Катехизис революционера.

Я стоял с краю, барабаня пальцами по тонкому стеклу. В зале было шумно, и от этого шума голова моя начала болеть: сначала я почти не чувствовал боли, потом она перемешалась с музыкальными извращениями приглашенного квартета и, наконец, переросла в белый шум, сквозь пелену которого я не мог уже расслышать ни музыки, ни разговоров. Этот прием мне не нравился. За два года я повидал достаточно, чтобы различать хорошее от плохого, и этот прием был плохим. Не те музыканты, не те закуски, не те люди. Или, быть может, меня просто избаловали. Я вздохнул, оставляя бокал – от шампанского голова бы разболелась только сильнее. Предчувствие подсказывало, что терпеть мне осталось совсем недолго, а предчувствие мое более никогда меня не обманывало. Скоро все изменится, нужно было только подождать. Наконец я увидел мужчину: русые с рыжиной волосы были модно уложены, костюм-тройка, как и всегда, с иголочки. В душе поднялось волнение, а живот томно скрутило; я не смог сдержать улыбки и дотронулся до перстня с крупным изумрудом (на камне не было ни намека на трещину или крошение). Верховенский нашел меня взглядом и долго смотрел, хотя говорил с кем-то другим. Я весь подобрался, занервничал; Петр Степанович заметил это и улыбнулся. Я почувствовал, что смертельно устал, и не выдержу в зале больше ни минуты, и умру на месте, если Петр Степанович не уделит мне немного своего внимания. Он это тоже знал, поэтому распрощался с собеседником и подошел ко мне. – Вам скучно, милый Эркель? – Разве может быть по-другому, пока я не рядом с вами? – я вел себя точно так же, как тогда, в самом начале. Каким был, таким и остался: преданным, жадным до его внимания и влюбленным до дрожи в ногах. – Хотите уйти? – Петр Степанович дотронулся до моей руки. Я кивнул, сдерживаясь, чтобы не взять его за руку прямо здесь. Он вышел первым, я – через пару минут. Он будто специально дал мне эти минуты, чтобы я варился в собственном соку, чтобы выбежал потом, ни с кем не прощаясь, догнал его, запыхавшийся. Он медленно шел по вишневой аллее, и я задохнулся запахом цветов. Мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух, а Петр Степанович обернулся. Я подумал, что ужасно выгляжу сейчас, что я в конец растерял свою гордость, что я веду себя как пес, но муж мой (я не побоюсь этого слова, все равно, что это незаконно, все равно, что мы скрывались) вдруг так улыбнулся мне, что я забыл обо всем. Когда я оказался рядом с ним, дыхание мое еще не восстановилось, и я хватал воздух губами, крепко держась за руку Петра Степановича. Он тихо рассмеялся, убрал с моего лица растрепавшиеся волосы и поцеловал меня в лоб. – Я думал, что к двадцати четырем годам ты повзрослеешь, а ты все такой же ребенок. – Все равно... – выходнул я и закашлялся. Петр Степанович вмиг стал серьезным и наклонился ближе. – Как ты себя чувствуешь, мой милый? Был вечер, и воздух успел остыть. Я так стремительно выбежал из теплого зала, что теперь дрожал не только от того, что сиганул со всех ног, но и от холода. – Я... Просто запыхался, – я поднял голову и улыбнулся. Петр Степанович снял шарф, укутал меня в него и застегнул все пуговицы на моем пальто. После моей продолжительной болезни, когда я едва не умер, он смертельно боялся, что я заболею снова. Ради него я и сам следил за здоровьем, тепло одевался, а если случалось замерзнуть, делал все, лишь бы не заболеть. – Я хотел прогуляться с тобою немного, но теперь передумал. Не хватало еще, чтобы ты снова простудился, – на лице моего милого Петра Степановича читались забота и беспокойство, и у меня защемило сердце. – Правда, Петр Степанович, я уже совершенно согрелся, – я взял его руку и приложил к груди. – Давайте прогуляемся хотя бы до конца аллеи? Он не ответил, но взял меня за руку и повел вдоль вишневых деревьев. Внутри поднялась теплая волна нежности к человеку, что держал меня теперь за руку. Он держал меня за руку, когда забрал из промерзшей квартиры, держал меня за руку, когда сидел подле моей постели, держал меня за руку, когда спросил, люблю ли я его до сих пор. Мы никогда не говорили об этом, но в тот день, когда он подарил мне перстень и собственноручно надел его на мой палец, я почувствовал, что принадлежу ему. Больше, чем принадлежал до тех пор. Мне хотелось поцеловать его руку, но я решил, что это подождет до дома. Петр Степанович погладил тыльную сторону моей ладони большим пальцем и спросил: – Как тебе прием? – Ужасный, – фыркнул я. – Ужасный от и до, и я надеюсь, что никто там не знает русского. Петр Степанович рассмеялся. – Какая-то дама спросила меня, нравится ли мне музыка, и я сказал, что она похожа на вопли кошки, которой наступили на хвост. Потом, конечно, по-французски добавил, что так мы, русские, говорим о чем-то прекрасном, – я виновато покосился на Петра Степановича, но тот расхохотался еще больше. – Хочу верить, что она запомнила фразу! – сказал он, вытирая выступившую в уголках глаз влагу. – Ты не злишься? – Я в восторге! – Петр Степанович взглянул на меня так, что мне захотелось поцеловать его еще сильнее. Я опустил взгляд на наши руки и скромно улыбнулся. Мне до сих пор не верилось в то, что это происходит со мной. Может, я все-таки умер тогда, застрелился? Или умер потом, на руках у Петра Степановича, от пневмонии? – Поедем домой, мой милый Николай. На улице становится холодно, а мне становится больно от того, что я не могу поцеловать тебя здесь и сейчас. Мне стало жарко. Я поднял глаза и встретился взглядом с Петром Степановичем. Кириллов был неправ. Он так ошибался, когда думал, что я повторю его судьбу. Мне жаль Кириллова и жаль Шатова, я до сих пор ненавижу Ставрогина и даже рад, что он повесился. Он нам не нужен. Никогда не был. Революция? О нет, мы не оставили идею. Мы готовим вторую волну. Я кивнул и улыбнулся. Я никогда не был так счастлив.