Seuls les fous nous ont fait avancer

Oser l'utopie jusqu'au bout.1

      — Симфония обязана быть совершенной, она должна пробудить в человеке осознание своего греха: медленная смерть в простой обывательской жизни, не наполненной вдохновенностью; разменивание на рулетке низких страстей минуты своего существования; равнодушие, бездуховность. Человек погибает в каждодневной рутине. Люди не слышат более голоса Бога, тонут в экстазе повседневного празднества и забытья. Но все бессмысленно, когда старуха с косой стоит у порога твоей обители.       Ловкие пальцы перебирали лады, словно то были клавиши фортепиано. Рука уверенно вела смычок: плавно опускаясь и поднимаясь, вырисовывая вензеля в воздухе, а порой и замирая на долю секунды, чтобы после с новым вздохом продолжать свой замысловатый танец. Воздух застыл, густой и проникновенный звук разрезал тишину. Виолончель то пела грудным басом, то сдавленно стонала в верхних регистрах. Плачь и мольбы; крик, словно пытающийся заглушить гул набата, и насмешливый голос, шепчущий эпитафии перед неотвратимым концом грешника — а под конец: обвинения и призыв к ответу перед Судом. Что ни звучало, о чем только без единого слова не ведала виолончель, будучи во власти умелых рук. Казалось, сейчас творец и его инструмент — единое целое. Смычок — продолжение руки, пальцы — неделимое с грифом, мысли переплетены с мелодией. Завораживающая и одновременно пугающая картина. — Душа вступает в резонанс, стоит моему смычку коснуться струн. Гармония, как много она значит не только для музыканта. Именно в гармонии и тишине я слышу Его голос.       Morendo2, мелодия угасала, подобно тлеющей свече. Буйство образов сменилось на пасторальные картины, наполненные умиротворенностью и спокойствием. Нет больше резких переходов в регистрах и визгливых интервалов. Ритм становится ровнее, точно уподобляясь биению сердца самого музыканта. Динамика спадала с фортиссимо в кульминации до пиано в преддверии конца. Собственное дыхание Сигме казалось слишком громким, где-то внутри этот мотив отзывался знакомой болью, будто в сознании пробуждается давно забытое, до конца не ясное чувство. Федор продолжал томным, чуть сиплым голосом: — Он и сейчас звучит в голове, диктует ту самую мелодию. Я перерабатываю ее в ноты... Но тщетно.       Игра резко оборвалась, не дойдя до заключительного каданса. От воцарившегося молчания по спине пробежали мурашки, в затворках памяти отголосками отдавалась виолончель с ее напевами. Тишина настораживала. Что-то не давало покоя, Сигма сделал шаг вперед.       Но затишье было временным, так же резко тишина была нарушена. Инструмент, подобно человеку, вскричал в муках. Звук рвущихся струн и хруст дерева ударил в уши, заставил невольно содрогнуться. Федор был все так же невозмутим: — Ты ведь знаешь, чтобы пророчить, созидать прекрасное, нужно страдать. И перерождение возможно лишь через муки. Юноша сглотнул подступивший к горлу ком, голос немного дрожал в попытках говорить как можно спокойнее: — Поэтому ты решил написать то, что повергло бы людей в ужас от осознания?       Сквозь помутневшее стекло теплые лучи утреннего солнца падали на пол, покрытый измятыми и пожелтевшими листами, сплошь усеянными нотами и чернильными пятнами, и очерчивали фигуру музыканта, стоявшую среди этого хаоса. Федор повернулся в сторону Сигмы: на губах все та же притворно-насмешливая ухмылка. Мягкий свет придавал бледному лицу вид воскового изваяния. От фиалковых глаз, подведенных темными кругами, веяло холодом, аметистовый блеск их обладал особым магнетизмом. — Никакие слова не в силах передать то, о чем может рассказать мелодия, и это надо умело использовать, чтобы действовать на слушателя. Я музыкант, моя обязанность — писать музыку. И симфония, которой суждено отгреметь в сознании людей, безжалостно обличить их порок, будет одновременно и спасением, и наказанием. В этом моя роль. — По-твоему, однообразие обывательской жизни — величайший грех. Но что, если для человека это превеликое счастье. Обрести покой и умереть, окруженным близкими, родными… неужели это недостойно? А как же бытовая рутина семейной жизни? Это тоже плохо?       На свету видны кружащиеся в воздухе пылинки. Комната вся, казалось, пропахла бумагой, чернилами и деревом, отчего в висках побаливало. Федор молча протянул руку, приглашая к себе. Сигма не был удивлен, и все же не доверительно вскинул бровями. Достоевский сел, потянув юношу на себя и расположив на своих коленях. Сигма отвел взгляд и смотрел на один из нотных листов на полу, в то время как чужая рука небрежно брела вдоль позвоночника, поглаживая. Достоевский приник головой к груди любовника, прислушивался к ровному, глухому стуку, исходящему изнутри. Дыхание замирало, позволяя слуху музыканта наслаждаться одним из любимых звуков. — Arioso dolente3, — шептал Федор, как бы пребывая в забытьи, — исполненное печалью. И ничто не подчинило бы себе, никакой «правильный» ритм. Но возвыситься в мажоре мотив не сможет, все тяготит его скорбь, тащит вниз. — К чему сейчас это? — бросил Сигма куда-то в сторону. — Томление от пребывания в одиночестве, тебе ведь это знакомо.       В ответ молчание. Впрочем, разве слово было бы красноречивее недоумевающего взгляда светло-серых глаз? Федор поднял голову и другой рукой стал поглаживать юношу по щеке, не позволяя больше уводить взгляда, продолжая размеренным, словно убаюкивающим, тоном: — Ты моя муза, и так же, как и творец, тебе суждено страдать. Глупо, да? — И зачем тебе «муза», если Бог сам пишет музыку? — с иронией произнес Сигма. Легкая усмешка сорвалась с губ Федора. — Какую бы миссию не должен нести пророк, самонадеянно забываться и не принимать главного. Я ведь тоже человек.       Рука соскользнула вниз. Ворот рубашки плавным движением был убран, обнажив шею с багровеющими следами. Пальцы очерчивали края, надавливая, отчего кожа краснела. — Представь себе, не будь у меня этого напоминания, закончил бы как старый Белличини4: с позором, достойный лишь презрения…       Это сравнение показалось символичным. Федор неожиданно замолчал, это невольно заставило Сигму впиться взглядом в лицо Достоевского. В фиалковых глазах трепетал огонь, сквозь который еле видимо пробиралась мученическая усталость, боль. «Показалось?» Достоевский вновь заговорил, все тот же спокойный голос, но тон заметно изменился: — Я не помню, сколько месяцев вынашивал эту идею и сколько лет уже работаю над этой симфонией, — руки лихорадочно вздрогнули, — я слышу ее… Слышу, но передать нотами каждый раз становится труднее. Каждый такт переписывается по многу раз: если музыка не заставляет трепетать мою душу, что можно говорить о других. Невозможно создавать что-то проникновенное, духовное, когда сам теряешь способность к сочувствию. Я повержен тому, что должен искоренить, смешно.       Мелькнувшие новые нотки в голосе Федора разбили сомнения в искренности слов. Сигма испытывал новое для себя чувство, желание отдать свою нежность человеку, внезапно показавшемуся в страданиях родным. Самолюбие в польщении затвердило: «Ты нужен, нужен ему».       В объятиях стало немного теплее, пальцы перебирали темные пряди. Достоевский про себя усмехнулся: забавным казалась привязанность к такому искреннему существу. «И когда только стался безумным не только в своем стремлении, но и в зависимости от него?»

Seuls les fous nous ont fait avancer.5