August and Dreams

— Пелле! Никто не отозвался. На кухне, если не считать мух и полупустого кофейника, было пусто, диван перед теликом пустовал, утопая в пыли, в ванной слабо пахло мылом, из спальни несло дохлятиной. — Пер! И снова молчание. — Дэд, чёрт тебя побери! В холодильнике шаром покати, я должен уехать. И на кого мне оставить этот сарай? Если ты решил, наконец, сдохнуть с голоду, я этого делать на намерен! Вылезай! И снова — тишина. Тишина и тревога. Ойстейн знал: швед мог сколь угодно долго игнорировать собственное имя, когда был не в духе, но на «Мертвеца» отзывался всегда. Сейчас — не отозвался. А если… В памяти всплыл недавний концерт, брызги крови на чужих лицах и тонкие, трясущиеся от боли руки в изоленте. Только не снова. Только не там, где этого придурка не найдут. Идиот! Ойстейн, на ходу схватив куртку, дёрнулся к входной двери. Швед мог сбежать только в лес за обрывом, а там… В нос ударил запах крови. — Бесполезно, чувак. Забыл, что дверь заклинило, а на тачку свалилось дерево? Евронимус обернулся. Дэд стоял позади, чуть покачиваясь из стороны в сторону и вяло улыбаясь. По руке текла кровь, в ладони были зажаты осколки чашки. Кажется, ему её Ян притащил. Впрочем, чёрт с ней. Важнее… — Где ты вообще был? Я весь дом обыскал. Решил, ты пошёл живьём закапываться, — Ойстейн вздохнул. — А это отдай. Руку бы забинтовать, дурак, а ты её только сильнее режешь. Прекращай давай. Нет нужды, — Евронимус осторожно разжал чужой кулак, осколки посыпались на пол. — Собирайся давай, со мной поедешь. За бинтами и прочей хренью. Завтра репетиция, эти двое опять всё сожрут. Пелле не двинулся с места. — Ты чего? — Я же сказал, нам отсюда не уехать. Один должен остаться, помнишь? Тогда вернётся и второй. И вообще. На тачке дерево, дверь заклинило, забыл? — Дэд безразлично уставился ему за спину. — Я должен ехать в любом случае. Понимаешь? — Зачем, Евро? Ойстейн сам не знал, зачем. Совершенно этого не помнил. Единственное, что он знал — уехать придётся. Ну и что? Недалеко и не надолго. Вот совсем. Дэд что, не дождётся, пока он в магаз сгоняет? — Не дождусь. Ты ведь всегда уходишь. Чёртов Ошет. Придётся снова ждать. — Чего ждать? Одна нога там, другая тут, у меня нет времени там торчать, нам с тобой ещё грёбаный трек дописывать… Пелле? Ойстейн отчего-то снова посмотрел на него. Он никогда не видел своего вокалиста настолько безжизненным. — Я надеялся на этот раз. Но, раз ты снова уходишь… — Пелле вяло опустил голову. — Буду ждать. Недолго осталось, Евро, пойми ты. — Я тоже не хочу уходить сейчас, но… — Принеси мне лучше пару комиксов, эти я уже до дыр расхреначил. Дэд сам толкнул дверь, резко, с какой-то злобой. — Да вернусь я. Ойстейн вышел под дождь.

***

— Здравствуйте, я звоню по поводу интервью. Вы — Ойстейн Ошет? — Чёрт возьми, да. Евронимус отвечает, не вникая. Последнее время ему слишком часто снится Дэд, его мозги на стенке, волосы в крови и собственный ужас.

***

— Эй… Голос слышится откуда-то издалека, словно из могилы. Блин. Это то, что называют «замогильным», или нет?.. — Ойстейн… Теперь — яснее. Последние секунды уютной темноты. Пора. Глаза приходится открыть. Открываются они совсем плохо, мир светит блекло, словно через липкую пленку. В комнате как-то слишком холодно, воздух кажется колючим. Из форточки сочится морось. Чёрт. Ещё вчера тепло было. А сейчас этот мерзкий дождь, ветер поднялся. На машину свалился сук, стекло вдребезги. Это же очевидно… Чёрт. Чинить. Чёрт, чёрт, чёрт. Лучше бы он свалился на тачку Кристиану. Хоть бы делом занялся вместо спекуляций на контрактах. Чертов Варг… Евронимус открывает глаза окончательно и резко садится. Пытается сесть. И тут же падает вниз, в мягкую темноту: слишком больно. Больно двигаться, дышать, даже думать. Чёртова боль везде. Он состоит из неё целиком. Почему, почему? Мысли обрывает мерзкий писк. Он снова пытается открыть глаза, со всей своей злобой всматривается в больной электрический свет, который мигает и мерзко позвякивает. Холодно так. И больно. Даже от звуков больно. Почему?.. Мигает и звенит всё чаще, нервознее, и из этих звуков начинает склеиваться какая-то картинка. Грязная и резкая. С внезапным звонком в дверь, странными разговорами и взглядами, чужой рукой на горле, каким-то блеском. Чем-то холодным, жёстким. Оно бьёт по спине. И это тяжёлое дыхание у самого лица, мерзкие прикосновения и это слово. «Шлюха». Как он только посмел, мелкий поганец. Совершенно дерьмовый придурок… Что-то острое. И всё это — слишком жалко и страшно. Это лапанье, мокрые пальцы на подбородке, удары. Всё больше и больше. А ещё стена. Чёртова синяя стена. Синяя, синяя. Красное на синем. Всё. Хватит. И глаза. Тоже синие. А ещё что-то золотистое и… — Соти. Тепло. На запястье тепло. И совсем не больно. Так вот оно, золотистое… Евронимус вздрогнул и резко разлепил глаза. Попытался приподняться, не смог. Что-то с силой вдавливало его в больничную койку. Тёплое, тяжёлое и мягкое. Он всмотрелся. Его взгляд встретился со взглядом шведа: синющие глаза смотрели на него внимательно и сонно. — Привет. Вот теперь я буду спать… — Дэд улыбнулся и едва заметно вздрогнул, ёжась от холода. — Почему?.. «Почему ты здесь?» «Почему я здесь?» «Почему…» Слишком много этих грёбаных почему. Что он вообще хотел спросить? — Потому что я три дня не спал… как раньше, знаешь. Но тогда я мог. А сейчас не могу, потому что ты приучил спать по ночам. Легко засыпать. И просыпаться в тепле. А когда тебя убили, я чуть снова собой не стал, понимаешь? Тем собой. Но я не хочу. Я хочу спать. — Кто? Какого хера? — Варг. Знаешь, это был единственный вечер, когда я наконец не забыл ключи от дома в Хелвете. Ты всегда ругал. А если бы я и сейчас забыл — ты бы умер насовсем. Теплая рука шведа на запястье сжалась сильнее. По спине Евронимуса пробежал холодок. Холод. Интересно, это так касается смерть? — С ним уже всё. Он теперь не встанет. Разве что сядет, — Дэд почти улыбнулся. — Пригодился твой дурацкий моргенштерн… когда я поднялся по лестнице до клетки, думал, что всё. Ты всё. Как я когда-то. Я колотил его о стену, пока он не свалился. И второй тоже. А потом понял, что ты ещё есть. Пока я тебя вёз, всё думал, что это очень обидно. Что я пока ещё не вампир. Вот если бы стал — я бы тебя точно спас. Но я не спас, ты умер. Это они тебя спасли… — швед покосился в сторону двери и придвинулся ближе. Только сейчас Евронимус понял, что Дэд лежал совсем рядом. Длинный и тощий, он вытянулся на самом краю, так, чтобы не мешать ему. И в то же время никуда не отпускать. Рука на руке, голова на груди, дыхание смешивается. Совсем как тогда. Только наоборот. Это он, глупый светленький швед, успел. Снова выиграл у смерти. Выплатил долг за те фотографии до конца… Чёрт. Не вспоминать. Ничего не вспоминать. Сжечь их к чёртовой матери… — Успокойся. Не задыхайся так, хуже будет. Ты же живой. Я просто… — Дэд зажмурился. — Это же шутка. То, что они тебя воскресили… — Ревнуешь? Собственный голос показался ему каким-то потрескавшимся и тихим. Словно бы очень-очень старым. А должен быть заигрывающим. Чёрт. Но это был его голос. Звучал. А значит, и он, оба они, были живы. — Да. Ревную, — швед приподнялся, приблизился, снова посмотрел прямо в глаза. — Ревную. Это же ты меня воскресил. Значит, и тебя должен был воскрешать только я. Посмотрел серьёзно. Прищурился. И улыбнулся, не выдержав. Он смеялся, легко, почти звонко, и от этого смеха его волосы дрожали и колыхались, и из-за пыльного окна текло солнце, и эти волосы отблескивали золотом в августовском луче. Чёрт, таким живым золотом. К дьяволу кошмары, всю эту дурацкую боль и отвращение. Ушло. Всё ушло. — Пелле. Мы выпустим чёртов альбом. — Ты же не это хотел сказать? — Не это. Совсем. Евронимус почти улыбнулся, приподнимая голову. Швед наклонился ближе. Касание. Тепло, немного влажно. И пыль в августовском луче. Жизнь.