Всегда и навечно

Не стоит влюбляться в человека шансы на взаимность с которым изначально меньше нуля. Не нужно влюбляться в тысячелетнего вампира. Не следует страстно желать своего брата. Никлаус не тупой, ладно? Он прекрасно знает всё это, всегда знал и будет знать. Ровно так же, впрочем, он знает, что перестанет испытывать эти чувства к Элайдже не раньше, чем кол из белого дуба проткнёт его древнее сердце насквозь. Клаус никогда не был самым старшим из Майклсонов, не был любимым сыном, не был хорошим братом… Во всяком случае Элайджа, Кол или Ребекка никогда бы не назвали его хорошим братом. Он сдерживал кровавое буйство Кола, не давал очередному возлюбленному Ребекки прикончить её или их всех, заставлял Элайджу быть осторожнее и не доверять всем подряд. Но никто не говорил, что делать всё это просто. Гибрид укладывал их в гроб с колом в сердце, оставляя там на несколько лет, чтобы усмирить пыл Кола, любвеобильность Ребекки или стремление помочь кому-то во вред семье у Элайджи. Он подчищал хвосты, выпивал свидетелей досуха, убивал бывших парней сестры. Он был верен клятве: Всегда и навечно. По-своему, но верен. И заставлял свою семью следовать ей. Со временем они начали его бояться. Моментами ненавидели. Но оставались верными, потому, что: Всегда и навечно. Потому что они семья. Он был непредсказуем, Ребекка вздрагивала от его улыбок. Кол всегда был готовым броситься в бой, но также резко остывал, стремясь скрыться от гнева брата. Элайджа всегда подставлялся, просто замирал, надеясь, что брат не решит, что его предали, веря в то, что они семья. Веря во Всегда и навечно. Ник много раз хотел подойти и вцепиться в губы Элайджи, опалить кожу шеи поцелуями, почувствовать вкус его крови на языке. Ник был сильнее, он мог взять Элайджу силой, мог заставить его молить о большем ночью и потерять его на утро. Не имело значения уйдёт ли Элайджа молча, со скандалом, свернёт ли ему шею, всё это не важно, ведь в итоге он уйдёт навсегда. Навсегда и навечно. Нарушив клятву, которую сам Клаус уже нарушил. Не стоило влюбляться в брата? Конечно, блять, не стоило. А ещё не стоило расслабляться, не стоило давать семье возможность разбежаться по свету, не стоило выпускать из вида свою больную на голову (очевидно, больше чем все её дети в сумме) мать… Особенно не стоило делать последнего. Разберись он с Эстер раньше и сейчас не пришлось бы сидеть в грёбаном подвале и смотреть на истекающего кровью Элайджу, у которого один шанс на выживание- перескакивая из воспоминания в воспоминание, обнаружить секрет. Его, Никлауса, секрет. Секрет, который первые пять веков Никлаус прятал даже от себя, а следующие пять от всех остальных. Эстер не смогла договориться с ними, возможно это как-то связанно с тем, что она больная сука? В любом случае на её предложение Клаус от лица всех Майклсонов, едва ли не в первый в жизни раз, выслушав мнение каждого, ответил отказом. Его дочь, Хоуп, была спрятана в тихом городке, жила мирно, любила отца, Ребекку, Элайджу и Кола. Позитивный момент: бабушка не имела ни малейшего понятия о существовании внучки. Ребекка шлялась где-то во Франции с Донованом, Кол обещал быть в Германии. И только Эл мог так тупо попасться. У Эстер, очевидно, проблемы с головой были ещё в 10 веке, когда, потеряв дочь она обрекла остальных детей на муки бессмертия. В 21 веке не сумев уговорить их отказаться от этого ебучего бессмертия она просто решила их убить. Медленно и мучительно- никак иначе, заставляя Элайджу слоняться по дерьмовым воспоминаниям Ника, а самого гибрида, запертого в укреплённом от древних подвале смотреть на истекающего кровью любимого. Клаус был зол. Хорошо, Клаус Майклсон всегда был зол, но сейчас он был в бешенстве. И если бы Эстер вдруг решила пообщаться с детьми, вместо их убийства, то знала бы, что злой Клаус- это пиздец для всего живого. И мёртвого. Вообще для всего. Никто бы не сказал этого вслух, но Никлаус в бешенстве- это чавкающий звук крови, крадущаяся смерть, животный страх, опасная тьма, гнетущая тишина, хруст ломаемых костей, предсмертный скулёж, запах гари. Все до единого связанные клятвой, а также Стефан Сальваторе, что около века таскался с Клаусом по свету, точно знали- Никлаус Майклсон, первый гибрид, кровавый маньяк, во время опасности для своей семьи, становился грёбаной двигающей силой этой сраной вселенной. Вспомнить всю информацию о колдовстве, что встречалась за тысячу лет- легко. Подобрать единственный верный в этой ситуации ключ- сложнее, но Клаус не тупой, ясно? За неимением краски, расписать все стены подвала собственной кровью- привычно, Никлаус художник, он творил картины этой кровью, символы не приносят больших затруднений. Почувствовав ослабление магии, выбить дверь своей личной тюрьмы- просто, сколько испорченных дверей, окон, мебели было в его жизни? Не счесть. Вырвать сердце из груди матери- сладко, месть всегда сладка. Добраться до Нового Орлеана, попутно вливая в Элайджу людскую кровь- страшно, страшно не успеть. Заставлять Давину сшаманить заклинание, что спасёт брата- не потребовалось, гибрид влетел к ней в дом с таким выражением на лице, что она была готова на что угодно. Сидеть дома рядом с больше не истекающим кровью Элайджей и ждать пока он обнаружит его секрет и очнётся- больно, больно от того, что заветное- всегда и навечно- скоро рухнет. Получить по лицу и даже не попытаться встать- было не в духе Никлауса Майклсона.Но в этот раз он был готов принять всё,что сделает Элайджа. Возможно это были последние секунды их всегда и навечно и Ник был готов получить всё. Даже боль. Он ждал эту боль. Всем, на что он мог надеяться, была боль. Но это уже не было важно. -Я тебя ненавижу. И себя ненавижу, за то как сильно люблю тебя- Было первым, что Элайджа сказал Клаусу за последнюю неделю. -Я люблю тебя так сильно, что ненавижу- Первое, что услышал Элайджа от брата, после того как очнулся. -Всегда и навечно- было прошёптано друг-другу в губы. А дальше было много стонов, укусов, крови и рычания. Много любви- злой, отчаянной, робкой, в которую верилось с трудом, но хотелось верить до боли. И верилось, до хрипов в горле, до струек крови стекающих по торсу, до утробного рычания и закатывания глаз. Верилось до волчьего яда, расползающегося от укуса на шее и руки с антидотом настойчиво прижатой ко рту. Первым, что увидел дома, вернувшийся в Новый Орлеан, Кол была разломанная к херам гостиная. О первом, что он услышал, Кол Майклсон предпочитал не задумываться. Не к чему лишний раз бесить Клауса, у каждого своё Всегда и навечно. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ Сердце Эстер Майклсон было надёжно заперто, вернувшейся домой Ребеккой Майклсон, в шкатулку из белого дуба. Навсегда и навечно Шкатулка из белого дуба была скинута Никлаусом в океан. Навсегда и навечно мысленно поклялся себе каждый из Майклсонов в этот момент.