May, Helvete

Скрипнула дверь, и швед зашевелился. Его светлая голова дёрнулась во сне, сам он болезненно вздохнул, зажмурился, но так и не проснулся. Будить или не будить? Ошет задумался, да так и остался в дверях, засмотревшись на вокалиста. Тот спал за стойкой, положив голову на пластинку, одну из немногих, оставшихся после вчерашнего. Волосы, ещё утром собранные в аккуратный хвост, давно растрепались и, как в прежние времена, напоминали птичье гнездо. Птичье. А ведь Дэд так и не «перерос» свою страсть к мертвечине. Ни хрена это не игра, конечно же, что бы там ни говорили… Аккуратно опустив пакеты на пол и прикрыв дверь, Ошет медленно подошёл поближе. И всё-таки, будить или не будить? С такого расстояния стало заметно, как поблескивают наэлектризовавшиеся волоски, распушившиеся во все стороны. Позднее майское солнце золотило витрину, пачкало светом чёрные обложки пластинок, стекало с патронажных лент. Самые смелые лучи добрались до мрачного шведа, да так осели на голове и руках, позолотив растрепанные патлы и пушок на тонких руках. Волосы, волосы… такие лёгкие, светлые, так не вяжутся с его образом, голосом, рисунками. Может, на них он тогда и купился? «Светленький швед — так мы тебя называли. Я называл…» — пробормотал Ошет, наклоняясь к самой голове Дэда. — Пелле… Тот вздрогнул, приоткрыл один глаз и сразу зажмурился, почувствовав прикосновение губ к макушке. Тепло. Так тихо. Это должно продлиться как можно дольше. Не надо просыпаться. Пусть Евронимус думает, что он спит. Тогда… — Знаю я, что ты проснулся, — Ойстейн улыбнулся одними уголками губ и наклонился, чтобы коснуться светлых колтунов ещё раз. — Но уж что с тобой делать. — Давно я? — после второго поцелуя швед встрепенулся и теперь отчаянно тёр глаза, пытаясь проснуться и привести себя в более «злой» вид: поправить растянувшуюся футболку, чтобы она не сползала с плеча так… — Оставь… — норвежец мягко коснулся бледной кожи и едва заметно зажмурился, чувствуя тепло. Рука скользнула ниже, ощущая знакомые шрамы. Их было много. Слишком много. За те несколько лет, что Дэд прекратил резать себя, многие сошли, но ещё больше их осталось, как вечное напоминание о том, каким швед был на самом деле. И насколько ценна для него, Ошета, его несчастная жизнь. Какой ценой записана пластинка, на которой так уютно покоилась эта растрёпанная голова… Самым пугающий — тот, что на виске. И это только его половина: вторая белой змеёй перерезала ладонь самого Евронимуса. Отталкивая дуло в последние доли секунды, он совершенно не думал о том, что карьера музыканта может накрыться медным тазом, если выстрел повредит его руку. Тогда было плевать на всё: концерты, гитару, имидж и убеждения. Лишь бы успеть. И он успел: пуля раздробила труху на столе, только задев его и Дэда. И пока их кровь текла и смешивалась, марая алым лица и одежду, сам Ошет судорожно рвал футболку, пытаясь одновременно с этим перевязать шведу руки и позвонить в больницу. Так и не дозвонившись, повёз сам. Эта поездка была самой дрянной в его жизни. Впервые он испугался чего-то по-настоящему. И чтобы не сдаться страху, не дать ему сковать себя, начал злиться. Он проклинал кошек, ружьё, дрянной тур по Турции, даже фотографии. Те самые. С кровью. Проклятые фотографии. «Твоя идея, упрямый, эгоистичный ты ублюдок, твоя, твоя, твоя идея», — эти слова Ошет повторял и повторял часы напролёт, сидя на кровати Пелле, пока тот был в отключке. Упрямость шведа всегда его бесила, но тогда слабые, бесцветные, но по-прежнему упёртые слова были всем, чего он хотел в этой долбаной жизни: «Только бы очнулся, только бы заговорил. О какой угодно херне!» Кто-то исполнил его желание. Олин услышал, вставил своё вечное: «А мне нравится». Очнулся. Спорили они много. Как до, так и после. И о том, останется ли Дэд в группе, и о том, что они все будут делать, если рука Евронимуса не придет в норму, и о фотографиях. После «того апреля» Ошет их возненавидел. Потом споры о фотографиях отошли на второй план: новый басист, новое место, бизнес, запись альбома, всё это не оставило времени на «лирику и соплежуйство». А потом оно вернулось. Всё это. Кровь. Ночи в больнице. Страх перед фотографиями. Желание бросить всё к чёрту. Только переживать это должен был Дэд: теперь он сутками сидел в палате, не ел, молчал и бубнил что-то под нос, надеясь, что какие угодно силы, и не важно, тёмные или нет, превратят двадцать ударов ножа во что-то, после чего можно оправиться и выжить. О том, что было бы, вернись он минутой позже, не имей при себе этот дебильный молоток… об этом ни Пелле, ни Ойстену думать не хотелось. Не хотелось думать об этом и сейчас… — Ты чего? — тихий голос Олина вывел норвежца из забытья. — Да вспомнил вот… знаешь, этот альбом ведь мог выйти вообще без нашего участия. Не при наших жизнях, по крайней мере, — Евронимус устало опустился на соседний стул, замер, подперев подбородок руками и глядя куда-то в стену, прикрыл глаза. — Чёрт, Дэд… — Ошет устало уронил голову на стол. — Ну, это было бы неплохой такой рекламой, не считаешь? Фото наших с тобой трупов на обложке… — Не смешно, глупый ты швед. — А я и не смеюсь. Если бы я не успел или ты не успел… посмотри: мы оба в шрамах, у тебя на лице такой же, как у меня. А если бы он ударил до конца? — Нож бы вошёл мне в мозг. И нашли бы меня на лестнице, с рыбьими глазами и этим самым ножом в черепушке, — Ошет нехотя включился в мрачную игру. — А потом они бы выкопали твой труп, или взяли фото, которые я бы сделал ещё тогда… — Ты бы сфоткал мой труп? — Олин рассмеялся и положил голову на прежнее место. Ближе к Евронимусу. Светлые волосы смешались с тёмными. — Ну да. А Хеллхаммер сфоткал бы меня и запихнул на обложку вот этого альбома. Да он был бы чертовски злым, самым, мать его, злым в истории блэк метала! — Ойстейн сонно постучал по пластинке и прикрыл глаза. — Дьявол. Я хочу спать. Но для начала… Рука норвежца мягко легла на затылок Пелле, притянула его голову ближе. Тот зажмурился, приоткрыл искусанные губы, потянулся к его собственным. Евронимус облизнулся, приблизился, мягко касаясь, и резко замер, почувствовав холодные пальцы у себя на лбу. Там, где из-под волос выглядывал шрам. Длинная, тонкая линия: нож скользнул по коже, оставив глубокий порез. Но — только порез. А ведь если бы Дэд не успел… Ошет зажмурился. — Ну хватит. Пелле ничего не ответил. Убрал руку и застыл, уткнувшись в тёмные волосы. Они казались шведу продолжением темноты, втекающей в приоткрытую дверь: солнце почти совсем скрылось и теперь поблескивало откуда-то издали, через сквозные окна. Пусть уходит, пусть уходит. Нечего ему делать здесь. Пусть оставит Ойстейна и его темноту. Покой. Глаза Дэда снова закрылись. Теперь не нужно просыпаться. Не нужно же?.. — Не засыпай. Пелле вздрогнул, когда горячие руки снова скользнули по шее, притягивая ближе и легко сжимая. Если сжать сильнее, начнёт кружится голова, в глазах потемнеет ещё больше, а он сам будет у Евронимуса в полной власти. Рука скользнула по щеке, скуле, пальцы прижались к губам и приоткрыли, позволив лизнуть. — Не открывай глаза. Ты похож на мертвеца. Норвежец произнёс это тихо и низко, и Дэд словно против своей воли прижался к нему ещё плотнее, цепляясь за руку, притягивая её ещё ближе к себе, сжимая чужую ладонь на собственном горле. Ошет поддался: всё же сжал пальцы ещё сильнее, рванул на себя и с укусил с силой, заставив открыться себе ещё больше. Вторая рука ухватилась за запястья шведа, заломила обе его руки вверх, скрестила за головой. Теперь Пелле лежал на стойке, выгнувшись дугой и запрокинув голову. Ойстейн смотрел на него сверху вниз и всё сжимал руки, заставляя изогнуться сильнее. Дэд вдохнул. Слишком звонко и громко. И снова. И снова громче, почувствовав зубы на собственном горле и ладонь, скользнувшую по животу и ребрам, задирая футболку. — Хочешь этого прямо здесь? — Евронимус наклонился к самому уху, скользнул по нему языком. Дэд кивнул. — Не слышу, — руки Ошета скользнули на ремень, тот звонко щёлкнул и зазвенел, падая на пол. — Да… Только если… — Что? — норвежец потянул брюки вниз, и Пелле задрожал, сжимая колени. — Не помню… — Тогда… — Евронимус опустился вниз, положив длинные ноги шведа себе на плечи, сжал с силой, зажмурился. Рука потянусь к собственной пряжке, язык скользнул по шраму на бедре. Дэд всхлипнул. — Дьявол… Ты сам дьявол… — руки гитариста, дыхание, всё в нем дрожало и сбивалось. Они делали это не впервые. Швед был рядом уже не первый год, и уже не первый год время и место не имели никакого значения: кресло в спальне или задворки клуба, тихое медленное утро или пьяная ночь. Дэд всегда оставался Дэдом. Но только не сейчас. Теперь, в этот испачканный солнцем вечер, он наконец перестал им быть. Снова. Как тогда, в больнице. Как тогда, в первые дни после возвращения в Крокстад. И как в то больное августовское утро, когда он сам… Нет. Забыть. А всё же в каждый из этих дней что-то менялось, менялось в них обоих. Особенно — в мрачном блондинистом шведе, верящем, что он давно уже умер. С каждым из этих дней, тех, что могли стать последними, Дэд терял свою веру в смерть. Учился чувствовать боль. Плакать. Желать. Воскресал. И сейчас он воскрес окончательно. Тот Пелле, светленький глупый швед, на одних лишь мечтах умотавший в чужую ему Норвегию. Ожил. Вернулся. Не Дэд, просто Пелле. Тот человек, с которым можно быть просто Ойстейном, тот, кому просто Ойстейн мог поддаться. Лечь вот так, на эту стойку, открыться полностью, отдать себя в чужую власть и впустить, сбросить эту чёртову доминантную маску. Он же не чёрствый мертвец. Он не навредит… — Эй… Соти… — вокалист мягко дотронулся до его волос, и Евронимус вздрогнул. Снова упал в эти мысли. В такой момент… — Чего ты?.. — Дэд говорил мягким шёпотом. Совсем тихим. И немного певучим от волнения. — Я… — норвежец умолк, не придумав ответа, его губы снова скользнули по шраму на бедре. — Просто рад, что ты… совсем воскрес. Ответить швед не успел. Дёрнулся, изогнулся, почти всхлипнул, чувствуя прикосновение. Евронимус резко выдохнул. Сейчас… так тихо. Дьявол. Как же тихо. В этой тишине скрипит даже время. …телефон взорвался больным звоном. Гитарист подскочил, почти оскалился, прищурился с обидой. Дэд рассмеялся. Они совсем забыли про интервью. — А ты что хотел? Дебют.