продолжая беспомощно наблюдать, как её брат напивается. — Джемин... только не садись сегодня за руль. — Я довезу твоего брата, не беспокойся. — Не беспокойтесь вы оба. — Джемин готовится хлопнуть вновь опустевшей чашкой по столу, но вовремя вспоминает о спящих в соседней комнате детях. — Не надо меня никуда везти. Прогуляюсь. Посторонив хозяев плечом, он проскальзывает в прихожую. Одевается, обувается. Проглоченный бренди даёт о себе знать — Джемина кренит, и прежде чем завязать шнурки на втором ботинке, он едва не знакомит нос с полом. — Машину завтра заберу. — Тянется к дверной ручке. Пальцы его не слушаются. — И ещё... Найдите мне доктора. Хирурга. Только нормального, а не... Хотя — любого. — Зачем? — вопрошают супруги. Они догадываются — зачем, но отказываются верить. — Хочу это свести. — И он демонстрирует "это" — недомаджентовое, с яркими прожилками, лихо собранное из смелых штрихов, будто нарисованное чьей-то нетерпеливой рукой — только вот так просто его не сотрёшь... Он прячет "это" за узким рукавом водолазки — надёжно, чтоб никто ненароком не разглядел. Джемин своей метки стесняется, в отличие от второго на всём белом свете обладателя такой же. — Хочу свести её прежде, чем он меня найдёт. Он сам или его родители, которые наверняка тоже не обрадуются такому "счастью"... Не хочу ломать свою жизнь... Не хочу ломать жизнь кому-то ещё... — Он продолжает бурчать, уже когда дверь квартиры за ним захлопывается, а створки лифта распахивают свой светлый прямоугольный зёв. — Не хочу, не хочу, не хочу... Зимняя ночь приветливо ловит одинокого путника в свои студёные объятья. Идти недалеко — пару кварталов, даже толком не протрезвеешь. Снег хрустит под подошвами, а пар изо рта пряно подванивает виноградным дистиллятом. Сестра получила метку в девятнадцать, почти полжизни назад, и тогда Джемин с замиранием сердца ждал свою — разделив с сестрой утробу матери, колыбель, детство, отрочество, он готов был разделить с ней и счастье обретения пары. Но даже когда сестра встретила своего будущего мужа, запястья Джемина оставались чисты. Когда она забеременела, для него ничего не поменялось. Когда она забеременела вторым, он устал ждать. Он пошёл к врачу, а тот сказал, что его пара, скорее всего, погибла, не дожив до возраста обретения, и теперь Джемин "ничей". Ничей... Тогда это слово резануло по сердцу — остро, обидно. "Ничей" — значит "бракованный". И чтобы не истечь кровью, Джемин придумал называть себя "свободным". Свобода... То единственное, что он знает, в чём уверен и от чего не собирается отрекаться. Свобода никогда его не предавала, а он не предаст её. И какому-то сопливому мальчишке, чей рюкзак весит, должно быть, больше, чем он сам, ни за что не украсть его единственную ценность — его (врождённую) выстраданную свободу. Джемин поворачивает ключ в замке и льнёт к стеночке. В прихожей его маленькой захламлённой квартирки тесно, душно и темно. Включать свет он не торопится. Пусть тьма сокроет его боль, что постыдными горячими струйками рвётся наружу, стекая по разрумяненным морозом щекам. Врач всё исправит. Врач лишит его клейма, вернув жизнь в правильное русло. А сопляк очкастый с хрупкими запястьями, нелепый настолько, что его имя Джемин даже не захотел знать, навсегда останется нелегальной фоткой в памяти чужого планшета. Навсегда останется "ничьим".

***

Отряхнув присыпанную снежком куртку, Джемин сдаёт её в гардероб и направляется внутрь — в привычное, совсем родное, уже немного подзабытое и всё ещё интригующее средоточие одиноких сердец. Таких клубов в каждом городе: здесь пахнет ментоловыми сигаретами, фруктовыми коктейлями — приторными и крепкими, как и те, кто их заказывает, пахнет разгорячёнными телами, похотью, отчаяньем... "Ничьи". У промоутера заведения с чувством юмора до обидного хорошо. На входе каждый предъявляет охраннику запястья: чистая кожа — гарантия попадания внутрь наравне с оплаченной бронью столика. — Нана, сто лет тебя видно не было. Уж думал, не помер ли ты. — Охранник приветствует Джемина крепким дружеским рукопожатием — ему и в голову не приходит попросить бывшего сослуживца и по совместительству старинного завсегдатая "Ничьих" закатать рукава рубашки. — Не дождёшься, толстяк. Я может и старею, но помирать пока точно не собираюсь. — Так держать. Повеселись сегодня! Джемин проскальзывает вне очереди, вмиг оказываясь в круговерти нетрезвых танцующих людей, и направляется к расположенному в центре зала бару. Его, словно выброшенную на отмель рыбёху, накрывает здешней духотой, как долгожданной волной прилива, и уносит в открытое море. Чуть не задохнувшись, Джемин хватается за ощущение родной стихии — утонуть ему не страшно. — Новенький? Яркая брюнетка неопределённого возраста преграждает путь. Она движется в такт громыхающему дип-хаусу и движется весьма умело. Джемин острым взглядом скользит по точёным ножкам, едва прикрытым маленькими шортиками с оторочкой из искусственного меха, гибкому стану, упругой груди, заключённой в корсет из красного бархата. Кажется, кто-то ещё не отошёл от новогодних праздников, а ведь на носу февраль... О том, что на носу февраль, посетителям напоминает огромная рекламная заставка на экране, что служит сцене клуба элементом декорации: "Никаких валентинок, никаких признаний, никакой любви. Праздник страсти и свободы в компании тех, кто тебя понимает. Побереги нервы: встречай день святого Валентина вместе с нами. "Ничьи" о тебе позаботятся!". — Эм... Скорее уж ты здесь новенькая, милая. Она разглядывает его заинтересованно, и чем дольше разглядывает, тем выше ползут уголки её сочных губ. — А ты, стало быть, ветеран, решивший тряхнуть стариной? — Типа того. — Оценив риски, Джемин улыбается в ответ. Он знает: его улыбка бьёт без промаха, поэтому-то он ею направо-налево и не разбрасывается. — Для ветерана ты слишком хорошо сохранился. Пойдём, угощу тебя коктейлем. Не давая шанса возразить, она обхватывает своей ладошкой кончики его пальцев и тащит за собою к бару. Высокая — на каблуках едва ли не выше его самого, смуглая, глаза на пол-лица и брови — густые, чётко очерченные, обзавидуешься. Иностранка. Возможно, из Индии или Шри-Ланки — тамошние "ничьи" едут сюда в поисках лучшей жизни, ведь на родине к ним всё ещё относятся с суеверным пренебрежением. — Чем занимаешься? — спрашивает Джемин, отхлёбывая предложенной "Маргариты". Бабское пойло, но он не против. — Танцую, — отвечает она беспечно. — По жизни танцую. — Ещё бы, с таким-то телом. Она не стесняется себя показывать, а Джемин не стесняется её разглядывать. — А ты? — "Тропа воина", — говорит он, ничуть не задумываясь, зачем говорит правду. Уловив проскользнувшее в её глазах непонимание, искренне смеётся: — Клуб боевой подготовки для гражданских. В центре города, как раз между мэрией и университетской библиотекой. Если захочешь научиться обороне без оружия, бою на ножах или стрельбе из винтовки — заходи. У нас женщины тренируются наравне с мужиками. — Вау, — выдыхает она. — Значит, ты и вправду ветеран. — Повторим "Маргариту"? — Я бы лучше опрокинул "Егермейстера". Присоединишься? Она присоединяется — дегустационный сет из десяти шотов на ледяном подносе уходит влёт. Первый шот брюнетку чуть не убивает — она морщится, изо всех сил стараясь не выплюнуть жгучую травяную отраву обратно, а когда проглатывает, её глаза заволакивает влажным блеском, отчего они кажутся ещё огромнее. Второй идёт проще и окончательно развязывает ей язык — она упоённо рассказывает о Коломбо, о том, как скучает по привычной вегетарианской пище и тёплым зимам, но всё равно — не жалеет, что уехала, хотя иногда, одинокими зимними вечерами, как сегодня... Третий шот развязывает ей руки — Джемин, взахлёб поглощая сказки о чужой жизни, столь же экзотические, как и та, что их рассказывает, вдруг обнаруживает чужую руку на своём бедре. Ему хорошо, ему это нравится. Он хочет большего. — На брудершафт? Четвёртый шот заканчивается поцелуем — мокрым, развязным, с привкусом засахаренной полыни. — Прикончим эту дрянь, и... Джемин протягивает ей пятую, заключительную, берёт свою, секундой позже обе со стуком опускаются на стойку — пустые. — Сегодня мне было грустно. Хорошо, что мы встретились. — Она так хрипит, будто задыхается, а её грудь вздымается часто-часто, норовя выпрыгнуть из тесного корсетного лифа. Давно Джемин не встречал таких горячих женщин. Вот что значит гены... Туалеты в подобных заведениях существуют в первую очередь именно для этого, и лишь потом — для всего остального. Дождавшись, когда освободится кабинка, они заваливаются внутрь, не разрывая тягучего поцелуя. Джемин упивается им — ещё ни один назревающий туалетный перепих не щекотал его изнутри так остро. Будто он собирается совершить нечто запретное, невообразимо преступное. Долгие месяцы воздержания стоили этого вечера: он рад вернуться в свою стихию и собирается сделать это громко и от души. Смутно угадываемые где-то под сердцем укусы слегка сбивают с толку, но стоит безымянной смуглянке прижать его к дверце и пройтись голой ляжкой по топорщащейся ширинке, и неуютные сомнения в ужасе разбегаются, очищая его подреберье ото всех посторонних чувств. — А ты красавчик. Я давно таких не встречала. — Она проводит горячим языком по его щеке, цепляет зубами серёжку-гвоздик и ловит в отместку собственнический укус за губу. — Вау. — Пройдясь пальцами по его груди, она задевает несколько верхних пуговиц, распахивая ворот и открывая вид на крепкую шею, острый кадык, чёткие ключицы, гладкую подкаченную грудь. Она облизывается. — У тебя лицо, как у айдола, а тело, как у спортсмена. Трахнешь меня сзади? Джеминово тело реагирует на развязные речи так, как должно — ощутив в штанах едва уже терпимую тесноту, он отпускает на волю невесомый хрип. — Хотя нет. — Она игриво подносит пальчик к губам. — Не хочу сзади. Хочу глаза в глаза. Да, с тобой — глаза в глаза. — Как скажешь, карамелька. Притягивает красотку к себе, запуская обе ладони в её шортики. Мнёт упругую попку, прижимая ближе, заставляет девушку привстать на носочки, сам зарывается носом в нескромное декольте. Брюнетка податливо льнёт к нему, не скупясь на пошлые постанывания. Чуть отстранившись, она вновь проходится ладонями по крепкому стану, цепляется пальцами за рукава, ощущая под ними сильные, увитые рельефными венами руки. Ухватившись за чужие ладони, тянет их к своей шее, хитро щурясь — призывает партнёра хотя бы на время отпустить поводок самоконтроля и побыть настоящим собственником. Томно закатывает глаза... И меняется в лице: ещё секунду назад млевшие в предвкушении удовольствия губы сейчас осквернены печатью отвращения. — Ну ты и мразь... — Она вдруг вырывается из объятий, которые сама же и создала, пятится, ошалело таращась на того, кого так жаждала почувствовать в себе, натыкается на унитаз, плюхается сверху — на захлопнутую крышку. — Ну и мразь... Джемин недоумённо замирает. Опускает глаза — там, на оголившимся под задранным рукавом участке кожи, неоновым клеймом сверкают два крыла. — Я не... Послушай, это не то... — Он пытается взять её за руку, помочь подняться, но она отшатывается от него, как от чумного. — Не трогай меня. Ему не нужны объяснения — он и сам всё понимает. Для людей с меткой она и такие, как она — люди быстрого пользования. На них охотятся те, кто ищет разнообразия, мести своей паре или же просто секса без последствий. Для носителей меток "ничьи" — живые секс-игрушки, и ведь никакого криминала, всё честно... Думают те, кто никогда не бывал на их месте. Недаром в "Ничьих" в своё время ввели контроль... Джемину больно и совестно перед девушкой. Он чувствует себя грязным — и таковым сделало его несмываемое лиловое пятно на запястье, позорной кляксой отрезав от мира, который он привык считать своим. Джемин наскоро застёгивается и выходит из кабинки, давая брюнетке возможность прийти в себя. Включает холодную воду, обдаёт ею горящее от обиды лицо. Ему будто влепили пощёчину: нет, не девушка — сама жизнь. Обретя "пару", он потерял всё. И он должен всё вернуть. — Скажи, она хотя бы заслужила это? Или вы поссорились из-за мелочи, и ты решил, что найти для перепихона "ничью" шлюшку — это хороший способ проучить жену? Ну, скажи, заслужила ли она? — Брюнетка вполоборота застывает в дверях. В её глазах надежда — ведь если она будет знать, что несостоявшийся любовник мстит за измену или что посерьёзней, её вера в человечество ещё имеет шанс не испариться полностью. — Нет. — Отвечает Джемин честно. Ведь он и впрямь не заслужил. — Мразь. Дверь с грохотом хлопает, Джемин остаётся один. На что рассчитывал? Что воспользовавшись другим человеком, он сможет убить своё смятение? Докажет сам себе, что ничего не изменилось, и всё останется, как прежде? Что заставив чужую метку гореть под кожей, сводя с ума неутолимой болью, сподвигнет школьника поскорее бежать к хирургу? Правда — на что? Лицо всё ещё пылает — он смотрит на него, нарисованное на мутной поверхности заляпанного зеркала, и видит то, что видит. Мразь и есть.

***

Утро прокрадывается в квартиру сизыми тенями — зимой светает поздно, а солнце, утонувшее в глухих, беспросветных облаках — не более чем призрак. Спальня тонет в сочащейся через немытые окна дымке, и лишь дальняя стена комнаты выбивается из ледяной палитры едкими, несуразными цветами. Фотообои Джемин налепил ещё давно — как только съехал от матери в оставшуюся в наследство от бабки квартирку, которую готовившаяся в то время к замужеству сестра благородно уступила ему в единоличное владение. Тропический берег с лазурными водами, у горизонта сливающимися с таким же лазурным, шрамированным смазанными пикселями небом, две пальмы и призывно болтающийся меж них гамак — идеальная насмешка над реальностью. Джемину фотообои перестали нравиться сразу же, едва он успел их доклеить, но сперва отдирать было жалко, позже — лень, а потом он вроде как привык... Джемин никогда не бывал на тёплом море. Если бы не настойчивый звонок в дверь, он бы и носа из-под одеяла не высунул, но тот, кто заявился к нему в выходной, да ещё ни свет ни заря, сам сваливать явно не собирается, а значит придётся помочь ему свалить. — Господин На? Добрый день. Вы знаете, кто мы? — Догадываюсь. Проходите. Оставив входную дверь настежь, Джемин удаляется в ванную, позволив посетителям самостоятельно разуться и пройти в гостиную. Пока он отчищает налипшее на зубах похмелье и вымывает из опухших глаз остатки сна, незваные гости имеют возможность в полной мере оценить условия, в которых он живёт. Разуваться они и не думают. — У меня не прибрано. Я не ждал гостей, — сходу заявляет он, наконец показавшись из ванной — в спортивных штанах и с голым торсом. Влажная чёлка топорщится во все стороны, на щеках темнеют колючие ворсинки. — Вы же знаете, зачем мы здесь, господин На? Женщина брезгливо приземляется на краешек дивана, закиданного несвежим, предназначенным для стирки барахлом, и выпытывающе осматривает хозяина холостяцких угодий. — Догадываюсь. — Взяв из холодильника бутылку воды, Джемин наливает себе стакан. Вкуснотища! Желудок тут же реагирует громогласным урчанием. — Господин На, как Вы понимаете, мы не в восторге от перспективы видеть Вас в качестве зятя, — берёт слово мужчина, что выглядит типичным бизнес-функционером: строгий дорогой костюм, начищенные узкие туфли, классическая стрижка и, конечно же, окуляры. Наверное свою подслеповатость сынуля унаследовал именно от него. — А насколько я не в восторге от такой перспективы, Вы и представить себе не можете, — выдыхает Джемин. — Ну и замечательно. Значит, мы друг друга поняли, и у нас есть шанс договориться. Идеальным решением проблемы стало бы избавление от парных меток... — Мне нравится ход Ваших мыслей, господин... — Пак. — Да, Пак. Конечно, Пак. — Джемину всё равно что они подумают о том, что он до сих пор даже не удосужился узнать их имена. Но и грубить ему не хочется — сегодня это не в его интересах. — Так вот, мои родственники уже ищут подходящего доктора. Можете быть уверены — в ближайшем будущем от этого, — он выгибает руку запястьем вверх, демонстрируя фиолетовые крылышки, что в сонной утренней полутьме походят на свежую гематому, — не останется и следа. И мы благополучно забудем о существовании друг друга, как и о причине, что нас свела. Довольный собой, Джемин ждёт. Вот сейчас папаша, с чьих плеч, должно быть, гора свалилась, радостно примет хорошую весть, возможно даже пожмёт руку несостоявшемуся зятю и наскоро попрощается. Гости уйдут, а Джемин, опрокинув ещё пару стаканов студёной водицы, вернётся в постель — досыпать. Но ничего подобного не следует. Родители пацана мельком переглядываются, не произнося ни слова. Их гляделки затягиваются, и Джемина это уже порядком начинает напрягать. — Хм... Господин На. Это было бы идеально, но мы вынуждены попросить Вас повременить с операцией, — мамаша говорит тихо, но твёрдо. Она производит впечатление властной женщины, не привыкшей, чтобы ей перечили, но при этом не похожей на стерву. Как такое возможно? — Не уверен, что понимаю. — Джемин корчит одну из своих самых дерзких рожиц, приподнимая бровь и лениво щурясь. — Дело в том, что... Как только корпоративный детектив предоставил досье на пару нашего сына — то есть на Вас, мы тут же приняли решение. Ничего личного, господин На, но взрослый мужчина, всю жизнь просуществовавший в статусе "ничьего" — это не та партия, которую мы желали бы для своего единственного ребёнка. Не собираясь терять время, мы отвели его к врачу под предлогом необходимости пройти общий осмотр. Доктор должен был поместить нашего сына под наркоз и сделать операцию. Конечно, тайно — последствия мы как-нибудь бы разрулили, а вот дальнейшее промедление не представлялось нам разумным. Пока мадам переводит дух, подбирая слова для продолжения занимательной истории, Джемин задумывается. А эти снобы не так просты, как хотят казаться. Сведение меток несовершеннолетним запрещено, как и насильственное сведение меток в принципе. Однако они так спокойно говорят о "корпоративном" детективе, о докторе и своих нелегальных затеях, что становится ясно — у этих людей большие ресурсы, они привыкли ими пользоваться и не привыкли этого стесняться. — К сожалению, сын успел понять суть нашего плана, едва перешагнув порог приёмной. Учудил... Мы никогда его таким не видели. Он спокойный, воспитанный, доброжелательный ребёнок — тогда же в него просто демон вселился, — продолжает свой красочный рассказ вошедшая во вкус маман. — Он вырвался из кабинета, побежал к пожарной лестнице, забрался на крышу и отказывался оттуда спускаться, пока мы не пообещали, что не станем препятствовать обретению им своей пары... У нас не было выбора. И теперь... Мы вынуждены просить Вас сходить с нашим сыном на свидание. Джемин теряет дар речи. Лишь ещё один стакан холодной воды возвращает его языку подвижность. — Знаете что, госпожа... Минуту назад я считал Вас и Вашего супруга вменяемыми людьми. Не стоит так жестоко меня разочаровывать... — Не спешите с выводами, господин На. — Отец блатного семейства подходит ближе и сквозь свои дорогущие стёкла заглядывает Джемину в глаза. В этом взгляде уловить можно что угодно — от угрозы до мольбы, а Джемин всё ещё ничего не понимает. — Мы не хотели раскрывать сыну Вашу личность — это естественно, но он каким-то образом узнал о Вас сам... Вы всё равно встретитесь, теперь это лишь вопрос времени, поэтому мы вынуждены просить Вас проявить инициативу... Мы готовы заплатить. Сколько захотите. У Джемина челюсть отваливается. И он всё ещё ничего не понимает. — И в чём... план? — выдавливает он из себя, игнорируя царапнувшее невольным унижением упоминание денег. — Всё просто, господин На. Раз уж мы не можем оградить ребёнка от Вас, это сделаете Вы сами. — Мамаша поднимается с дивана и берёт супруга за руку. Из-под длинных рукавов выглядывают стебли роз — фрагменты одинаковых картин, которые эта парочка прячет под своей одеждой. Их метки какие-то острые, думается Джемину. Опасные, как спидозные иглы. Не то что его пурпурные крылышки — мягкие даже на вид. — Господин На, поговорите с ним. Сделайте так, чтобы он сам раз и навсегда отказался от мыслей о Вас. Расскажите ему о том, как хорошо быть "ничьим", соврите... — Мамаша осекается, прикусывая кончик языка. Муж приходит ей на помощь: — Мы не хотим Вас оскорбить, наверняка в существовании "ничьих" есть свои прелести, но даже если оно и не так, мы бы хотели, чтобы нашего сына Вы убедили в обратном. Нужно, чтобы он сам захотел стать "ничьим", причём как можно скорее. Вы взрослый человек, а он — подросток. Он пока ещё глуп и некритичен, он не знает жизни, его сознание гибкое и податливое. Думаю, Вам удастся повлиять на него верным образом. И вскоре он сам придёт к нам с просьбой отвести его к врачу. — Я Вас понял, господин Пак. — План кажется Джемину сущим дерьмом хотя бы оттого, что ему придётся вживую встречаться со школьником, говорить с ним... Это само по себе позор какой-то. Да и циничность предков сбивает с толку — не повезло парнишке конечно. Хотя, Джемина это волновать не должно. — Я попробую. Но если что-то пойдёт не так, будьте готовы решить проблему радикальными мерами. Меня, знаете ли, совсем не радует перспектива тратить драгоценное время своей жизни, нянчась с Вашим отпрыском. Хочу поскорее получить обратно своё чистое запястье и забыть это всё, как страшный сон. — Разумеется. Но давайте попробуем сперва обойтись нерадикальными мерами... Джемин вынужденно кивает, провожая гостей до дверей. — С Вами приятно иметь дело, господин На. — На прощание папаша Пак всё же жмёт его руку. Джемин не готов сказать, что это взаимно, а потому просто ещё раз кивает, мягко прикрывает дверь и, вернувшись в комнату, с разбегу плюхается на диван — прямо в ворох грязного шмотья. Мысль о свидании с очкастым носителем парной метки кажется ему раздражающей, глупой, волнительной... Он примет вызов. Тому, кто идёт путём воина, не пристало бежать от трудностей.

***

Школьный звонок гулким дребезжанием оповещает об окончании занятий. Бо́льшая часть детей выбегает во двор уже через минуту: кого-то встречают родители, кто-то отправляется домой сам или в компании друзей, некоторые и вовсе никуда не торопятся — расположившись под козырьками беседок на расчищенных от снега лавках, они предаются болтовне, мобильным играм, простому ничегонеделанию. Созерцание всей этой старшеклассной рутины Джемина почти умиляет — заставляет обветренные губы растянуться в мечтательной улыбке. Будто попробовал что-то вкусное и запретное. Ностальгия — она как мороженое из детства: его вкус не забыть и его не вернуть — рецептура давно утеряна... Постепенно школьный двор пустеет. Пацан, по чью душу Джемин здесь и дежурит, мозоля красные глазки́ камер наружного наблюдения своим вычурно раскрашенным в чёрно-оранжевые всполохи H1, появляется на ступенях одним из последних. Прощается с друганами, что, как персонажи фильма, который смотрел на фоне, не вникая, кажутся смутно знакомыми — наверное они же были с ним на тех самых фото с планшета сестры. Друганы отправляются восвояси, оставляя светловолосого задохлика одного. Немного постояв у школьных ворот, тот делает несмелый шаг на улицу, опасливо озираясь. Джемин такие жесты улавливает на раз-два и, ведомый надёжно выдрессированной годами службы привычкой, тоже оглядывает местность из своего укрытия, за дальним углом школьной ограды замечая группку странных личностей, не похожих на учащихся. Узрев, что парень направляется в противоположную от них сторону, Джемин заводит авто и скользит по обледенелой дороге, пока не равняется с предметом своего интереса. Опускает стекло, ждёт, пока мальчишка посмотрит в его сторону. Ждёт, пока он его узнает. Наконец убедившись, что тот всё правильно понял, щёлкает замком дверцы, встречая мальца благодушной улыбкой. — Ну, залезай. Подвезу. Пацан, такой одинокий и нелепый в мрачно-белом январском пейзаже, мнётся и рдеет, как перезрелая морковка. Это раздражает. Несмело дёрнув за ручку дверцы, опускается на переднее сидение, размещая на своих тощих коленках невероятных размеров ранец, украшенный брелоком-лягушкой. Стёкла очков тут же запотевают — в салоне работает печка, и малый неуклюже трёт их кончиком шарфа. — З-здравствуйте, Джемин-хён. Его голос, неожиданно низкий и глубокий, совсем не резонирует с тщедушным образом своего обладателя. — Здоро́во. Что это за шантрапа тут у вас ошивается, и почему ты их боишься? — Джемин кивает неопределённо — куда-то вдаль, но пацан понимает его верно. — Это всё мой друг, Ченле. Он узнал, кто в школе продаёт наркотики, и заложил всех полиции. Теперь их друзья нам хотят отомстить... Ничего серьёзного, Джемин-хён, не переживайте за меня. Не сумев подавить рвущийся наружу смешок, Джемин в последний момент маскирует его под наигранно-заливистый кашель. Вообще-то он и не думал переживать. Он вообще ничего не думал, просто спросил. — Знаешь... парень... — Джисон, — очкарик произносит своё имя, его лицо меняется — он явно не ожидал, что человек, предназначенный ему в пару, может того не знать. — Ага, точно, Джисон. Ты парень взрослый, да и вижу, что не глупый, поэтому буду с тобой честен — с тех пор, как на моём запястье появилась вот эта вот херня, — Джемин закатывает рукав оттренированным до автоматизма жестом, — мне жизни нет. Природа несмешно над нами пошутила, и я не хочу, чтоб ты питал какие-то иллюзии на мой счёт. Я взрослый человек, у меня своя жизнь. Ты — малолетка. У тебя тоже должна быть своя, но без меня. Не обижайся, правда... — Вы... Вы... Почему Вы так говорите? — Джисон отвечает не сразу. По мере того, как до него доходит смысл слов, его смешливо суженные глазёнки недобро округляются. — Ой, мелкий, только не надо драмы. Терпеть не могу. — Джемин разворачивается к подростку вполоборота, участливо кладя ладонь тому на острое колено. Колено отдаёт отчётливой дрожью. — Ты классный. Ты будешь среди "ничьих" нарасхват. Поверь мне: и го́да не пройдёт, как ты думать забудешь о предназначении и всех этих сказках. Ты же не веришь в Санту? — Он замолкает, продолжая пытать младшего взглядом. Тот тушуется под ним, вжимая голову в ворот куртки. Джемин не отводит глаз, пока не улавливает едва заметного покачивания головой. — Вот видишь. А метки — они как Санта. Слишком много разговоров вокруг них, но цена им — грош. Джисон пыхтит, запарившись. Не смеет поднять глаз, не смеет даже расстегнуть куртку, чтобы не было так жарко. Пока он набирается храбрости для ответа, у Джемина есть куча времени, чтоб как следует свою неудавшуюся "пару" рассмотреть: тот действительно тонёхонький, хрупкие кисти торчат из дутых рукавов, как веточки. Но он не мелкий: вымахал — дай боже, а то ли ещё будет — Джемин по себе помнит, парни лет до двадцати растут. И чем дольше он на него смотрит, тем неудобнее ему становится, и дело даже не в затёкшем от выкрученной позы бедре: вцепившись в рюкзак хваткими пальчиками, пацан сжимает челюсти, очевидно силясь не разреветься. — Я не верю. Вы просто так это говорите. Вам мои родители заплатили, да? Уговорили, чтоб Вы от меня отказались? Или пригрозили? Я так и знал... Но они не должны решать за нас нашу судьбу! Как Вы не понимаете? — Ну причём здесь это. Я же всю жизнь прожил без всей этой фигни. И знаешь что — жил прекрасно. И дальше буду так жить. И тебе советую. Ты можешь дуться, сколько хочешь, но пройдёт время, ты познаешь свободу, которую знаю я, и ещё вспомнишь меня с благодарностью. Школьник супит нос — он у него длинный и с горбинкой, а ноздри тонкие, искусно вырезанные. Челюсть резкая, скулы яркие, а глазки — будто нарисованные... Покемонистые. В целом пацан интересный — есть на что посмотреть, только вот красавчиком его не назовёшь — чем дольше Джемин разглядывает существо на соседнем сидении, тем твёрже убеждается: есть в нём что-то от милой зверушки. Таких в модели не берут. А вот в любовники — занимайте очередь. — Не верю. Если бы я... не был Вам нужен, Вы бы давно дали мне это понять. Но она, — теперь уже паренёк закатывает свой рукав, суетливо пыхтя, — ещё ни разу не горела. Значит, получив метку, Вы были всё это время верны мне... Верны своему предназначению. Так зачем же Вы обманываете? Он поднимает на Джемина полные обиды глаза, и Джемин малодушно уходит от прямого взгляда, скользнув своим к скомканным в розовый бутон мальчишеским губам. — Вообще-то я собирался, просто не сложилось. — Ч-что? — Я, знаешь ли, не привык отказывать себе в удовольствиях. Но эта дрянь нарисованная, она как проклятье — сложно найти партнёра на ночь, когда у тебя такое уродство на полруки. Теперь я как прокажённый. Так что, если разобраться, ты мне кое-что должен... — Джемин протягивает ладонь, тёплыми пальцами касается нежных губ. Те мягкие, податливые — зима их и царапинкой не опорочила. — Ты же берёг свой ротик для меня, да? Наверное, мечтал о дне, когда я украду твой первый поцелуй? Стушевавшийся окончательно, парень вдруг расцветает — распрямляет привычные к гнёту заваленного учебными пособиями рюкзака плечи, и стыдливая пунца будто отступает с его щёк. — Почему обязательно надо что-то красть? Ведь можно подарить... Поцелуй можно подарить... Джемина словно молнией пронзает — что-то идёт не по плану. Ситуация выходит из-под контроля, и это проблема, которую надо срочно решать. — Ну же, малыш, не строй из себя глупышку. — Джемин вновь касается его губ, на этот раз развязно очерчивая их контур ногтем. — Из-за этой сиреневой штуки я терплю неудобства. Это твоя вина — ты же понимаешь? — Он чувствует чужое замешательство, мелкой вибрацией отдающееся в кончиках его пальцев. — Отсосёшь мне? — Ч-что? — Пацан пытается отпрянуть, но получается это у него как-то скованно — как будто парализованный, он накрепко вмёрз в сидение. — Это не беда, что ты не умеешь — я научу. Просто из-за тебя я вынужден ходить с тяжёлыми яйцами, так что будь добр — прекращай ломаться и отработай уже свою повинность. Мммм, — Джемин треплет парня по щеке, с неудовольствием ловя на пальцы каплю горячей влаги. — У тебя такая мордашка... Знаешь, многие бы дорого заплатили за то, чтобы увидеть её запачканной. Хорошо, что в этом деле первенство предписано мне самой природой. Ну, ты же сам сказал — предназначение... — З-за что, — малый наконец находит в себе силы увильнуть от чужого касания. Отвернувшись, он вжимается в дверь, уже ощутимо потряхиваясь. — За что Вы так со мной, Джемин-хён? За что Вы меня ненавидите? За то, что я не вовремя родился? — Брось пороть чушь. Нам всё равно обоим от сраных крыльев избавляться — это уже решено. Так почему бы не порезвиться напоследок? У тебя впереди много всего интересного, а жизнь куда разнообразнее, чем какое-то там предназначение. Опыт в таких делах не будет лишним — ещё спасибо мне скажешь. — Джемин устало щурится, лениво облизывает губы. — Ну что, Джехён, попробуем? На дорогу школьник вываливается кубарем — наудачу Джеминов H1 оказывается единственной машиной на проезжей части. Следом вываливается рюкзак. Пацан расторопно поднимается, закидывает рюкзак за спину и бежит прочь — обратно к школе. — Джисон! Меня зовут Джисон! — выкрикивает он на бегу. Джемин, обессиленный, откидывается на спинку сидения, закатывая глаза к обитому бежевым дермантином потолку. В удачном исходе операции он почти уверен — если после такого "знакомства" подросток не откажется от мысли о предназначении, значит без радикальных мер и впрямь не обойтись. Но скорее всего откажется — проревётся на груди у мамочки да и почешет в клинику, навстречу свободе. В какой-то мере Джемин ему даже завидует — ведь у юнца целая жизнь впереди вкупе со всеми первыми разами, которые только можно себе представить. Пора на работу. Собираясь сдать назад, Джемин вглядывается в зеркало дальнего вида, смутно улавливая в его отражении какое-то неясное мельтешение. Обернувшись, он успевает заметить лишь то, как удравший уже далеко мальчишка исчезает за поворотом глухой ограды. Через секунду оттуда вылетает знакомый рюкзак, роняя в полёте тетрадки, книжки, учебный планшет... Вдарив по газам, Джемин, не тратя времени на разворот, задним ходом доезжает до угла и выскакивает, даже не заглушив мотор. Успевает вовремя: трое мудаков, скорее всего именно те, кого он видел у школы, пинают парня из стороны в сторону, пока тот не падает на колени, роняя очки. Следом один из напавших за шиворот ставит его на ноги и со всей дури швыряет о забор. Чтобы отправить двоих в нокаут жрать красный снег, Джемину хватает мгновений. Третий же, выгадав время, дал дёру — но Джемин настигает его в несколько шагов, ударом в колено заставив осесть, а ударом по дых — согнуться. Далее идут удары в лицо — чёткие, поставленные, монотонные, рутинные, бессчётные. Джемин останавливается, лишь когда поодаль раздаётся надорванное "Хватит!". Вытирает скользкий от чужой крови кулак о штанину и, склонившись над распластавшимся по обледенелой корке безлюдной тропы телом, проговаривает: — Если ещё раз хоть кто-то посмеет приблизиться к Джисону или его друзьям, я найду вас всех, порублю на куски и скормлю вашим мамашам. Передай своим. Это ясно? Это ясно??? Ответа он не получает, но по опыту знает: неспособность вести дискуссии — лучший ответ. Напоследок пнув поверженное тулово, он оборачивается к Джисону. Тот, на четвереньках добравшись до рюкзака, трясущимися руками запихивает в него свою поклажу вместе с налипшим снегом. — Джисон... — Нет-нет-нет, не подходите ко мне! Не подходите! — Отбросив в сторону пенал, он плюхается на задницу и зажимает уши ладонями, в остервенении мотая головой. Его лицо блестит от слёз, грозящихся застыть ледяной маской, если их не вытереть. — Джисон... Прошу... — Джемин поднимает из снега очки, а из своего кармана достаёт пачку бумажных салфеток. Крадучись подходит к парню и протягивает их ему. Тот не сразу принимает дары, а едва приняв, одёргивает руку, будто ошпарившись. — Джисон, вставай пожалуйста, ты простудишься. — Джемин отходит на пару шагов, терпеливо выжидая, пока школьник закончит паковать многострадальный ранец и подымется на ноги. — Знаешь... то, что я сделал там, в машине... Я специально это сделал, мне жаль... Я не хотел тебя обижать... Я не такой. — Лучше бы Вы были именно такой. — Джисон пятится, на ходу закидывая на плечи лямки рюкзака, пока не отходит на безопасное расстояние. — Лучше бы Вы были именно такой, как в машине — лучше бы вы оказались обычной мразью. А не двуличной! Он бежит прочь, то и дело поскальзываясь, пока не исчезает из виду — зимний воздух стирает его собой, как нарисованного. Лишь убедившись, что он не вернётся, Джемин бредёт к пыхтящему заведённым мотором авто, на ходу доставая сигарету. Не так он всё это себе представлял. Совсем не так.

***

Он сразу её узнал. Вернувшись на работу после выходных, на первом же занятии с новой группой заприметил рослую фигурку в спортивных мини-шортиках. Зачем пришла, что ей надо? Пока пробное занятие по самообороне для новичков шло своим чередом, Джемин чувствовал себя не в своей тарелке. Тысячу мыслей передумал и даже настроился, если что, с позором бежать — всё лучше, чем публичный скандал. Уж не мстить ли она заявилась? Он слыхал конечно, что нет ничего страшнее обиженной женщины, но прежде с такими не сталкивался — среди "ничьих" бытует негласный кодекс поведения, придерживаться которого несложно — спасибо матушке природе. Ещё ни одна любовница и ни один любовник — ни из числа одноразовых, ни из когорты постоянных — не доставляли ему неподъёмных проблем. Максимум — поругаются, прокричатся да и свалят. А эта — заявилась к нему на работу, да ещё и ведёт себя прилично? Точно замыслила что-то неладное. Джемин готовился к худшему, накручивая себя, пока она старательно выполняла каждое задание, во многих преуспевая — сказывалась отличная физическая подготовка и растяжка профессиональной танцовщицы. И на тренера, кажется, даже внимания не обращала, всё больше под эгидой командного сплочения стараясь примкнуть к остальным участникам группы. Лишь с окончанием занятия, дождавшись, пока другие разойдутся по раздевалкам, подошла к нему и протянула руку. — Спасибо за занятие, Джемин-ши. Сегодня я многому научилась. Вы отличный тренер. — Благодарю, Рия. — Её имя, как и у каждого новичка, значится на наклейке поперёк груди — так не только тренеру проще запомнить новых учеников, но и самим ученикам — друг друга. — Скажи, зачем ты здесь? — Ты же сам приглашал, разве нет? Ладно... Где тут у вас можно кофе выпить? Если у тебя есть полчасика, я приглашаю. Похоже, угощать мужиков напитками разной степени крепости для неё в порядке вещей. Джемин послушно следует за ней до кафетерия, хотя и чувствует это неправильным. — В общем, — поставив на стол два стакана ледяного капучино, она сходу переходит к делу. — Я тогда была так зла, что сразу пошла в офис охраны. Хотела выяснить, что за хрень у них под носом творится, если помеченные беспрепятственно проникают в клуб. Указала на тебя, но выяснилось, что ты действительно там не новенький, и в твоей принадлежности к "ничьим" никто не сомневается. — Джемин в ужасе на неё таращится, и она спешит его успокоить. — Не бойся — я тебя не заложила. Сказала, что обозналась. Просто... — Она вдруг хватает его за руку — так крепко, что Джемин, даже дёрнувшись, не может высвободиться. — Расскажи мне! Как тебе это удалось? Как ты получил свою метку? Её глаза залиты завистью, которую она и не скрывает. Она жаждет ответа, потому что надеется — с ней тоже может такое случиться. — Это обычная ошибка, Рия. Природа пошутила. Мне бы хоть каплю твоего энтузиазма... Почувствовав, как слабеет хватка, Джемин наконец отстраняется и переводит дух. Прислушивается к собственным чувствам, к инстинктам и воспитанной годами практики интуиции — настырная иностранка больше не кажется опасной. Ему легко и спокойно рядом с ней стало в одночасье. Он цедит свой кофе, хоть и ненавидит ледяной капучино. Он не спешит — отчасти, потому что до следующего занятия ещё целый час, отчасти — потому что ему и здесь хорошо. Естественная потребность открыться постороннему человеку наконец получила возможность реализации, и, не чувствуя больше угрозы, он не намерен её гнать. Будь что будет. — Кто она? Ты уже знаешь? Ты встречался с ней? — Смуглянка наседает с напором, свойственным скорее журналистке, нежели танцовщице. — Да, — отвечает Джемин чуть погодя. — Я видел его. Один раз. И да — это пацан. — Он опускает глаза, ощущая наравне с невероятным облегчением и невероятный стыд. — Ему семнадцать. Рия в изумлении замирает — не таких откровений она ждала. Но вскоре ошарашенность сменятся участливостью: — Ну... Ну и что. Зато это пара. Настоящая пара, понимаешь? Человек, предназначенный природой — такой никогда не предаст... — Наверное. — Выговорившись, Джемин не хочет продолжать тему. Но и оставлять новую знакомую не хочет — от неё шпарит, как от печки, у неё под боком уютно греться. — Давай не будем больше об этом. Скажи, ты намерена и дальше посещать занятия? Они беседуют ещё недолго, в основном о расписании тренировок, внутреннем распорядке клуба, о том, что зима в этом году дикая — снежная и ветреная, а льда на городских дорогах столько, что муниципальные службы не справляются. Реагентов не хватает, а число переломов среди горожан всё растёт. О том, что рис лучше есть в первой половине дня, а куриную грудку — вечером. О том, как сложно найти настоящих друзей и как тяжело без близких, а Джемин вообще-то счастливчик, ведь у него есть сестра и её семья. Он рассказывает, что уже более десяти лет не общается с матерью — так и не дождавшись на руке сына метки, та отказалась от него, в общем-то никогда ею не любимого: перед отъездом в Австралию, она в присутствии остальной родни попросила его никогда ей не звонить и на глаза не показываться. И если бы не сестра с её безграничной любовью и фанатичной заботой, он бы не выжил — она тянула его всегда, с рождения, затмевая своей добротой всю материнскую нелюбовь, она тянет его и по сей день. — Вот видишь, какой ты везучий, а ещё прибедняешься, — то ли в шутку, то ли всерьёз говорит Рия, а её глазищи пожирают его любопытством. Обменявшись номерами телефонов и условившись о расписании, они прощаются до следующего занятия. — Только не обижай его. Ни за что не обижай, — тихонько напутствует она напоследок, оставляя Джемина гореть изнутри.

***

Джемин подъехал к школе за пару минут до звонка, готовый в долгом ожидании выкурить очередную сигарету. Однако на этот раз появление очкарика пошло по другому сценарию: одним из первых он выскочил на улицу и резво двинулся прочь, теснясь между всё теми же друганами. Досадливо фыркнув, Джемин прячет неприкуренную сигарету обратно в пачку и привычным приёмом трогает машину вдоль тротуара. Сравнявшись с троицей, приопускает оконное стекло, списывая подкативший к груди холодок на ворвавшееся в салон дыхание января. Первым его замечает один из друганов — застыв на месте, он складывает пальцы в "пистолетик" и тычет им в машину, попутно пиная в бок растерянного Джисона — мол, смотри, кажется это за тобой. — Запрыгивай, подвезу. — Джемин непринуждённо улыбается, и чёрт его дёрнул посчитать улыбку недостаточной — он ещё и подмигивает, приводя в окончательный и безапелляционный восторг обоих Джисоновых друганов. — Нет. Я никуда с Вами не поеду. — Только вот сам виновник представления далёк от восторга — неуклюже пытается спрятаться за спинами друзей, которые оба ниже его чуть ли не на голову. — Давай-давай, или я закачу здесь сцену. Хочешь прославиться на всю школу? Джемин не ожидал, что угрозы подобного плана и впрямь возымеют действие, но они возымели. Опасливо покосясь на водителя, школьник кивает свите и всё же заскакивает в машину, не прекращая вертеть головой, даже оказавшись внутри. Один из друганов — тот, что приветствовал Джемина "пистолетиком" — уже мастерит из пальчиков новый жест: "рогаткой" указывает сперва на Джемина, потом — себе в глаза. "Я слежу за тобой, пройдоха". Должно быть, этот малый с цыплячьей мордахой и вправду опасный тип. Джемин невольно хмыкает, спеша закрыть окно, в чью квадратную прорезь уже вовсю заползает мороз. Он осторожно трогает, набирая скорость. Здание школы в зеркале заднего вида становится всё меньше, пока и вовсе не пропадает из виду. — Твои друзья? — Да. Это Ренджун и Ченле, мы с первого класса вместе. — Они знают про меня? — Да... — А ещё кто знает? — Никто. Джемин немало удивлён. Он-то думал, подросток уже давно растрепал всей школе про свою "пару". Неужели... стесняется? Подобное предположение раньше не приходило ему в голову, а сейчас кажется слегка нелепым и даже каким-то... обидным. — Ты рассказал им о нашей первой встрече? — Нет. — Джисон настороженно супит нос. Его нос, выразительный, с узкими ноздрями и дёрганным кончиком, будто живёт своей жизнью, чем заставляет Джемина вновь задуматься о сходстве пацана с какой-то зверушкой. Только вот с какой? — И родителям тоже не рассказал. — Правда? Почему? Снова сюрприз. Что на уме у этого мальчишки? Джемин не хочет проблем, но их невнятное нагромождение уже вполне отчётливо маячит на горизонте. — Кому захочется про такое рассказывать... Я не думал, что Вы вернётесь. Но Вы вернулись, и я хочу попросить Вас... быть честным, что бы это ни значило, только... без всякого дерьма, если можно. — Джемин аж опешил — нагромождение проблем приближается с невероятной скоростью, грозясь похоронить под собой, и лазейки не оставив. Он молчит, потому что ему нечего сказать, а ещё он боится спугнуть малого, что сегодня куда более разговорчив, чем в прошлый раз — и как бы он снова не надумал выпрыгнуть из машины. На полном ходу. Посреди оживлённой трассы. Джемин спешно блокирует дверцы — от греха подальше. — Знаете... Как только у меня появились крылышки, родители сразу наняли детектива. Я ждал, когда они позовут меня и покажут мою пару... Но этого всё не происходило, а на мои вопросы они отмалчивались. Тогда я взломал пароль на папином ноутбуке. Когда я увидел Вас, Джемин-хён, то не поверил своим глазам. Вы такой взрослый, красивый, сильный. Я не мог поверить, что мне так повезло. Уже позже я понял, что родители о Вас иного мнения. А в тот день... Я подумал, что они возможно правы, а я ошибся. Скажите, Джемин-хён, я ошибся, да? Скажите мне? — Значит так. Давай уже на "ты", меня этот официоз, прямо скажем, бесит. — Джемин непоколебим, только вот "быть честным" и "не обижать его" хреново уживаются в единой связке. — А правда такова: мы не подходим друг другу по очевидным причинам. Я сглупил тогда, посчитав, что смогу тебя так просто спугнуть, но вижу — ты тот ещё упрямец... Поэтому, давай договоримся: я не буду ломать тебе жизнь своим появлением в ней на правах твоей пары. Ты — как новая скатерть, я — вчерашний чай. Если я прольюсь на тебя стихийным бедствием, от этого никто не выиграет: я не стану свежее, а ты — только зря запачкаешься. Поэтому... Мы могли бы просто общаться. Без всякого дерьма. Заметённые снегом дорожки городского парка проносятся за окнами тёплого авто смазанными линиями, они бьют по глазам, как сырые махровые полотенца — режут и ослепляют. Зима — белая смерть, замаскированная под сон. Печка шпарит на всю, и изрядно пропотев, малой всё же набирается духу и расстёгивает куртку. Джемин наблюдает за ним украдкой, не желая откровенно пялиться. Парковая зона остаётся позади, машина направляется в центр города. А мелкий всё ещё молчит, по-воробьиному нахохлившись и дуя гладкие щёки. — Куда Вы меня везёте? То есть ты... — Выдавив из себя это неумелое "ты", он вновь заливается краской. — За мороженым. Затаримся им и поедем дальше кататься. Ты любишь мороженое? — Но сейчас же зима... — И что? — Никто не ест мороженое зимой — простудиться можно. — Бред. Такой же бред, как и весь остальной бред, которым тебя пичкают с детства. Вот увидишь — наберём мороженого и обожрёмся им. И никто не заболеет и даже не умрёт.

***

Полчаса спустя Джемин возвращается в припаркованную у супермаркета машину с целым пакетом цветастых пластиковых контейнеров. Джисон, послушно следуя указаниям, ожидает его внутри, продолжая жать ко впалому животу пузатый ранец. — Держи. — Джемин протягивает пацану покупки, а сам проворно подхватывает дурацкий рюкзак и кидает его на заднее сидение. — Здесь жарко, и оно всё растает, — шепчет Джисон, уже надрывая защитную плёнку на одном из контейнеров. Фисташковое. — Ты прав. Поэтому нам срочно надо положить его в холодильник. — В холодильник? У Вас в машине есть холодильник? То есть у тебя... — Нет. До заброшки долетают кратчайшим путём — Джемин за рулём полжизни, и в хитросплетениях городских артерий он чувствует себя, как рыба в воде. Когда останавливается, поглядывает на пассажира — за время в пути тот и половины фисташкового не успел слопать, всё больше таращась в окно на замёрзшие красоты незнакомых районов, опасливо впечатавшись в сидение. Джемин хватает пакет с подтаявшими контейнерами и выбирается на мороз. — Вылезай. Куртку застегни и пойдём. А вот и наш холодильник. Выгребая упаковки из пакета, он тычет ими в нетронутый сугроб прямо под своими ногами. Сугроб теперь яркий, волшебный, как гигантская булка с изюмом. Затем расчищает деревянную перекладину — древнюю лавку, что стоит здесь, должно быть, со времён гражданской войны. Впереди — дырявый скелет двухэтажного здания, облюбованный ветром, а летом ещё и бомжами. Через пустые оконные дыры пейзаж видно насквозь — там, за зданием, бывшая автосвалка. Ныне закрытая и давно не используемая, она проявляется в пейзаже торчащими из снега остовами ржавых машин. — Здесь раньше был пункт прессовки негодной техники. Трактора и самосвалы давили в брикеты и увозили на станции вторсырья. То, что не умещалось в брикеты, так и оставалось ржаветь — видишь, целое поле оранжевой рухляди. Хотя, как ты увидишь... Это я знаю, что она оранжевая, а так-то летом её почти не видно из-за сорняков, а зимой... Сам посмотри. — Джемин суженными в ностальгическом прищуре глазами прощупывает развалины насквозь, будто ещё надеясь уловить в грязно-белом бескрайнем полотне, что просвечивает сквозь оконные дыры, призрачные оранжевые пятна. — А в этом доме располагалась администрация. Её закрыли так давно, что даже я не помню тех времён. А я охренеть какой древний. — Джемин закусывает губу и тянется к земле, выхватывая наугад одну из упаковок — оказалось черничное. Отрывает пластиковую ложечку, что идёт в комплекте с каждой пачкой, и с упоением погружает её сперва в стылую сиреневую кашицу, затем — в рот. — Мммм, мороженое на морозе даже лучше пива на жаре. А ну-ка, встань и куртку одёрни. А то яйца отморозишь. Отложив лакомство, пацан с готовностью повинуется — видно, обледенелое сидение своими колючими покусываниями его задницу уже и так пробрало до нутра. Натягивает куртку пониже, почти до колен, и водружается обратно, вновь хватаясь за недоеденный десерт со вмёрзшей в него ложкой. Торчащие из-под вязаной шапки уши горят — то ли от услышанной скабрезности, то ли от мороза, то ли просто так. — Откуда ты знаешь это место? — спрашивает он, когда уже вторая упаковка пустой отправляется в супермаркетовский пакет. Джемин почти уверен: в конце он заберёт пакет с собой. Ишь какой — не мусорит, даже здесь, на краю земли... Дрессированный. — В детстве, — Джемин отправляет в рот последнюю ложку черничного и открывает шоколадное, — когда я творил всякую хрень, мать меня била, потом я в отместку творил ещё бо́льшую хрень и убегал сюда, чтобы не схлопотать ещё бо́льших пиздюлей. Об этом месте никто не знал, кроме моей сестры. Она договаривалась с матерью, что вернёт меня, если только та пообещает, что не будет меня на этот раз пиздить. Потом шла за мной. Иногда мне приходилось ждать её до вечера. А порой — даже до утра... Джисон отрывается от мороженого и поднимает голову. Круглые стёкла его очков отражают мутное небо: облака в нём такие же молочные, беспросветные, как и земля под ними. Подросток долго-долго моргает, собирая мысль в слова: — Как это... Бить детей нельзя. — Ну ты и одуванчик. Времена были другие, да и я, прямо скажем, не рос невинным ангелом. Джемин замолкает. Однажды сестра всё-таки поведала ему, за что мать его так не любит: слишком уж он получился похожим на их отца. Отца, что бросил мать беременной, свалив в неизвестном направлении, и никакая метка, никакое предназначение его не остановили. Мать хотела девочку — себе в утешение — и получила её. А его получила в довесок — лишним напоминанием о преданной любви. Чем взрослее он становился, тем ярче напоминал. И, не дождавшись метки в положенный срок, лишь закрепил навсегда в её глазах свой статус ненужного, лишнего... Лишний. Джемин украдкой подтирает рукавом спортивной куртки влажный нос. Хватит с него мороженого. Огонёк зажигалки разрежает пустоту внутри, табачный дым согревает, а фильтр в остывших пальцах чуть дрожит. И будто бы стало спокойнее... — Всё равно нельзя. А курить — вредно. Сумерки над заснеженным пустырём яркие, сиреневые — как крылья на запястьях. Джемин теряется в их глубине, как зимний дайвер-экстремал. Он бы век не выныривал, но ночь потихоньку скрадывает небо. Ночь хочет его себе, и он бы не прочь, да... Разрозненный вой — далёкий, смутный — проносится над пустырём нестройным многоголосьем. Здесь всегда водились стаи одичалых собак, и лютая зима холодом и голодом, должно быть, их только сплотила... — Поздно уже. Пойдём, отвезу тебя домой. — Мотнув головой, он стряхивает с отросшей чёлки одинокие снежинки, а с сознания — остатки сиреневых грёз. Втоптав окурок в снег, оборачивается к мелкому и только сейчас замечает, как тот замёрз. Сидит, трясётся, носом хлюпает. Натянул шапку пониже, а толку что... В испуганном порыве Джемин бросается к нему, неосторожно хватает за руки, мнёт пальцы, а те уже бордовые и почти не гнутся. — Вот если ты заболеешь, не говори потом, что это от мороженого. Перчатки с собой носить надо! Уже в машине, подставив окоченевшие кисти под струи горячего воздуха, пацан находится что ответить: — А твои где перчатки? — Я взрослый, мне они не нужны. — Я тоже взрослый. — Обхватив хрупкое запястье, Джисон по сантиметру собирает рукав куртки до самого локтя, медленно обнажая раскинутые по бледной коже лиловые крылья. День ото дня штрихи-пёрышки меняют оттенки от бледной сирени к глубокому пурпуру, удивляя широтой заложенной в них палитры. Сегодня они совсем кислотные, вырвиглазные — яркие, чёткие, мерцающие в темноте. — Взрослый — это не тот, кто делает, что хочет, а тот, кто знает, что делает. — Правда? Джемин не отвечает. Понимает: как ни ответь, он уже проиграл. Выруливает с пустыря на трассу, трясясь по обледенелым ухабам — и всё ему чудится, будто сзади что-то громыхает. Оборачивается. Переводит взгляд с обнаруженного на заднем сидении пакета пустых пластиковых контейнеров на того, кто их сюда притащил: а парень всё ещё разглядывает свои крылышки, словно нет на всём белом свете ничего для него прекраснее. Заехав в городскую черту, Джемин направляется по нужному адресу. Уже поздно вечером, ложась спать, он получает сообщение со скрытого номера. Отправитель легко угадывается по тону самого сообщения: "Господин На, я думал, мы договорились, и мне жаль наблюдать, что Вы решили проигнорировать выполнение условий нашего плана. Надеюсь, Вы знаете, что делаете...".

***

В клинике пахнет лекарствами и средствами дезинфекции. В отличие от многих, Джемин никогда не испытывал трепета, перешагивая порог лечебниц. А поваляться на казённых койках ему довелось немало — один армейский лазарет чего стоил. Но сегодня он здесь с благой целью — сестра позвала его с собой на последнее плановое узи. Через несколько недель ей рожать, и Джемин делает вид, будто удивлён, что супруг так и не смог вырваться с работы и сопроводить её на столь значимую для них обоих процедуру. Тайком он догадывается, что попросила она себя сопроводить именно брата всё же не случайно. Чтобы брат не чувствовал себя ненужным... Она всегда так делает, а Джемин не против. Осторожно расправляет широченный свитер на китовом пузе, легонько поглаживает. Будет девочка — родители рады пополнению, как радовались они появлению каждого ребёнка в своей семье. Джемин рад быть частью всего этого... Быть частью семьи. Он высаживает сестру у подъезда, порываясь подняться с ней и проводить до квартиры, но та лишь отмахивается: — Беременность — это не болезнь. Я всё ещё дееспособна, На Джемин, и в состоянии нажать в лифте на правильную кнопку. Он знает — спорить с ней бесполезно: во-первых, спорить с беременными нельзя, во-вторых — она упряма, под стать ему самому, недаром они близнецы. — Береги себя! — Он машет на прощанье, но не трогается с места, пока дверь в подъезд не захлопывается, а в знакомом окне девятого этажа через минуту не загорается свет. Он готов отправиться в путь, когда телефон в кармане куртки накрывает противной вибрацией. Номер скрыт, и Джемин уже предчувствует неприятный разговор. Но игнорировать чету Пак не собирается: ещё припрутся к нему домой, с них станется, а у него на сегодняшний вечер пятницы совсем другие планы. — Да? — Господин На... Джисон с Вами? Опешив, Джемин сглатывает. В голосе женщины на другом конце виртуального провода не слышится ни ожидаемой претензии, ни угроз, ни укора. — Нет. С какой стати. Почему он вообще должен быть со мной? — Он... Он пропал, господин На. Поэтому, если он всё-таки с Вами, просто скажите, что с ним всё в порядке. Обещаю, мы не станем... — Женщина переходит на всхлипы, возникает заминка, пока наконец трубку не отбирает её супруг. — Он ушёл утром, но в школе так и не появился! Его друзья утверждают, что им ничего не известно! Его часы... Он перерезал ремешок — мы нашли их в его комнате. Господин На, не наживайте себе лишних проблем! Если я узнаю... — Да нету его у меня! — орёт Джемин. — Я вообще не в курсе, что у вас там происходит! Я устал от всего этого дерьма! Больше не звоните... — Господин На... — Трубка вновь в руках мамаши. — Вчера он был с Вами, мы видели, как он приехал на Вашей машине. Он сказал, что у вас всё хорошо — у вас с ним! Как прикажете это понимать? Что Вы задумали? Мы сразу же записали его к врачу. Но он не должен был об этом узнать! Идиоты, что ещё тут скажешь? — Пароль на лэптоп подбирать надо тщательнее. Сбросив звонок, Джемин, недолго поразмыслив, и вовсе отключает мобильник. Ему противно, он зол, а больше всего его злит то, что он не может определиться, кто противен ему больше — он сам, глупый мальчишка или его ненормальные предки.

***

Вновь возвращаться к школе уже как-то совсем неудобно. Одинокий мужик, день ото дня дежурящий у школьных ворот на большой броской машине... Джемин чувствует себя чуть ли не преступником и лишь надеется поскорее встретить этих, как там их — друганов очкарика, и поскорее же отсюда убраться. А вот и они — чешут своей дорожкой, хмурые и поникшие. — Эй! — И почему он не запомнил их имён? Опустив стекло, он машет парням растопыренной пятернёй. Парни подходят к нему, несмело заглядывая в окно машины. — Если знаете, где Джисон, мне можете сказать. Если он поссорился с предками, я тут ни при чём. Просто хочу найти его и всё. Они переглядываются — многозначительно, словно пытаясь телепатически договориться, что отвечать. — Мы правда не знаем, где он, Джемин-хён, — лепечет тот, что похож на мышонка. — Его телефон отключен. — Мысли есть, куда он мог пойти? — Джемин силится запрятать накатившее раздражение поглубже, дабы не спугнуть малых, ведь кроме них, зацепок у него нет. — Куда вы обычно ходите все вместе? После школы, например? — В торговый центр, — подаёт голос тот, что похож на цыплёнка. — Где игровые автоматы. Ну конечно. Подростки и игровые автоматы — как же он сам не догадался? — Что это за центр? Терпеливо выслушав парней, подробно выложивших ему всю информацию о торговом центре и о том, как туда добраться, он наконец готов ехать. — Ладно, если он объявится, дайте знать. Своего номера им не оставляет, а они и не просят — Джемин уверен: если что — они знают, как его найти. В середине рабочего дня молл полупустой, и, не тратя время на праздные шатания по просторным магазинным галереям, Джемин сразу несётся на последний этаж. Перескакивает порожки эскалатора через две, за что ловит от охранника сердитый взгляд, в итоге поскальзывается и чуть не катится кубарем вниз, чудом сумев удержаться за "бегущий" поручень. Матерится себе под нос — голову он уже потерял, раз ввязался во всё это, теперь осталось только шею свернуть. Последний этаж поделён на две зоны — фудкорт, оккупированный праздными мамочками и их галдящим приплодом, и игровую — разрывающуюся электронными завываниями громоздких машин и несдержанными воплями подростков. Искусственная тьма рассеивается мигающими лампами всех цветов радуги, и в глазах почти сразу начинает рябить. Маневрируя меж автоматов, Джемин щурится, пытливо всматриваясь в каждое встречающееся на его пути лицо. Милые, неказистые, прыщавые, угрюмые — они разные. Лица́ парнишки, что похож на какую-то зверушку (сходу наделив зоологическими кличками обоих его друзей, с кличкой для него самого Джемин так и не определился), бледного гладкого лица с большими очками в тонкой оправе на длинном носу, среди них нет. Эх, было бы фото — показал бы его охраннику, но и фото нет — оно осталось на планшете сестры. А Джемин слишком (посрамлён) горд, чтобы просить о помощи. Вырулив с подземной парковки, он движется вниз по авеню, не имея уже ни цели, ни надежды. Чувствуя себя чужаком в родном городе — в городе, изъезженном им вдоль и поперёк, Джемин дымит себе под нос, не раскрыв даже окна. Дорога перед глазами застилается обволакивающим лобовое стекло дымом. Яркое пятно выныривает из этого слоёного "тумана", оглушая сознание внезапной догадкой. Это оно! Что — оно? Джемин не знает, что именно, но притормаживает у обочины, открывает окно, выбрасывая окурок на чёрный снег и руками рассеивая едкую дымовую завесу. Прямо перед ним — невзрачное двухэтажное здание, грязно-жёлтое и ничем не примечательное. Ничем, кроме лягушки. Огромная зелёная лягушка смотрит на Джемина с вывески над входом. Лягушка — увеличенная тысячекратно копия той резиновой дряни, что потеряшка бессменно таскает на своём ранце. Выскочив на улицу, Джемин резво преодолевает десяток метров и, пихнув плечом дверь, оказывается в просторном фойе. — Здравствуйте, могу я Вам чем-то помочь? — Приветливая женщина средних лет встречает его дежурной улыбкой. На её груди — бейдж с именем, под именем — снова лягушка. — Скажите... Лиджин, что это вообще за место? — Он не боится показаться глупым — сегодня это последнее, чего стоит бояться. — Добро пожаловать в городской террариум! Чтобы вспомнить значение этого сложного иностранного слова, Джемину приходится напрячься. Террариум... Он осматривается кругом и только сейчас замечает, что фойе вдоль стен уставлено стеклянными коробками, а в них... — Ну и дрянь! Всюду змеи, вараны, черепахи... Информационный стенд в углу. На нём — объявление: "Поздравляем участников нашего клуба юных натуралистов с первым местом на городской олимпиаде по зоологии. Так держать!". Ну и сами натуралисты на мелком фото под объявлением — держат дипломы и празднично улыбаются. Джисон среди них. — Скажите, а этого мальчика сейчас здесь нет? — тихо вопрошает Джемин взволнованно наблюдающую за его метаниями даму. — Джисона? Нет, сегодня в клубе занятий не проводится... А Вы почему спрашиваете? Вы его родственник? — Её глаза подозрительно суживаются, и пока она не напридумывала себе бог весть чего, Джемин спешит убраться из этого засилья жаб и гадюк подобру-поздорову. Сидя в машине, он чешет глаза. Они саднят, будто дымом разъеденные, но дым из салона давно выветрился. В груди печёт, а руки мелко трясутся. Простудился? Или это внезапно проявившаяся аллергия на хладнокровных тварей? Или же просто усталость? Джемину тошно находиться здесь — в своей машине, на обочине оживлённой дороги, среди зажигающихся вдоль тротуаров вечерних фонарей. Не тут он должен быть сейчас. Если бы он знал о пацане чуть больше... Нет, если бы он знал о нём хоть что-то, он бы его уже нашёл! К вечеру город накрывает сиреневым. Снова. Предзакатное зимнее солнце никогда прежде не было таким холодным. Его лучи никогда прежде не ложились на землю таким странным цветом. Это началось недавно и случилось впервые. Пришёл январь и наслал на Джемина сиреневый морок...

***

На подъездах к заброшке чувство щекочущей мерзости между рёбрами становится тише. Кое-как протаранив снежные заносы и чудом не увязнув, Джемин глушит мотор и выходит из машины. Осматривается. Продирается взглядом сквозь сумерки, уже совсем фиолетовые — считанные минуты, и стемнеет окончательно. Цепочка одиноких следов безошибочно угадывается в жемчужном сугробе и уводит его знакомой дорожкой в пурпурную даль. Джемин шагает след-в-след, с каждым шагом чувствуя всё острее, как возвращается в собственное детство, ведомый зовом другого ребёнка. — Только не говори, что ты с самого утра здесь сидишь. — Обойдя скамью, он встряхивает школьника за плечи. — Хоть бы рюкзак свой снял! — Пальцы скользят по покрывшимся тонкой ледяной коркой лямкам. Немного выждав и так и не получив никакой реакции, Джемин принимает решение: взваливает пацана на плечо и тащит к машине. Тот оказывается неожиданно тяжёлым, но не могут же кости да кожа столько весить? Наверное, всё дело в рюкзаке. Парень не пикнул и даже не шевельнулся — обмяк на чужом плече безвольно, и Джемину это совсем не нравится. Закинув поклажу на заднее сидение, он садится за руль, заводит мотор и жмёт по газам. Шины строптивятся, раскидывая снежные веера под оглушающий хриплый свист, но всё же машина трогается. Джемин едет куда глаза глядят, и ему очень страшно. Он курит в окошко — едва заметную щёлочку, искоса наблюдая, как Джисон, перебравшись вперёд, уплетает жареные пирожки с вишней, отхлёбывая горячего кофе. Его пальцы — длинные, суставчатые, как паучьи лапки — крепко обхватывают стакан из мак-авто, а нос, надышавшийся тёплого воздуха, уже вроде не такой красный. Закончив с пирожками, пацан начинает говорить — впервые за весь вечер: — Я бы пошёл к друзьям, но нельзя — их предки сразу бы позвонили моим. А больше мне некуда идти... — И ты не придумал ничего лучше, кроме как отправиться на заброшенную свалку? Ты в своём уме? Ты хоть представляешь, что могло случиться? Ты мог не заметить какую-нибудь железку и свернуть себе шею! А собаки? Попадись ты стае, и по кускам бы тебя потом не собрали! Ты мог встретить... кого угодно! Тебе что, не рассказывали, сколько извращенцев по земле шастает? Те торчки, что прищучили тебя за школой — сосунки по сравнению с истинным злом. Да что угодно! Ты мог просто заблудиться и пропасть. А в итоге... Ты замёрз до полусмерти. Посмотри на себя... До полусмерти! А что если бы я не успел? Джисон хлюпает носом, болезненно морщась. На хорька он похож, на хорька, няшного-мультяшного. — Я загадал. Если ты придёшь, то всё не зря. Значит почувствуешь, значит... А если не придёшь... Значит не придёшь. — Охрененный расчёт. Ты наверное отличник, с таким-то умом. — Чтоб не наговорить совсем уж лишнего, Джемин сжимает челюсти до скрипа. Он зол и он счастлив — одновременно. — Ладно, поехали. — Куда? — Малой недоверчиво хмурится. — Ко мне, куда же ещё. Я тебя конечно сдам предкам, но не сейчас. Пусть помучаются — они заслужили. Джисон комкает опустевший стаканчик, отчего пластиковая крышка надрывно трещит, выпуская наружу остаточный кофейный дух. — Хён, не надо. Не надо из жалости. — Надо. Умник, меня пожалей.

***

Джемин отпирает дверь, пропуская нерешительного малого вперёд. Он не собирается оправдываться за беспорядок, незастеленную кровать и пустой холодильник. Однако Джисон и не спрашивает — он даже не смотрит по сторонам, разувшись, продолжает таращиться себе под ноги, стесняясь поднять глаза. — Ступай в душ. Я включу нагреватель. После таких похождений тебе нужно как следует прогреться. Вещи кидай в стиралку. Я принесу тебе чистенькое, правда вот насчёт размера не уверен, так что не обессудь... — Джемин терпеливо наблюдает, как Джисон снимает очки, оставляет их на тумбочке, кидает рядом свой рюкзак и, весь скукожившийся, направляется в ванную. — Бери гель для душа, шампунь и всю фигню, что найдёшь. Новые зубные щётки в ящичке над раковиной. — Джемин сам себе удивляется: у него частенько дома кто-то кантуется — случайные любовницы или друзья из "Пути воина", но такого гостеприимства он прежде за собой не замечал. — Лишних тапочек у меня нет. Но я принесу тебе тёплые носки — вполне сможешь в них ходить. Чай будешь? С сахаром или... Да не слышит же его никто — струи глухо разбиваются о дно душевой кабинки, чьи стенки блокируют любые внешние шумы. Раздосадованный собственной глупостью, Джемин отправляется на поиски сменной одежды для необычного гостя. Взглянув на часы, он громко чертыхается. Скорее хватает мобильник и жмёт на кнопку включения. Отписывается в общем чате клуба, что сегодняшняя пьянка у него дома отменяется в связи с непредвиденными обстоятельствами, выкладывать которые у него нет никакого желания. Находит сообщение от четы Пак: "Господин На, Ченле и Ренджун рассказали о Вашем визите в школу. Просим Вас, если найдёте Джисона первым — немедленно сообщите". Ага, разбежался, как же. Почему-то отдавать худосочного любителя лягушек в заботливые руки родителей именно сейчас кажется ему бессмысленной, неправильной и даже кощунственной идеей. Джисон появляется в гостиной спустя целых полчаса. Румяный, распаренный, его высветленные волосы, ныне тёмные от влаги, рваным каскадом падают на глаза. Сразу жа нащупав свои окуляры, он водружает их на нос и потешно промаргивается. На нём Джеминовы штаны — одни из десятка спортивных штанов, что завалялись в ящиках шкафа с последних стирок, и свободная толстовка — рукава впору, зато в плечах и на груди она висит мешком. На ногах — белоснежные махровые носки. Джемин не надевал их никогда — подарок сестры. И вот они пригодились, как и боксеры с начёсом из того же подарочного набора — их не видно, но не сложно догадаться, что под старыми добрыми трениками Джисон скрывает именно их. — Ну ты и тощ! Физкультурой что ли совсем не занимаешься? — Джемин присвистывает, рывком отправляя собственный вязаный свитер (серый, стариковский, с ромбиками) и прилипшую к нему с изнанки белую майку к вороху шмотья, что за последние дни на диване только прибавил в объёмах. Лишь потянувшись к пряжке ремня, он осознаёт, что стоит сейчас перед пацаном полуголый, а собирается остаться совсем голым. — Извини. Я привык жить один. Джисон смущается, как и положено хорошему мальчику — прикрывает лицо ладошками и подглядывает в зазоры меж растопыренных пальцев. — Н-ничего. Это же твой дом. А я танцами занимаюсь. Пальцы смыкаются. — Эй. — Джемин подходит ближе. — Танцами так танцами. Тебе что, настолько неприятно на меня смотреть? Ну ладно... Посиди тут. Я по-быстрому душ приму. Кстати, чай готов, можешь взять с кухни. Джемин хватает оставленное им поутру на спинке стула полотенце и уже почти доходит до ванной, когда тихий голосок заставляет его обернуться. — Джемин. Прости, пожалуйста. Просто это так неожиданно... Ты... Ты очень краси... Но я не готов. — Голос у парнишки низкий, мягкий, глубокий, уверенный, без надлома, он так разительно ему не идёт, что кажется, будто Джисон присвоил его незаконно. — Господи боже мой. — Джемин вновь оказывается рядом. Осторожно кладёт свои ладони поверх чужих и отводит их от мальчишеского лица. Джисон часто-часто моргает, словно через заляпанные стёкла очков он увидел солнце. — Я надеюсь, ты не думаешь, что я затащил тебя сюда ради... Даже не думай, слышишь, не смей так думать. Я и пальцем к тебе не прикоснусь. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. А в том, чтобы смотреть на чужое тело, нет ничего зазорного. Заметно расслабившись, Джисон всё же осматривает старшего, с любопытством пробегаясь взглядом по рельефным мышцам груди, пресса, смуглых широких плеч. — А откуда у тебя это? — Он подносит пальчик к правому плечу, так однако и не решившись дотронуться до кожи. — Что? А, тату? В армии набил. У меня ещё есть, смотри. — Джемин с готовностью разворачивается, демонстрируя мелкому свою крепкую спину. Там какая-то готическая хрень с крестами на левой лопатке и череп, увитый плющом, ближе к пояснице. На самом деле татухи он бил, не задумываясь, и не вкладывал в них никакого особого смысла — просто набить татухи в армии в своё время показалось ему отличной идеей. И он до сих пор не жалеет. — Очень красиво... — Джисон спускается глазёнками от плеча вниз по руке, останавливаясь на запястье. Смотрит, как знакомая до последнего штришка метка цветёт на чужой коже, смотрит с восхищением и благоговением — как на чудо. — Джемин, спасибо. — За что это ещё? — Джемин оборачивается, в одно мгновение оказавшись с малым лицом к лицу, отчего тот невольно пятится. — За вчера, за сегодня... Мне ещё никогда не было так... интересно. После душа и чая они сидят на полу, прислонившись к дивану — разгребать завалы на нём было лень, а пол наудачу оказался свободным. Джисон разглядывает узоры на линялом ковре под своими ногами — улыбается сам себе. Джемин разглядывает Джисона. Как тот, ухватившись за края рукавов, старается натянуть их поглубже на ладошки, как торчат ключицы из растянутого ворота и как они хрупки. Он весь такой узкий и изящный — даже стопы в белых носках. На часах почти полночь. Джемин прислушивается к себе, пытаясь из воцарившегося в душе сумбура вычленить хоть одно настоящее желание. Выпить? Лечь спать? Отправить пацана восвояси, а самому всё же созвать пьянку? Какой странный вечер. Как странно сейчас ему самому. Непривычно. Скучно. Спокойно. Уютно... — Ты сказал, что никогда ко мне не прикоснёшься, хён. Ты это снова нарочно, да? Ты же на самом деле так не думаешь? Джемин вздрагивает от неожиданности: они слишком долго молчали, и внезапный вопрос вырвал его из задумчивой, почти космической неги. В тихом свете настольной лампы щёки парня чуть тронуты алым. А голос этот... Нет, всё же не чужой — просто немного несвоевременный. Придёт время, и Джисон до него дорастёт. — Я имел в виду, что я не насильник и не... Не мразь. — Да. Я знаю. Но всё же... Я не думаю, что если ты ко мне просто прикоснёшься, случится что-то плохое. Джисон снова прибегает к запрещённому приёму — уже не впервые. Закатывает рукав и выжидающе поглядывает на рукав старшего, ожидая зеркального жеста. — Скажи, ты всё ещё ждёшь, что я подарю тебе твой первый поцелуй? Джисон не отвечает. Тычется в раскрытые ладошки, украдкой улыбаясь. И, глядя на него, Джемин чувствует себя как никогда правильно. Трель рингтона мобильника рушит едва успевшееся зародиться волшебство подобно сигналу об авианалёте над мирным городом. Телефон валяется рядом же, на ковре, на экране высвечивается ёмкое "Муж сестры". — Да, дружище. Ты хоть знаешь, который час? — Не задумываясь, Джемин ставит связь на громкую. — Джемин. Дружище. Прошу, крепись. — Муж сестры непривычно осторожен. Джемин улавливает это молниеносно, стирая улыбку со своих губ, а с голоса — наигранное раздражение. — Что случилось? Не молчи. Не молчи! — Ваша мама... Позвонили из Австралии. Сегодня она скончалась. Юрист говорит, она завещала похоронить себя там же, в Мельбурне, а мы даже полететь не сможем — у твоей сестры поздний срок, ей уже нельзя... Джемин? Джемин? — Спасибо, что позвонил, дружище. Позаботься о своей жене. Ей сейчас очень тяжело. Джемин отключается. Его взгляд гаснет вместе с заставкой экрана. Он тысячу раз себе представлял этот момент — момент, когда ему сообщат, что матери больше нет. Что человека, выплюнувшего его в мир, полный несправедливости, больше нет. Что вся боль ненужности, которая выросла вместе с ним, может отправиться наконец в могилу вслед за той, что её породила. И вот он — час настал. Джемин топит лицо в дрожащих ладонях, подтянув колени к подбородку. Его плечи содрогаются крупно, болезненно, а голос рвётся из груди, несмотря ни на какие заслоны. Ему очень-очень плохо. Мамы больше нет... А ощущение ненужности никуда не делось. "Джемин" — он слышит своё имя, но будто во сне, оно так далеко, за стеной из слёз. "Джемин". — Джемин, — звучит совсем рядом. И Джемин вдруг вспоминает, что в комнате он не один. — Хён, я очень сожалею. Мне так жаль... Скажи, я могу чем-то помочь? Джисон очки снял. Оттого что он сам ревёт! Джемин в недоумении таращится на мелкого, на его припухшие веки и растревоженное солёными подтёками лицо. Он ревёт... С ним заодно. Это невероятно. — Да, — Джемин шепчет, задыхаясь. — Останься со мной сегодня. Пожалуйста... И Джисон остаётся. Придвигается ближе и захватывает старшего в охапку. Его руки длинные, гибкие, тонкие, неумелые... Честные. Джемин теряется в ощущениях, которых раньше не знал. Телефон звонит снова, и снова это муж сестры. Джемин жмёт на громкую связь, ожидая услышать запоздалые и ненужные соболезнования. — Джемин, дружище. Я знаю, сейчас неподходящий момент. Я знаю, я всё знаю! — Голос в трубке, что начал почти с шёпота, к концу фразы переходит в откровенную истерику. — У жены преждевременные роды! Её увезли на скорой! Джемин... Я должен быть там. Прошу... Мне не с кем оставить детей... — Собирайся в больницу, дружище. Я буду у тебя через десять минут. Позаботься о моей сестре. Он снова сбрасывает, сглатывает и обращается к ошарашенному парню в растянутых трениках. — Поедешь со мной? — А... А ты хочешь, чтоб я поехал? — Хочу. Прошу.

***

Дверь в квартире на девятом этаже не заперта. Джемин по-свойски дёргает за податливую ручку и протискивается в прихожую, увлекая младшего за собой. В прихожей их встречает хозяин. — Джемин, слава богу, прости, что вытащил тебя среди ночи... О, Джисон, здравствуй. Рад наконец с тобой познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах. Послушай, — он склоняется к самому уху гостя, — пока Джемин будет присматривать за детьми, умоляю, присмотри за ним самим. Не пойми неправильно, но ему сейчас нелегко... Боюсь, один он не справится. Я могу на тебя положиться? Младший несмело пожимает протянутую руку, неловко кланяется, неуверено улыбается... А Джемин на него даже не смотрит — ухватив родственника за рукав пальто, трясёт его, как ошалелый. — Поезжай, не теряй ни минуты... С моей сестрой и вашим ребёнком всё должно быть хорошо! Джемин буквально выталкивает мужчину за дверь, а сам проходит в детскую. Джисон боязливо следует за ним. — Джемин-хён, Джемин-хён! — раздаётся нестройное. — Ты приехал! А где мама? Ой, Джисон-хён, привет! Джисон так и замирает в дверях, переводя взгляд с одной пары детских глаз на другую, а с другой — на третью. Ему настолько дико, что он щиплет себя за запястье — аккурат между крылышками. — Не сон, — слышит он в висок. — Я бы хотел, но нет... Этой ночью всё по-настоящему. Ночь проходит в насущных заботах. Пока Джемин колдует над запоздалым ужином, Джисон развлекает детей, затевая игры одна забавней другой, лишь бы отвлечь, лишь бы не плакали... — Ну и каково это, быть взрослым? — шепчет ему Джемин, когда все впятером они собираются за столом. — Мне нравится, — отвечает Джисон, едва прожевав первую порцию жаркого. — В смысле, еда мне нравится. Ты супер готовишь. И... Быть взрослым мне тоже нравится. Под утро дети, вымотанные играми и переживаниями, наконец отдаются сну, дав возможность взрослым перевести дух за чашкой какао. Очередной звонок мужа сестры врывается в предрассветную тишину. — Джемин, у нас девочка! Всё в порядке! Жену уже перевели в обычную палату. Скоро нам отдадут ребёнка. Приезжайте. Приезжайте все! Не сигнал об авианалёте, а победные фанфары. Так оглушительно громко, что даже не верится. И они едут — грузятся, как и положено: дети — назад, а Джисон — на переднее, его право на место подле водителя никто не оспаривает. — Привет, Джисон, — слышит он, как только они всем скопом влетают в палату. Незнакомая женщина с завёрнутым в розовую пелёнку младенцем на руках ласково ему улыбается. — Надеюсь, ты будешь хорошим дядей для нашей малышки?

***

Позже, распивая в больничном коридоре пресный кофе из автомата, двое с крыльями на запястьях угловато мнутся, не зная, с чего начать, а точнее — чем продолжить. — Джемин, — младший отправляет пустой стаканчик в урну, с трудом давит зевок, но всё же находит в себе смелость заговорить первым. — Что теперь... — Тщщщ... — Второй стаканчик отправляется вслед за первым, и тут же расстояние между людьми с крыльями на запястьях сжимается до вакуума. — Всё. Всё теперь будет. Джемин смыкает руки на чужих лопатках. Они такие острые, что того и гляди проткнут видавшую виды толстовку насквозь. Вдыхает несмело — от парня пахнет кофе, шампунем и ещё чем-то манким, едва уловимым. От него пахнет родным. Не смея напорствововать, он трепетно ожидает — Джисон отстранится? Останется стоять недвижимый, скованный смущением? Всё же они в общественном месте... А Джисон отвечает на объятия, и чувствовать его чуткие пальцы сложенными в замок на своей пояснице — так невероятно... "Я мечтал о тебе всегда, но не думал, что ты существуешь..." — Пак Джисон, ты сейчас же вернёшься домой! А с Вами, господин На, мы встретимся в суде! — Выскочившая из лифта маман собирает на себе удивлённые взгляды персонала и взволнованных посетителей родильного отделения. Подбегает на своих каблуках, оставляя непоспевающего за ней супруга далеко позади, и вырывает сына из чужих объятий, силком заключая его в свои. — Боже мой, сынок, что на тебе надето? Где твои вещи? Что этот проходимец с тобой сотворил? — В суде так в суде, госпожа Пак. Любому судье будет интересно послушать, как вы дважды пытались свести метку несовершеннолетнему. — Что Вы себе позволяете! Джисону семнадцать, он наш сын, наша... — Собственность? Папа, ты хотел сказать собственность? — Силясь вырваться из материнской хватки, Джисон задыхается. — Джемин... Не отдавай меня. Пожалуйста, не отдавай! — Он растерян, ожидая, что старший бросится ему на выручку и неминуемо спасёт, но тот, кого он минуту назад уже считал признашим его как пару, стоит, не шелохнувшись. — Джемин, ты же... — Напомни, когда у тебя день рождения? — спрашивает тот, настороженно прищурившись. — Пятого февраля... — Отлично. Значит у меня есть две недели, чтобы привести своё жилище в порядок. А пока... Ступай с родителями. И если они начнут тебя доставать, просто покажи им крылья — пусть знают: твоя пара ждёт тебя. И ещё... Джисон, учись хорошо, танцуй себе на здоровье и занятия по лягушкам не пропускай. Должен же в нашей семье быть хоть кто-то толковый. Джемин смотрит в спины удаляющейся троице, пока за ними не закрываются створки лифта. Он достаёт мобильник, открывает поисковик и уже через минуту набирает первый попавшийся по его запросу номер. — Алло, здравствуйте, мне нужно стену покрасить. Обои ободрать и сделать белой, а поверх — крылья. Нет, не чёрные — лиловые. Да, эскиз есть, только сфоткать нужно. Присылайте дизайнера, за срочность работы я доплачу. Записывайте адрес... Впереди день святого Валентина, и Джемин точно не намерен встречать его в "Ничьих".