Гуси

— Гуси. — Чего? — Гуси, говорю. Тут-то Никита и убеждается в том, что его старый-добрый сотоварищ по фрешбладовским войнам окончательно то ли скурил, то ли пропил мозг к две тысячи девятнадцатому году. Потому что, какие к чертям гуси посреди Питера зимой? Но, несмотря на этот закономерный вывод, он всё равно всматривается в тёмный прямоугольник окна. А вдруг? Костя же, меж тем, никуда не смотрит, а деловито разливает водку по рюмкам. Щедро разливает, до краёв. — Гуси? — Никита уже начинает чувствовать себя идиотом. — Гуси, — кивает упрямо Костя. Пододвигает одну рюмку себе, другую — другу, а затем задумчиво чешет бороду. Никита решает не уточнять и берётся за выпивку, но его останавливают лёгким движением руки. Рано, мол, не торопись. Он грустно вздыхает и поднимает глаза на друга, который продолжает что-то там вычёсывать в бороде и моргалами своими огромными вращать. — Гуси — очень интересные животные, ты знал? — заявляет его товарищ, а Никита к этому моменту понимает, что выпить ему так просто не дадут. –Ты знал, что они образовывают гомосексуальные пары? И даже остаются верными своему партнёру? — Ну, так многие животные вроде как идут таким путём… — пытается вставить свои «пять копеек» Никита, а ещё выловить из трёхлитровой банки последний огурчик. — Да, многие животные ебут своих бро под хвост, но далеко не все образовывают пары, — возражает ему Костя, продолжая почёсывать бороду. Никита думает, что друг его сейчас похож на какую-то странную версию старика Хоттабыча, и еле заметно улыбается своим мыслям, медленно выуживая столь желанный огурчик. — Но сейчас не об этом. Гуси, как и все животные, подвержены инстинктам. И один из них — это осенью сбиться в клин, собрать свои манатки и свалить на юга. — Что ты вообще несёшь? — не выдерживает Никита. Он, конечно, рад, что ему не придется выслушивать про гусей-гомосексуалистов, но всё же. — Я произношу тост, как настоящий грузин.Только про гусей, а не про орлов, — Костя достаёт из-под пластиковой, наполовину наряженной, ёлки пачку сигарет и закуривает. — Может, как армянин? — подтрунивает Никита, усмехаясь. Костя вальяжно машет ему рукой, показывая тем самым, что не Никите в данном обществе шутить про армян. И Никита покорно кивает. Действительно, не к месту совсем. Сам берёт сигарету и замолкает, показывая тем самым, что Костя может продолжать. А тому только этого и надо. — Так вот, инстинкты, значит, это вещь такая… это вам не в сугроб срать, — продолжает он. — А потому домашним гусям крылья-то подрезают да осенью на выгул только в маленький загон пускают, чтобы в клин не строились. Никита снова кивает. Всё вполне логично. — Так вот, — пьяно тянет Костя. — Мой давний товарищ… Этот… Я тебе про него рассказывал вроде. Тот, что пизданулся наглухо и уехал в деревню, помнишь? — Помню-помню, самогон его ещё пили, да? У Никиты всплывают в памяти обрывки каких-то воспоминаний. Какой это год был? Семнадцатый? Восемнадцатый? А, чёрт его. Огурец похрустывает во рту и становится солоно-солоно. — Да, дерьмовый такой, — Костя стряхивает пепел прямо на стол. — Я у него был недавно, месяца четыре назад, водку в его «усадьбе» пил. И он мне рассказал, что по своему распиздяйству и незнанию он этот момент с гусями профукал и как-то не озаботился безопасностью этих самых гусей, пока ему соседи не объяснили, что он всё просрал. — И чё? Гуси улетели? — Не умеешь ты тосты слушать, Курскеев, — обиженно заявляет несостоявшийся грузин. — А ты их рассказывать, — парирует ему в ответ Никита и улыбается. Ему сейчас пьяно и хорошо. Костя пожимает плечами: — Не улетели. Представь… Поставив локти на стол, он начинает активно жестикулировать, дабы Никита уж точно полностью и во всех красках представил картину. — Осень, деревня, гуси на выгуле. Откормленные за лето, добротные гуси и мой друг, который уже готов ловить ошалевших птиц. И вот, что он видит: гуси поднимают голову к серому небу, гогочут, чувствуют, что — пора, пытаются сбиться в клин. Но не выходит, да и взлететь не выходит, потому что жопа жирная. Костя ловким движением переносит сигарету в другую руку, чтобы лукаво улыбнуться: — Ну, ты понимаешь, — подъёбывает он. — В общем, помучались они, развернулись и пошли к кормушке. А друг мой забил на меры безопасности. Потому что понял, что гуси-то от него никуда не денутся. Картинка действительно выдалась красочной. Никита как будто даже увидел тяжелое свинцовое небо, почувствовал холодный ветер с каплями дождя и проникся сочувствием к незнакомым птицам. — Грустно это всё, Костяныч. — Грустно. Но оправдано. Ты сам подумай: ну, зачем им лететь? Если здесь и еда, и крыша над головой, и тепло. А лететь? Это долго и сложно. Не все выживут. Не все вернутся домой. Никита снова смотрит в окно. А там только темнота, даже фонаря не видно. Все же первый этаж, кусты и тёмный зимний вечер в Питере. И становится как-то неуютно, тоскливо и мерзотненько на душе. Хочется взять и отправить всех гусей на юга. Ну, что им в этой темноте делать? Но он только головой легонько дёргает, отгоняя непрошеную хандру, и снова упрекает друга: — Тосты и, правда, не твоё, Кость. Тот его игнорирует, тушит сигарету и берёт в руки рюмку: — Так выпьем же за то, чтобы в этот Новый год все гуси, пусть и с запозданием, отправились на юга. Потому что жирная жопа не должна мешать тебе находить на неё приключения. — Вот совершенно не твоё, — смеётся Никита и опрокидывает вместе с другом рюмку. Они выпивают ещё по одной прежде, чем Костя успевает поставить на фон какую-то отвратительно группу. — Это вообще кто? — В бензине есть облака. — Чернуха какая-то. На Коляна похоже. — Как у него дела-то? Никита передёргивает плечами, вспоминать о Коляне ему как-то совсем и не хочется. — Новый год без снега — это как порнуха без баб, — шутит Никита минут через десять, пока Костя разливает ещё по одной. Ведь всем известно — руку не меняют. — К своим поедешь? — Да в этом году как-то и не хочется. А ты? — Залягу на диване с пивом и последним сезоном Рика и Морти. — Отличный план. Мужчины чокаются. А у Никиты перед глазами воспоминание каким-то лёгким дуновением ностальгии проносится. Надо тоже посмотреть. Хотя он и третий не смотрел. Не с кем было. Костя что-то тихо напевает под нос, а потом рассказывает дурацкую, длинную, но очень смешную историю про его недавнюю поездку в Москву. И каким-то неизвестным руслом их беседа плавно перешла на плей офф и на их общее фиаско. — Бля, да честно, мне эти батлы остоебенили уже. Я ж больше по привычке, — Костя рыгает. — Пардоньте. — Ну, ты и свинья. — Какие мы нежные стали… Это после поцелуев с малолетками? Да? Признайся, мерзкий педофил. — Ой, да иди ты в жопу. Да я тебя так же, как и Палмдропова, засосать могу, — не лезет за словом в карман Никита и тянет ручищи свои загребущие к товарищу. — А ты мне не угрожай, пидрила, мы с тобой не настолько близки, — смеётся Костя, отбиваясь от рук пьяного в жопень Алфавита. — Ой, прекрати, как будто тебе в первый раз. Чисто Брежневский поцелуй там был, — Никита продолжает тянуть ручищи к бородатым щекам, а сам ржёт, как скотина. — Ещё одна такая бутылка, и я тебе сам покажу любовь по-Лопатиновски, — отмахивается Костя. — Ещё одна такая бутылка, и твой хуй только чудо поднимет, блядь. Тут они переглядываются и чуть ли не показываются со смеху. — Два престарелых пидораса, блядь. Отсмеявшись, Костя берёт бутылку и заглядывает одним глазом в горлышко, хотя и дураку ясно, что там ничего нет уже. Никита вздыхает, осматривает кухню, заглядывает в холодильник. Тут-то удача и оказывается на его стороне. Оттуда он выуживает бутылку сидра. — На понижение хуячим, Костяныч. — Всё это предрассудки. Хуячь, родимый. Сидр почти не пенится и отдаёт тухлыми сентябрьскими яблоками. — Чё Гена к тебе на батл с этим пиздюком не пришёл? — Да хуй его знает, — пожимает плечами Никита, одним глотком допивая почти половину стакана. Костя щурится и смотрит на него так многозначительно, Никите даже хочется послать его на хуй, но он сдерживается. И вместо этого тянет руки к чужой пачке сигарет, свои-то закончились. — А у него какие планы на Новый год? Ну, вот сейчас точно пошлёт. — Ну, я ж откуда знаю. — Вы же друзья. Никита закуривает, и поднимает глаза на Костю, ожидая опять увидеть тот самый взгляд. Взгляд: ну мы-то всё знаем, всё понимаем. Хотя обычно те, кто так смотрят, как раз ничегошеньки не знают и мало что вообще понимают. Это по опыту Никиты. Но Костя на него не смотрит, он из мандариновых кожурок складывает на столе какую-то картину постимпрессионизма, блядь. И Никита всё же решает послать его на хуй, чтобы с дебильными вопросами не лез, но вместо этого у него вырывается: — Были друзьями. А потом… Сам знаешь. «Я выебал его в жопу, а после этого с дружбой как-то не заладилось», — но этого Никита уже не говорит. Костя согласно кивает, уж он-то знает. — И чего? Друзьями-то вы быть не перестали. Вот чего он лезет? У них с Никитой была отработанная годами схема, согласно которой они это не обсуждали. Просто оба что-то знали, и им этого было вполне достаточно. Никита же к нему с расспросами не лезет, а ему, может, тоже интересно. Но он-то молчит. Поэтому Никита так же молча наливает ещё по стакану мерзкого сидра, всей душой надеясь, что Костя просто заткнётся. Но, видимо, в преддверии праздников на Костю напала какая-то страшная рефлексия, а потому он и не думает затыкаться: — Новый год же, Никит. — И? — Если даже лучший друг в Новый год не объяснит этому долбоящеру, что с волосами — это слишком, то он же так и будет ходить, Никита. За что ты так с нами, Никита? Он отрывается от своих мандариновых кожурок и широко улыбается: — Только ты можешь спасти Галактику, Никита. — Иди в жопу, — улыбается ему в ответ Курскеев и чокается с ним стаканом. Всё же любит он этого пидора старого. — В этом городе хоть иногда бывает светло? Ненавижу, блядь, Питер. — Костян, я все понимаю, но сейчас три часа ночи. — И чё, блядь? Как будто в два часа ночи я не ненавидел Питер. — Ну, и долбоёб ты. Костя зевает. Сидр у них кончился, и Никите кажется, что Костя этому факту не очень рад. Да и сам он этому факту не очень рад. Такое у них настроение не очень радости. — Надо почаще так собираться, — говорит Никита, потому что действительно соскучился по этому бородатому уебану, и потому что они действительно неплохо провели время. Так почему об этом не сказать? — Как так? — Костя устало трёт глаза. — Ты вообще знаешь, где мы? Чья это хата? Что мы делаем? Нажираемся за неделю до Нового года? Никита хочет ответить, но не успевает. — В пизду, блядь, Никит, так собираться. А ты? Ты знаешь, что ты здесь делаешь? Он молча встаёт, открывает какой-то шкафчик и достаёт бутылку без этикетки с какой-то коричневой жидкостью. Затем ловит удивлённый взгляд Курскеева и отвечает на немой вопрос: — Бальзам. Потом открывает и принюхивается. Аромат видимо не очень, потому что Костю, бедного, аж передёргивает. — Ехал бы ты в Москву, Никит. Вы же друзья. Что бы ни происходило — он твой лучший друг. Так что езжай в Москву и встреть этот ёбаный Новый год с лучшим другом. Никите есть, что ответить. Много чего, он мог бы сказать, но он слишком пьян, да и язык заплетается, но на одну фразу его хватает: — А ты? Умник хуев. — А у меня кормушка полная, — Костя наливает на два пальца бальзама и выпивает его, чуть морщась. — Да и друзьями мы никогда не были. Через два дня один небезызвестный гострайтер обнаруживает у себя на пороге мокрого от декабрьского дождя рэпера Алфавита. Тот стоит, улыбается широко и как-то совершенно по-идиотски, сжимая в руках блестящий бумажный пакет с криво приклеенным бантом. На закономерный вопрос хозяина квартиры, а хуй ли он тут делает, он отвечает: — Я — гусь, Ген. — Чего? — Гусь. Новогодний, перелётный гусь.