Клочки

Она чувствовала внутри себя второе дыхание — мягкое и тихое, кроличье, слышимое только в вакуумной пустоте. Ей все чаще хотелось оставаться одной часами. Тогда она замирала в скрюченной позе, почти не дышала, а выдыхала только в сгиб локтя — чтобы чужую жизнь было слышно лучше ее собственной. Ее кровь казалась ей до жути медленной — чужой кровоток, сконцентрировавшийся в ней, но отдельно от нее самой, был недосягаемо быстрым. Она кутала свой живот в шарф и мягко постукивала по нему пальцами, чтобы слышать в ответ глухой звон маленького сердца. Собственное недомогание вызывало в ней почти торжество. Ей бы хотелось, чтобы другой заполнил ее полностью — прорвал артерии и маточные трубы, полости легких и стенки почек. Чтобы он стал ей, а она осталась ничем. Она родила его ночью одна, в прохладной ванне, недоношенного, одноглазого и безротого. Пеленала его в мягкий лен, укладывала между подушек и до утра наблюдала за сдуванием его щечек. Красная кожа, похожая на ткань органов, медленно испускала желтую слизь. Она протирала ее языком. Днем пыталась его кормить — вырезала в лице круглый рот и вливала в него разогретую молочную смесь. После полудня они уснули. Весь день она ждала его крика и слез. К ночи тишина стала невыносимой. Хуже этой тишины не существовало никаких звуков. Она рыдала и орала, имитировала звуки новорожденного, заполняла дом его присутствием. Гладила себя по щекам и убаюкивала в объятиях, как будто его — но она теплая, а его ручки совсем-совсем нет. Ближе к концу недели, когда он вырос в густую липкую лужу, она внезапно поняла, что не любит его. Это осознание выбило ее из колеи — она почти все время сидела на полу и смотрела в обглоданную стену. Даже тогда, когда его крики не затихали. Ребенок хотел есть — но ее железы не выделяли молока, а смесь на днях закончилась. Ей хотелось выкинуть льняной сверток в мусорное ведро, но каждый раз чья-то твердая рука останавливала ее. Телефон начал трещать от звонков — она разбила его об чугунную батарею. Проходя мимо кухни, она каждый раз замечала бутыль столового уксуса. В те недолгие моменты, когда удавалось придремать, ей снилось только это — кухонная полка, и бутыль, стоящая на ней. Когда за дверью началось копошение, а звуки вламывающихся теней усиливались, она уже ощущала его горячие дыхание в глотке. Непрекращающийся крик младенца и разбитые всплески рвущихся внутрь ударов растапливались, как масло. Кислотное пламя разъедало желудок. Сознание тягуче расползалось на озера. Озера — на песчаные частицы. Прощание с ее принцем было быстрым.