Волшебные конфеты

      Оля сердито одернула серебристый сарафан с наклеенной вышивкой, которая от частых стирок уже топорщилась, грозя повиснуть на груди лохмотьями. Наряд Снегурочки послужил хорошо - три года уже как, пора и на пенсию... Но сегодня 31 декабря, думать об этом рано. Думать надо о том, кто заменит этого дебила Гошу, что так не вовремя ушел в загул. Он единственный согласился побыть сегодня Дедом Морозом в детской больнице, куда они каждый год привозили и раздавали подарки. Точнее, раньше их просто привозили, а благодаря ей, Оле, их раздают! Это же так просто и понятно - подарки от Деда Мороза, а не от ООО «Северо-восточная металлургическая компания». Детям все равно есть их ООО или нет, а вот Дед Мороз другое дело... Да, Оля очень долго верила, что Дед Мороз есть.       Но в этом году Дед Мороз напился и пошел на блядки. Так, по крайней мере, сказал Оле приятель Гоши. И теперь Снегурочка стояла одна в фойе больницы и не могла сдвинуть с места огромный синий мешок.       И если бы этот мудак - вообще-то Оля старалась не ругаться, но сейчас был тот самый случай, когда можно и вслух - не ушел на блядки в костюме Деда Мороза и с посохом, по поводу которого так неприлично пошутил его приятель, она могла бы попросить охранника «постоять» рядом.       Охранник сжалился и дотащил синий мешок до приемной третьего заместителя начальника по медицинской части районной детской больницы или, как обычно все говорили, третьего начмеда. И хотя ему явно понравилась Снегурочка – тоненькая, белолицая, с настоящей цвета льна косой, спускавшейся почти до пояса – охранник, утирая пот со лба, побыстрее сбежал, законно опасаясь, что его и дальше привлекут к транспортировке подарков.       Брошенная очередным помощником в коридоре возле дверей начмеда, Снегурочка вполголоса ругалась. Предвкушение мероприятия, ожидание удивленных лиц и счастливых улыбок, были сильно подпорчены блядуном Гошей. И Оля сердито размышляла, как ей сообщить детям, что Дедушка... пошел налево. И как ей одной вытащить весь праздник и хождение по палатам для лежачих – там и вдвоем-то тяжело...       Увидев быстро идущего по коридору третьего начмеда, Оля бросилась наперерез и едва не вцепилась в его расстегнутый на груди, а точнее на весьма круглом животе, белый халат.       - Иван Евгеньевич, миленький, дайте сопровождающего, пожалуйста! Я сегодня одна!       - Что со своим дедушкой рассорилась? - хохотнул он. - Другую себе Снегурочку нашел? А я тебе говорил, не тем ты девка занимаешься. Кто же 31 декабря по больницам ночью шарится?! Надо парней охмурять...       Оля сердито нахмурилась. Был разговор. Был. В прошлом году и был, когда она, покинутая очередным помощником в костюме Деда Мороза, пыталась такси вызвать за пять минут до полуночи.       - Говорил же тебе, давай первого января... А ты - напьются!       Иван Евгеньевич распахнул дверь в кабинет и, приглашая Олю войти, вдруг добавил:       - Но в этом году будет у тебя нормальный парень в помощь. Александр принимайте Снегурочку. Поможете ей - в интенсивной хоть селитесь.       Оля споткнулась на пороге и едва не упала, когда увидела высоченного мужика в костюме Деда Мороза, который вольготно сидел в кресле и что-то читал в телефоне.       - Иван Евгеньевич! - с упреком произнес Дед Мороз Александр, откладывая мобильник.       - Э... - содержательно откликнулась Оля.       Обычно дар речи не покидал ее. Но обычно она и не смотрела в лицо самого равнодушного и самовлюбленного мужчины, которого только знала и которого даже в горячечном бреду не могла представить без делового костюма, папки в руках и холодного снисходительного взгляда.       - Здрасьте, Александр Вячеславович, - прошептала она, тревожно косясь на начмеда. Неужели не шутит?!       - О! Да вы знакомы! Вот и договорились! - довольно подвел итог Иван Евгеньевич, потирая пухлые ладони. - Саша! Держи запасной ключ, я вас ждать не буду. Уходя, окна закройте и свет выключите. А теперь удаляйтесь, мне работать надо!       Выпровоженная за порог кабинета, Оля мрачно стояла рядом с высоченным Александром Владиславовичем - он же «Саша», знакомый третьего начмеда, он же новый Дед Мороз - которому кокошником едва до носа доставала, а мимо пробегали сотрудники больницы, весело улыбающиеся такой традиционно колоритной паре. Скосив глаза на молча привалившегося к стене мужчину, девушка с удивлением подумала, где же он нашел костюм такого огромного роста - не то что у Гоши, у которого подол игриво открывал армейские бутсы. Она всегда считала ведущего специалиста коммерческого отдела ООО «Северо-восточная металлургическая компания» высоким мужчиной, но костюм Деда Мороза с шубой в пол почему-то придал его облику стати и силы, от которых мурашки бежали.       Она вздохнула со смесью ностальгии и удовольствия: вот таким должен быть Дед Мороз! Таким, чтобы у детишек дух захватывало! А не как плюгавый Гоша, на которого без слез и не взглянешь. При своем росте метр шестьдесят в прыжке и в кепке, Оля всегда млела от мужчин с ростом выше среднего.       - Отчего это вы сменили недовольство на одобрение? - вдруг спросил Александр Владиславович, видимо, заметив мечтательное выражение ее лица.       Оля вздрогнула и поджала губы.       - Вы молчите, - сердито проинструктировала она, мгновенно вспомнив кто перед ней. - Я все сама буду вести. Просто таскайте подарки и молчите.       Александр Владиславович хмыкнул в бороду. А Оля внезапно разозлилась.       О том, что могло заставить этого гордеца вырядиться в карнавальный костюм, она даже думать не хотела. Но весь опыт общения с ним заставлял сердиться и не доверять ему. В первый и последний раз, когда она к нему обратилась этой осенью по поводу дня донора для подшефной больницы, он, тогда без недели новичок, даже не выслушав, с неприятной насмешкой спросил, кого она сегодня спасает - китайских панд или австралийских утконосов! После этого нечестного выпада, ее стали за глаза называть не иначе, как защитницей диких животных. А учитывая, что по специфике своей работы в отделе кадров Оля занималась организаций мероприятий для персонала компании, проводила множество опросов и вообще работала с людьми - это прозвище породило целую волну народных переименований. Например, ноябрьский тим-билдинг на природе назывался не иначе как «выгул ценных пород опоссумов», а новогодний корпоратив прошел под девизом «не дадим медведям впасть в спячку!»… Собственно, ничего обидного в этом не было. Если бы не смешки за спиной и нежелание своих собственных коллег, уверенных, что она обидится, поделиться очередной шуткой с ней лично. Одним неосторожным словом он огородил ее забором насмешек и всех повязал тайным участием.       Впрочем, не она одна считала Александра Владиславовича Орлова высокомерным. Отдел кадров всегда располагал данными недоступными простым смертным. И поэтому, как только в компании появился молодой симпатичный мужик, в кадры тут же потянулись любопытные – уточнить перспективность данной мужской особи для матримониальных поползновений. Двадцать восемь лет. Не женат. Детей нет. Но также быстро в кабинет вернулись и слухи о том, что объект нелюдим, строг и пунктуален до болезненности, чем застращал своих подчиненных. С мужиками пиво пить не ходит, на вечеринки с шашлыками и девочками ездить отказывается. Хотя с начальником и замом директора на ланч временами убывает. Гордец.       Поэтому и не только поэтому Оля меньше всего хотела, чтобы именно он сегодня таскал за ней мешок с подарками.       - Берите мешок! – сердито выпалила она. - Пошли!       Она приготовилась к недовольству и была права.       - В самом деле! – холодно ответил он, тут же уколов ее. - У меня нет времени.       Но когда мужчина в костюме Деда Мороза легко вскинул на плечо огромный мешок и зашагал по коридору, она растерянно уставилась ему вслед. Мешок, который натужно и явно проклиная ее, Олю, таскали за ней водитель и охранники! Мешок, в который битком напихали совсем не невесомые подарки! А он подхватил так легко, словно тот был набит мишурой!       Оля была так ошеломлена, что не сразу поняла, что ее новый Дед Мороз направился в противоположную их маршруту сторону.       - Александр Владислввич! Чрт...       - Только не вздумайте меня при детях так называть! – хмуро заметил ей Дед Мороз у дверей, из-за которых слышалось сакральное «Де-ду-шка-а-а-а Мо-ро-о-о-з»! – Тем более, вы в моем отчестве всегда путаетесь! Лучше по имени тогда уж!       - Молчите! Я все сама!       Ишь ты! Отчество она коверкает! Будто она одна!       Оля тревожно одернула обтягивающий грудь сарафан, подсевший после многочисленных стирок, и нахмурилась, поймав скептический взгляд Деда Мороза. Да, у нее тоже есть грудь, что за скепсис?! Пусть маленькая, но зато своя, а не надутая.       Перекинув на плечо тяжелую косу, покусала губы и, в третий раз услышав знакомый призыв и счастье в голосах, толкнула дверь и... Ничего не успела сказать.       - Здравствуйте, дети! - понеслось раскатистое над головой.       Она не смогла рассердиться. Визг и крики детей, смущенно-счастливое выражение усталых лиц мам, заинтересованные взгляды медперсонала. Она даже не смогла обернуться.       Почему-то в этот момент она почувствовала себя маленькой девочкой, к которой пришел Дед Мороз...       Было совсем не по сценарию, который она успела второпях пересказать. Дед Мороз Александр говорил что-то совсем не то... Но умудрился сказать именно нужное. В какой-то момент она очнулась и стала помогать, взяла на себя конкурсы и совсем маленьких пугливых деток.       И атмосфера, пробужденная первыми словами, захватила каждого. Ни разу ни с одним из своих помощников, ни на одном из самых удачных праздников, Оля так не увлекалась, не была так безоглядно, безоговорочно счастлива. Счастлива быть Снегурочкой, у которой есть Дед Мороз. Да разве можно вспоминать с умилением и удовольствием те дни, когда ты Снегурочка, которая следит, чтобы Дед Мороз не потерялся, не напился, не забыл слова, не потерял реквизит... Не ушел налево.       Она забыла про сценарий. Забыла про время, до которого непременно надо дотянуть, чтобы праздник не показался скомканным. Забыла, кто прячется под костюмом Деда Мороза и чей голос так уверенно и надежно рокочет рядом... Красивый баритон обрел какое-то удивительное звучание и мягкость. Разве может равнодушный гордый мужчина влюбить в себя детей, мам, про которых он тоже не забыл, медсестричек, что с веселым любопытством столпились в дверях?       Разве может так смотреть в глаза и обнимать за плечи, представляя ее как лучшего танцора хороводов с далекого севера, заставляя поднимать подол сарафана и предъявлять крошечную ножку – тридцать пятый размер, душевная боль и страдание любой женщины, и как только усмотрел!? Разве может рассказать какие-то неописуемые истории из жизни белок, пингвинов и несусветных снегопопиков?       Когда, наконец, праздник закончился и самая смелая медсестра, дерзко смотря в глаза «дедушке», пригласила их за «скромное застолье для артистов», чего никогда не случалось с Олей ранее, Александр «не Владиславович» хмуро взглянул на парламентера и ее заинтересованных подруг, и со знакомой начальственной холодностью отрезал:       - Спасибо. Но нам еще к лежачим надо.       Оля скосила глаза на мужчину. Неожиданно. Раньше ей всегда приходилось упрашивать своих сопровождающих пройтись по палатам. А в этот раз... В этот раз она сопровождает! И это уже не говоря о том, что Дед Мороз явно не собирается «налево».       Это ощущение особенно захлестнуло, когда она последовала за Александром под недобрые взгляды парламентерши.       Он не торопился. Он не торопился, и Олю это удивило больше всего! Был уже вечер, персонал стремительно исчезал, все спешили домой. Всех ждали столы, готовка и гости. А он обстоятельно и без брезгливости оставался в палате и уходил лишь тогда, когда в детских глазах засверкает улыбка.       Дед Мороз Александр не говорил штампами и не повторялся. Он каким-то образом смог найти подход к каждому. А ей осталось лишь улыбаться, подавать ему руку в нужный момент, присесть к «дедушке» на колени, изображая усталость от дороги с Северного полюса, и передавать детям подарки.       Они заходили даже туда, где Оля сама не бывала, хотя казалось бы - за эти годы оббегала всю больницу... Уже давно кончились подарки. Но из необъятных карманов шубы Александра неожиданно появились конфеты... Пусть по одной вкладывалось в детскую ручку, но Дед Мороз говорил, что они волшебные...       Когда все закончилось, было уже десять... И совершенно не было сил.       Александр «не Владиславович» бросил ей короткое:       - Всего доброго. Увидимся в новом году.       И устремился куда-то в темный тихий коридор.       Оля не сразу поняла, что с ней попрощались. А когда сообразила, то сразу вспомнила, что должна была забрать свою сумку и вещи, оставленные в кабинете Ивана Евгеньевича. И если вызвать такси, то еще можно успеть домой до двенадцати и встретить Новый год с отцом. Вот только этот чертов Александр «не называйте меня по отчеству» вот-вот исчезнет за поворотом длинного коридора!       Оля окликнула его, но тут же закрыла рот рукой. Детская больница! Кричать нельзя - поздно же!       Она бросилась за исчезающей в темноте фигурой. А! Вот лестница из блока в блок, а вот стеклянный переход, соединяющий корпуса. Александр, видимо, сам спускался в кабинет начмеда, забыв, что у нее там вещи. И Оля, не желая лишний раз объясняться с ним, просто пошла следом.       Она долго тащилась за Дедом Морозом по сумрачным коридорам больницы, совершенно потерявшись во времени, пространстве и мыслях. И почти догнала его возле какой-то незнакомой железной двери, которую ставят разве что в бункерах, куда их недовольно пропустил охранник.       И тут Оля поняла, куда шел Дед Мороз.       Реанимация. Палаты интенсивной терапии.       Приглушенный свет. Где-то радостный голос. Вокруг сверкают огоньки, перемигиваясь и меняя цвет свечения. Но... Но не на елке.       На приборах жизнеобеспечения. Окутывая проводами детские тела.       Дед Мороз шел молча. Он не поздравлял и не приветствовал. Такой большой и стремительный, он бесшумно скользил через анфиладу палат, где попискивали приборы и стоял трудно переносимый дух болезни, лекарств и смерти.       Дед Мороз остановился возле одной из кроватей, на которой лежал мальчик лет десяти. В темноте белели бинты на голове и руках. Александр очень привычным жестом выдвинул стул и, не глядя бросив на подоконник шапку и бороду, сел рядом с кроватью.       А Оля замерла за его спиной, в ужасе комкая в руках мешок из-под подарков.       В горле стоял ком. Слезы морем плескались в голове.       Как же он мог так разговаривать, шутить и говорить о счастье, когда его... ждали?! Тут ждали!       И этот начмед, Иван Евгеньевич, он точно знал, чего просит! Господи! Правду говорят, у медиков полная деформация личности!       Оля кусала губы и беззвучно плакала. А Дед Мороз, повесив голову, молча сидел рядом с кроватью мальчика, жизнь которого поддерживали приборы.       И Оле казалось, что он стискивал детскую ручку так, словно удерживал ее хозяина на этом свете.       И словно пытаясь дать еще один шанс, привязать еще одной ниточкой к этому миру, к этому человеку, она шагнула вперед, подходя к кровати с другой стороны, и коснулась безвольных холодных пальцев мальчика.       Еще одного стула не было, и она присела на край койки и наклонилась, всматриваясь в едва различимые, искаженные торчащей изо рта трубкой ИВЛ, черты.       - Ты возвращайся, ладно? - прошептала Оля почему-то глупые какие-то слова. И вложила в озябшие детские пальцы последнюю «волшебную» конфету.       А подняв заплаканное лицо на Александра, увидела, что он смотрит на нее. Очень внимательно и совсем не удивляясь, что она рядом.       Вдруг с силой потерев лицо, он поднялся на ноги.       - Пойдем.       Они долго шли тёмными коридорами, пока не вернулись в ту точку, откуда все началось.       Опустошенная и немного смущенная тет-а-тет, Оля стала сдавленно шептать извинения. Она не следила, нет. Она просто хотела домой поехать, а деньги и телефон в сумке, а сумка в кабинете, а ключ от кабинета…       Она замолчала и вскинула голову, когда услышала звук льющейся воды.       Нет, не вода. Коньяк.       Дед Мороз очень по-хозяйски сбросил шубу и шикарную бороду на стул возле самых дверей. И налил себе коньяка из початой бутылки с нижней полки шкафа. И также не говоря ни слова, молча, как воду, выпил.       Помолчал.       - До аварии мой отец был хозяином этого кабинета, - не глядя на Олю, почему-то сказал он.       - До аварии? - как эхо повторила она.       - Да. А теперь их нет. Отца, мамы, а брат... А Артема ты видела.       От глухого хрипа в его голосе стало дурно.       - Ты пей, - холодно сказал Александр, щедро наливая ей в свой стакан, - сейчас тебе такси вызовем.       Оля взяла стакан, в котором плескался янтарный коньяк. Безропотно глотнула. И ойкнула. И задышала ртом, чувствуя, как обожгло губы и горло. И стала рыться по огромным карманам юбки сарафана, в которых прятала все подряд - от косметики и салфеток до... Жутко краснея под внимательным мужским взглядом, она искала сверток с бутербродами. Обычно ее «Деды Морозы» принимали на грудь и приходилось их подкармливать. Да и у самой с утра ни крошки во рту не было.       Вот и сейчас бутерброды с колбасой, солеными огурцами и зеленью оказались очень кстати.       Александр вызвал такси, назвав глухо продиктованный ею адрес, и в ожидании машины они молча сосредоточенно ели.       Тайком, чтобы не дай Бог не заметил, Оля поглядывала на мужчину. Его одежда Деда Мороза – рубаха и шаровары, заправленные в сапоги, нелепо смотрелась в современном интерьере. Лицо осунувшееся, усталое… словно вылепленное из мрамора. Хороший образец классической мужской красоты, как сказала бы ее коллега Марина. Правда она же и сравнила его со статуей – холоден и равнодушен.       Как же так, как же можно было так ошибиться и принять броню за равнодушие? Как же редко мы смотрим дальше того, что нам хотят показать.       Оля боролась с желанием сказать, что она ему очень сочувствует. Сказать хотя бы что-то… Только вот ему этого было не надо. Не хотел он жалости.       Да и что сказать человеку, для которого слова не имеют значения? Для которого весь смысл в маленьком сердечке, что все еще бьется там, в реанимации…       Но вот странно. Ей ужасно не хотелось, чтобы все так закончилось. Не хотелось уходить из этого сумрачного кабинета, освещенного только настольной лампой. От этого молчания. Оля была рада, что такси в новогоднюю ночь нарасхват.       - Ты, наверное, думаешь – почему Дед Мороз? – вдруг глухо спросил он, тяжело взглянув на нее. И, не дождавшись ответа, пояснил: – Когда Тёмке было года два, мы хотели его порадовать… и я оделся Дедом Морозом. А он узнал меня. Сказал потом. По секрету. И я пообещал, что каждый год буду его Дедом Морозом. Что бы ни случилось.       Он не отвел глаз, когда по ее лицу потекли слезы, лишь вздохнул:       - Вот так…       Вот почему он такой Дед Мороз... Без фальши.       Александр снова налил коньяка и, сделав большой глоток, оставшееся протянул Оле.       Второй глоток коньяка опалил горло сильнее и растекся жаром.       Они молчали. Где-то тикали часы. Где-то раздавался смех. Где-то, не дожидаясь Нового года, рвали петарды.       А они… А они смотрели. Он рассматривал ее так, словно никогда не видел. Очень внимательно и серьезно. Смотрел, как она ест, как пьет, как смахивает с уголка губ крошку. А она смущалась. Стеснялась, встречая сумрачный взгляд очень темных глаз, но не могла отказать себе в желании рассмотреть… пока можно… пока ничего не запрещено. И думала о том, что он ей нравится, жутко нравится. Вот такой - настоящий. Его сдержанность, властность, взгляд и умение так молчать. Почему раньше она не замечала ни глаз, ни губ, ни пальцев, волнительных до одури длинных пальцев?!       И пусть бы никогда ее такси не приехало…       Оля вздрогнула, когда он вдруг подался вперед и, подняв руку, невесомо коснулся ее губ и щеки, стирая прилипшую зелень. От неожиданности девушка выдохнула, опаляя дыханием пальцы мужчины, которые с невольной дрожью приласкали подбородок. И, не отводя взгляда от его темных глаз, коснулась руки.       Она знала, что последует дальше. Она думала, что знает…       Саша потянулся к ней всем телом… и вдруг прикосновение, рывок, слепое объятие... пересадив девушку себе на колени верхом, он каким-то неописуемым единым движением огладил ее спину и ягодицы, и жадно впился в губы.       Все произошло быстро и просто. Едва оседлав мужские бедра, Оля почувствовала его невольные движения навстречу, почувствовала ком между ног, жар бегущий под кожей, жажду в поцелуях. И, теряя голову, усилила эту жажду тем, что невольно потерлась бедрами, прижавшись теснее, и выгнулась в сильных руках.       Всего лишь раз. Никто не просил обещаний. Она не питала иллюзий. Всего лишь раз. Сделать так, как хочется. Когда она выйдет отсюда, он станет прежним, одетым в броню равнодушия молчаливым мужиком, переживающим свою трагедию… и всего лишь раз проявив слабость, он разрешил себя жалеть. И больше никогда не позволит это сделать снова. Всего лишь раз… у нее был один раз.       Ее никто так не целовал. И она никого не целовала. Вот так… не ощущая поцелуя, прикосновений губ, а утонув, потеряв голову, не уступая! Цепляясь и сжимая – пальцами, бедрами! Она чувствовала его руки. Жаркие. Торопливые. Сильные… И объятия. И ласки, желанные и недозволенные, от которых все тело пронизывало дрожью, заставляя льнуть к его груди, его ладоням… К его губам…       Он что-то шептал. Что-то пытался ей сказать и забывал слова. Он сминал ее оборону, брал открытые ворота крепости и бросался дальше. Он остановился лишь на мгновение, заглянув в глаза и молча прося разрешение на последний штурм. И был пленен сам…       Темнота-сообщница подарила слепоту, заставляя прислушиваться к ощущениям, не вглядываясь в лица, жить чувством, болью, вздохом, всхлипом, стоном… пальцами конвульсивно сжавшимися на ягодице и запутавшимися в рассыпавшихся волосах, дрожащими губами на шее и рваным дыханием на двоих…       Она мучительно вслушивалась в звук и не понимала, что это.       Оля все еще сидела на Саше, все еще смотрела в его глаза, гладила запрокинутое к ней лицо, все еще чувствовала его внутри себя… его руки, отдающие последние ласки ее телу. А звук, проклятый звук впивался в уши… Грохотал. Стучал, пел и вибрировал где-то рядом. И кто-то орал, и оглушительно взрывались салюты за окном.       Она еще чувствовала, как уходит то темное, горячее, что только что связывало их, как отступает безумие, испитое желание, и истома поднимается в животе…       - С новым годом, - прошептала Оля неожиданно для себя так хрипло, словно сорвала голос, и, несмотря на какофонию, знала, что ее услышат.       И поцеловала. Просто, со вкусом коснулась податливых губ, будто делала это сотни раз, но забыла когда...       «Это стучат в дверь», – вдруг отчетливо осознала она. Стучат, и кто-то кричит из коридора… и телефон… твою мать… это, наверное, такси… это... О, Боже!..       Оля вдруг оттолкнулась от мужской груди, скатываясь на пол, судорожно хватая одежду, от которой не помнила, как избавилась. А Саша сорвался, спотыкаясь и падая, на ходу натягивая штаны и распахивая дверь.       И чей-то сиплый голос проорал уже в кабинете:       - Он очнулся, Саш! Слышишь!? Он очнулся! Ты спал что ли?!       Она торопливо пробралась следом в реанимацию, благо, что охранник лишь ухмыльнулся ее говорящему виду. Наверное, никто кроме него и не обращал внимания на встрепанную Снегурочку с зацелованными губами. А Оля тихонько встала в стороне и наблюдала, как суетится, перекрикиваясь веселыми голосами, дежурная бригада врачей в палате, где горит яркий свет. Как высокий босой мужчина в одних штанах и шубе Деда Мороза на голое тело мнется в стороне от знакомой кровати. Как…       И лишь на мгновение увидела мальчика… С отсоединенной «кишкой» аппарата искусственного дыхания и еще трубкой во рту. Но в сознании. Мальчика, протягивающего старшему брату ладошку, в которой растаяла «волшебная» конфета.       И она заплакала.       Всё.       Такси приехало.       Новый год наступил.       Волшебство, которого она ждала всю жизнь, случилось.       Пора уходить.       Дед Мороз больше не придет.       Оля старалась повернуть ключ как можно тише. Почему-то очень не хотелось сейчас встречаться с отцом. Он, как любой мужчина, живущий под одной крышей со взрослой дочерью, был временами удивительно проницателен. Что-то во взгляде, поведении и особым образом сказанных словах, давало ему пищу для выводов. И повод задавать вопросы, на которые Оле так не хотелось отвечать.       А сейчас особенно.       Нет, отец никогда не спрашивал что-то типа: «И кто же он!?» Просто вдруг оказывался в курсе всех ее планов и встреч, поименно знал друзей и...       Она ценила эту деликатность. Эту свободу. Но иногда ей было нужно просто, ничего не объясняя, поплакать. Как сегодня. А отца пугать не хотелось. Мама бы поняла. Но мамы уже очень давно не было. Старая фотография на комоде, да серое воспоминание будто кинохроника…       Ей не удалось проскользнуть в свою комнату незаметно. Едва Оля приоткрыла дверь, как увидела отца в милом переднике в рюшах и с ложкой в руках. На таком крупном высоком мужчине ее крошечный фартук смотрелся практически как фигов листок.       - Папа! - она невольно рассмеялась. - Я думала, ты уже спишь или ушел к дяде Сереже.       - Хоть бы позвонила, - с упреком заметил отец, внимательно смотря на нее.       - Я смс кинула, - оправдываясь, весело воскликнула Оля, наклоняясь расстегнуть обувь и пряча лицо.       Ей ужасно не хотелось, чтобы отец догадался насколько ей сейчас не по себе. Она даже смску послала, чтобы он не услышал слезы в её голосе.       - Давай, руки мой, и за стол, - лишь сказал отец. - Хоть отметим праздник, раз встретить не удалось.       Это случалось не впервые, и он ни разу не упрекнул ее в этом. И даже однажды, когда она многословно извинялась, опоздав, потому что ее кинули одну с подарками и костюмами, сказал, что он старый пень, а у нее вся жизнь впереди.       Когда Оля с облегчением шмыгнула в ванную, отец вдруг тихо спросил:       - Дочь... тебя обидели?       Обернувшись, она взглянула в его очень сосредоточенное лицо и отрицательно покачала головой:       - Очень даже наоборот.       Очень даже наоборот.       Этим ответом она неожиданно ввергла отца в смущение. И они молча ели оливье и пили шампанское. А потом он явно пытался начать разговор и замолкал, словно не хотел услышать ответ.       Оля долго стояла под душем, позволяя воде смывать слезы, смывать прикосновения. А потом лежала в тишине своей комнаты и слушала, как отец ходит в темноте и вздыхает.       Повторись все сначала, чтобы она выбрала? Как поступила?       Вне всяких сомнений это был лучший секс в ее жизни. Она никогда не была склонна к спонтанным одноразовым отношениям, и что-то ей подсказывало, что Александр Орлов также был очень разборчив. Закрывая глаза, Оля слышала рокочущий бархатный голос, вспоминала детский смех, ранимость, гордость, и сосредоточенный сумрачный взгляд мужчины, у которого не было ни желания, ни сил на отношения. Не жалость ею двигала. Она хотела именно его. Вот такого. Пусть так, без будущего, от чего сейчас было тоскливо и больно.       Почему-то вдруг отчетливо вспомнилось, как Саша – давно ли она стала так его называть?! - не дал войти в кабинет санитару, принесшему счастливую весть о брате. Он закрыл собой дверной проем, не позволяя чужому любопытному взгляду коснуться ее, узнать, с кем он встретил Новый год. И в итоге ушел босиком, прихватив валяющуюся на стуле возле дверей шубу… Маленькая, но отчего-то очень важная для нее мелочь.       Он ничего не сказал ей. Ни в начале, ни в конце. Но… дело сделано. Один раз. Только один раз. Нельзя себя обманывать. И жалеть ни о чем нельзя.       При своей активной общественной жизни, она была глубоко одиноким человеком, может, поэтому и на работе ей так трудно было выйти из той ситуации, в которую ее загнали его холодные насмешливые слова. Может быть, у нее и появились бы подруги в офисе, если бы не служебные обязанности и та увлеченность, с которой она им отдавалась. Прав был Иван Евгеньевич, с парнями надо гулять в свободное от работы время, а не Снегурочкой наряжаться… Пора меняться. Пора взрослеть…       А братишку его, наверное, уже в палату перевели.       Так чтобы выбрала?       Она знала ответ.       Утром отец ни о чем не спрашивал. Лишь в обычной своей манере выяснял ближайшие планы, пытаясь вычислить кто появился в ее окружении.       А планов у нее было не густо. В этом году, спасибо Орлову, у нее даже посиделок с девчонками из отдела не предвиделось. И лишь на Рождество она могла отвлечься. Ее пригласила к себе на дачу Саша Верещагина - маленькая рыбка большого рекламного бизнеса, с которой они сдружились в прошлом году, когда она внедряла ребрендинг для их компании и сделала это очень классно. Правда, начиная проект, Саша носила другую фамилию и, еле дождавшись развода, стремительно выскочила замуж за своего айтишника, из-за чего была некоторая путаница в документах. А в эти праздничные дни она выбирала имя для будущей дочери. Ее муж, Алексей, должен был забрать Олю на машине вместе с обещанными ею пирогами.       Саша как раз накануне звонила, мечтала, что к Рождеству снег выпадет, и они все пойдут на лыжах кататься. А Оля смеялась:       - Куда тебе на лыжах – ты же лыжню из-за живота не увидишь!       - А меня муж на санках возить будет! – весело возражала та в ответ.       Оля вздохнула. Иногда ей казалось, что жизнь проходит мимо нее.       Когда отец ушел в магазин, она, укутавшись в плед, пыталась перечитывать «Гордость и предубеждение». Книга не шла. Никто не хватал героиню и не целовал так, что она тонула, если не держалась за мужские плечи. Разве что мистер Коллинз сумел «увлечь» завихренями своего ума.       Но ей не удалось насладиться тонким юмором Остин - звонок в дверь не оставил для этого никакого шанса.       Решив, что это отец забыл ключи, Оля, не спрашивая, распахнула дверь, не подумав, что предстанет перед визитером босиком, с распущенными волосами и в пижаме - белые флисовые штаны с голубыми снежинками и майка на голое тело.       А на пороге во всей красе покачивалась на носках фигура Деда Мороза.       - Праздник заказывали?! - торжественно произнес знакомый голос.       Правда злобный «ик» несколько испортил момент.       - Чего тебе? - невежливо спросила Оля.       Залетчик Гоша был ничуть не лучше преподобного Коллинза - пробраться сквозь логику его объяснений было решительно невозможно. Положительный исход сексуальных приключений этого товарища также можно было поставить под сомнение, так как он с настойчивостью несколько раз сообщил Оле, что у нее «волосы!» и ласково обнял дверной косяк. Сил закончить мысль, видимо, не было и, чтобы не сбиться, он начинал ее несколько раз сначала.       - Что тебя удивляет? Что они на голове? Реквизит верни, Дон Жуан! - жестоко ответила на это девушка, нисколько не оценив комплимента и завлекательной позы.       И пока неудачник Гоша, чуть не падая, стаскивал с себя халатик, амбициозно названный в магазине шубой Деда Мороза, и со вздохом сдавал бороду и шапку, Оля с сомнением думала, что он ей даже нравился. Вчера. Веселый, отзывчивый парень. Даже симпатичный. Хотя в таком состоянии ему ни одна девчонка не отдастся даже из жалости.       Это мгновенно вернуло ее мысли к собственному опыту. И она тяжело вздохнула, что сподвигло Гошу предпринять последнюю попытку сообщить Оле, как он поражен ее красотой.       - Волосы! - выдохнул он умоляюще и развел руками.       - Поздно, Гоша, ты реквизит сдал! А мне нравятся мужчины исключительно в костюме Деда Мороза! - мстительно заявила Оля.       - Ах, вот оно что! - хмыкнул Олин отец, наблюдавший за гостем с площадки между этажами, и раскланялся с обиженным Гошей, который с грозным «иком» поспешил ретироваться при его появлении.       - А я-то все думаю, почему не могу тебя в двадцать пять лет замуж выпихнуть! - продолжил он мысль, заходя в квартиру и передавая дочери пакеты.       - Папа! - с укором рассмеялась Оля.       - Ну, если этот тебе не подходит, там во дворе еще один есть! - Не унимался отец, улыбаясь. - Ты проверь, может он настоящий?       Оля с удовольствием чмокнула холодную отцовскую щеку, от которой еще веяло морозом, и потащила пакеты на кухню. Разбирая снедь и все еще улыбаясь, невольно глянула во окно.       Новогодняя ночь была бесснежной. Темная печальная округа навевала тоску. И Оля очень хорошо это прочувствовала, возвращаясь домой.       И теперь она с удивлением и каким-то теплым чувством смотрела, как тихо, невесомо падал снег. Медленно танцуя, кружась в одном им ведомом танце, снежинки торжественно оседали на землю. Выбеленный двор сиял белым серебром. Словно с чистого листа разрисовали вереницы следов чужие жизни. В окнах мигали разноцветные гирлянды. Где-то праздник, людей почти нет. Только пара прохожих, да какой-то идиот на качелях под снегом качается.       И вдруг она вздрогнула. И уронила на пол батон. Позабыв обо всем, бросилась вон из кухни и, как была - в пижаме, засунула босые ноги в белые, подаренные отцом, настоящие унты, натянула бледно-голубой пуховик прямо на майку и не застегиваясь выскочила из квартиры.       Такой шубы не было ни у одного другого Деда Мороза.       Это и вправду был он.       С непокрытой головой, Александр Орлов, ведущий специалист коммерческого отдела крупной компании, гроза подчиненных и вообще равнодушный, холодный человек, сидел на детских качелях, вытянув вперед длинные ноги, а из кармана его шубы свешивалась кудрявая белая борода. Снег покрывал его темные волосы преждевременной сединой.       Оля сбежала с крыльца, запахивая на груди ворот модного пуховика с расклешенным подолом и трогательными рукавичками, пристегнутым к рукавам, не сознавая, что сейчас как-никогда похожа на Снегурочку. У нее было странное чувство, что она опаздывает – смешанное ощущение стыда и волнения. Девушка торопливо пошла к одинокой фигуре, прокладывая на девственно-чистом снегу новую вереницу следов.       Тихо, невесомо с вечернего фиолетово-сизого неба падал снег. Фонари по обыкновению не спешили зажигать, словно темнота, как и снег зимой, была явлением неожиданным. Снежинки, целуя, касались ее лица, путались в рассыпавшихся по плечам волосах и заслоняли призрачным пологом того, к кому она спешила.       Поднявшийся с качелей и успевший сделать несколько шагов навстречу, Саша молча смотрел на нее. Серьезно и вдумчиво. Как прошедшей ночью в кабинете третьего начмеда.       - Что случилось? - выпалила Оля, подойдя, всматриваясь в его усталое небритое лицо. У нее было множество вопросов, но почему-то именно этот, тревожный, вырвался первым.       - Все хорошо, - ответил он хрипло.       От этого «хорошо» стало страшно. Реабилитация после четырех месяцев комы - она с ужасом думала о том, какое это «хорошо».       Подавшись вперед, она хотела заглянуть в глаза, разбить эту стену хладнокровия и понять... Зачем пришел?       Наверное, оттого, что они неожиданно сделали шаг друг к другу, Оля вдруг уткнулась Саше в грудь, вцепившись в шубу Деда Мороза, чтобы не упасть, а он удержал за плечи и рук уже не отнимал... И с силой выдохнул в ее макушку:       - Теперь все хорошо!..       Она почувствовала тепло его дыхания и глупо улыбнулась в мохнатый воротник.        Все-таки пришел!       - Меня отправили домой. Я мешаю… - тихо сказал он и как будто с трудом добавил самое главное ради чего явился: - Прогонишь?        Медленно подняв голову, Оля несмело взглянула ему в лицо. Глаза темные, серьезные, снег ресницы опушил.       Стоит сказать «уходи» – отступится и исчезнет в вечерней мгле, словно и не приходил. И она была уверена, что никто никогда не узнает, что произошло между ними в больнице. Что ни словом, ни делом – не напомнит, не обидит. Что сама при случайной встрече усомнится – а было ли?       - Нет. Не прогоню… - прошептала. И страшно стало, словно с края в бездну шагнула.       Мысли ошеломительной волной пронеслись в голове и сгинули, стоило ему коснуться пальцами щеки… невесомо так, будто ветер снежинки кинул.       Совсем не так целовал он. Не как ночью… Не жадно, будто напиться хотел. А словно прислушиваясь к ее смущенной покорности, боясь спугнуть, оставляя за ней право выбирать - ответить или вовсе разорвать поцелуй.       В первый миг Оле показалось, что губы его холодные, твердые, но тут же, будто дыханием согретые, мягко и ласково коснулись, ловя вдох, тягуче и жарко вовлекая в поцелуй. И она потянулась к нему, вскидывая руки, зарываясь пальцами в запорошенный снегом ворот, цепляясь за широкие плечи…       Оля почувствовала, как ледяная ладонь приласкала затылок и щеку, как холодные пальцы прошлись по шее, заставляя вздрогнуть и отпрянуть.       - Замерз! – прошептала она в его губы.       Саша кивнул и погладил ее лицо, словно это не имело никакого значения.       Она вывернулась из его объятий и порывисто потянула в сторону дома. И вдруг смущенно остановилась, и даже как будто обернулась на окна за спиной. И с сомнением взглянула на мужчину, который непривычно смотрел на нее. Не знала Оля, что тот Александр Орлов, которого она знала прежде, может так смотреть, глаз не отводя. Так, что руку его отпускать не хочется.       - Я с отцом живу, - прошептала Оля, чувствуя, как щеки румянец заливает. Словно она его домой позвать хотела для очень определенного действа, а сейчас нельзя. Или повод нашла побыстрее с отцом познакомить.       Саша усмехнулся той неловкости, что заставила ее глаза отводить, и кивнул:       - Сегодня или завтра, разница не большая… - хрипло сказал он. - Разве, что завтра я побреюсь. Правда, это не поможет, он все равно захочет мне в морду дать.        - За что?! – вырвалось у нее. И тут же Оля мучительно покраснела, очень точно вспомнив «за что».       Ее смущение будто сломило преграду его сдержанности, и он рассмеялся. И властно привлек ее к себе.       - За это и за многое другое! – прошептал Александр, и она увидела, как с уже знакомой жаждой скользит взгляд по ее губам… и тут же бежит прочь, вверх, чтобы заглянуть в глаза. Требовательно и вопрошающе.       И она улыбнулась. И, несмотря на затапливающее ее смущение, скользнула руками по мужской груди, опушке ворота, притянула за шею и коснулась губами губ, что ответили ей с пьянящем жаром.       - Подожди. Подожди еще чуть-чуть. Постой... – шептал он, не желая лишаться уединения, даруемого вьюгой.       И целовал. Целовал. Целовал…       А у темного окна на далеком этаже стоял пожилой мужчина и смотрел, как Дед Мороз жарко целует Снегурочку. Не совсем традиционный расклад у сказочных персонажей.       Медленно разгоревшийся над головами фонарь накрыл их абажуром призрачного желтоватого света, в котором бился кружа новогодний снег. И словно заключенные в стеклянный причудливый сосуд, они казались фаянсовыми расписными фигурками навеки связанными объятиями - стоило встряхнуть шар и полетят снежинки.       Сердце давила радость и грусть. Он так давно думал об этом. Но в итоге оказался совсем не готов. Что-то сегодня по дороге в магазин заставило его подойти к человеку в костюме Деда Мороза, одиноко сидящему на качелях - спросить закурить, хотя сам давно бросил. К его большому удивлению, это оказался молодой, очень серьезный трезвый мужик.       Он снова взглянул в окно. Наверное, неплохой парень, раз мерз, ожидая дочь столько времени. Вот только не стоит с ним встречаться сегодня – к «очень даже наоборот» надо привыкнуть, а то пока непреодолимо хочется в морду дать…       И Олин отец, натянув дубленку, достал из загашника «подарок» другу и отправился в гости с намерением остаться как минимум до утра.