Три последних дня

Я помню, как он указку чуть не сломал от ярости.

День первый.

После шестого урока я обычно выходил покурить, как это было и сегодня. Дима просил его не ждать. Только я не понял, почему. Раньше всегда ходили вместе. Он — учитель истории. Обожает чай, черный цвет и сигареты. Я — учитель английского. Обожаю кофе по утрам, синий цвет и Диму. Да, сигареты тоже. Идя за восьмой дом, привычное для нас с историком место курения, я вижу его с какой-то девушкой по ту сторону дороги. Парочка не замечала, как морщусь от боли. Так вот, почему меня не позвал. Одеваю капюшон, чтобы показать свою обиду и остаться инкогнито. Перехожу дорогу, чтобы посмотреть, зачем все-таки Дима позвал эту блондинку с собой. Делаю вид, что иду в магазин, но перед входом в него останавливаюсь и узнаю в девушке учительницу английского языка. Анастасия Георгиевна. Всегда знал, что ты шлюха, Настя. Глотаю кровь, которая не в самый нужный момент поступает к носу. Она начинает литься в глотку, заставляя меня кашлять. Дима и Настя курят. Может, все не так плохо? Мне закурить уже не получится. Вероятно, опоздаю на урок, наблюдая за ними. Да и хрен с уроком. Я отхаркиваю кровь и опираюсь на стену. Достаю свой разбитый об асфальт телефон и проверяю время. Тринадцать тридцать восемь. Дима, видимо, тоже вспомнил про время. Мельком глянув на телефон, он тепло обнимает Настю. Чувствую, как тяжелый камень разочарования рухнул прямо на желудок. Вздохнув, бреду в школу. Отпущу учеников, которым и так этот английский не сдался. Парочка ходит быстрее меня. Минута — они уже скрылись в школьном дворе. Он, к сожалению, не открывался моему полю зрения. Да и надо ли дальше наблюдать за ними? Медленно поднимаюсь по лестнице. Опоздал уже на шесть минут. Слышу дикие вопли седьмого «Б», доносящиеся из моего кабинета. Устало открываю дверь. Они в миг замолкают. — Сдайте мне домашнее задание и идите домой, — школьники начинают радостно галдеть, а я с пустым взглядом взглядом складываю их бесчисленные тетради в свой синий рюкзак. Плетусь на остановку. Перед глазами пустующая физкультурная площадка. Множество людей, которые ожидают автобус. И среди них — любимый, вызывающий внутри трепет Дима в своем черном пальто. Рядом — та же блондинистая…училка английского. Шесть уроков у обоих, значит? Я пытаюсь сделать вид, что не замечаю их, когда прохожу мимо. — Илья, здорово, давай к нам! — зазывает историк. Стою как вкопанный. Он не знает, какая мерзлота внутри меня. — Вы что тут делаете? — Ждем автобуса. Тебе на какой выходить? — Ты сегодня не на машине? — Нет. — На Гагарина выхожу, — говорю это так, будто бы произношу какое-то оскорбление. — Чего хмуришься? Пиздюки задолбали? — весело спрашивает Димина спутница. Пропускаю вопрос мимо ушей, — мне, кстати, тоже на Гагарина. — Как здо — орово! — протягиваю я с саркастическим восторгом. Действительно, очень здорово. Жить на одной улице с человеком, которого ненавидишь. Мы заходим в переполненный автобус. Все места заняты. Я сквозь сжатые зубы вдыхаю воздух и поворачиваюсь к сладкой парочке, с которой пришлось стоять. Они спрашивают меня о чем-то. — Извините, не расслышал, — шепчу я, презрительно смотря на Настю. — Что, говорю, на работе случилось? — повторяет вопрос девушка. — Устал, — пренебрежительно бросаю, отворачиваясь к окну и сжимая поручень, будто бы хочу его сломать. Они снова начинают активно обсуждать случаи с работы и смеяться. Спросить, встречаются ли? Нет, слишком бестактно. Позже разузнаю. — А помнишь, как ты в столовку опоздал и попросил меня придти? — вспоминала англичанка. Слышу, как Дима что-то бубнит в ответ. Хоть не смотрю на них, но чувствую, что оба улыбаются. Проезжаем Рижский. Чувствую себя третьим лишним. Решаю сделать вид, что нашел что-то интересное на экране разбитого телефона. Там какие — то списки дел, расчеты, напоминания, домашние задания для классов. Пишу: «проверить тетради седьмого «Б».» Обернувшись, я вижу, как Дима с Настей улыбаются, как смотрят друг на друга, как упорно не замечают меня. Снова отворачиваюсь, делая вид, что смотрю в окно. Голос, сообщающий название остановки, объявляет мою. Точнее, теперь уже не только мою. Эта чертова Настя, прихватив с собой Диму, выходит вместе со мной. По дороге домой плетусь за ними сзади. Историк со спины еще прекраснее — это черное пальто, стрижка, портфельчик в руке…этот прекрасный силуэт идет с англичанкой. Даже не смотрит на меня. А ведь еще вчера место рядом с ним принадлежало мне. Парочка остановилась около дома Насти, даже позабыв, что я тоже иду с ними. И живу, между прочим, в соседнем доме. Не подаю вида, что все еще присутствую и молча, даже не попрощавшись, иду к своему дому. Дима тоже не попрощался. Он разговаривал только с ней. Мне кажется, сегодня Настя отобрала у меня все: остановку, двор, Диму… Я наблюдал за ними из окна. Черт, прошло уже минут десять, а Дима с Настей даже не вспомнили, что я ушел. Кажется, все пришло к точке невозврата. Бесполезно надеяться, что завтра он о ней забудет, снова обратит на меня внимание. А может быть, я сам себя накручиваю. Так или иначе, под рюмку водки в голову приходит именно это. То, что Настя поцеловала Диму и убежала в подъезд, заставило меня поперхнуться. Историк почти вприпрыжку побежал к остановке. Я в дикой истерике начинаю вопить на всю квартиру: — НИЧЕГО НЕ БЫЛО! —  начинаю повторять это по нескольку раз, нездорово смеяться и пытаться себя чем-то занять. Сажусь на диван, глубоко вдыхая и выдыхая. Ложные надежды. Надежды на то, что это выровнит мое дыхание. С наигранным спокойствием достаю тетради семиклассников. Беру одну из них и открываю на нужной странице. Куча ошибок. Вдоль и поперек. В каждом задании. Попытка отвлечься любимым делом обвенчалась провалом — это вывело меня из себя еще больше. Я начал психовать, в бешенстве перечеркивать все красной ручкой и швырять тетради о стену. Поняв, что не смогу ничего проверить, я оставил все как есть и пошел курить и пить дальше. Думал о Диме. О всех наших моментах, проведенных вместе. Как мы смеялись над учениками, пожимали друг другу руки, и я светился от каждого его прикосновения. Выкурив всю пачку сигарет, я осознал, что начинает темнеть, ведь был декабрь. Потянуло в сон. Пожалуйста, пусть я проснусь и пойму, что все это — кошмарный сон, пришедший из глубин моего подсознания

День второй

Я помню, как он распивал кофе на улице. Так мило было.

Просыпаюсь в забытье. Вчерашние проблемы с грохотом упали на мою больную от алкоголя голову. Блять, мне сегодня еще и идти на работу! Часы, стоящие на комоде показывали восемь утра. Полчаса до начала урока. Мой автобус уходит в семь тридцать. Начинаю одеваться, матерясь на всю квартиру, проклиная Диму и его подружку. Несобранный, одетый еле как и с больной головой выхожу из подъезда. Даже кофе не попил. Первым, что я увидел, стала машина Димочки. К ней опрометью несется Настя. Я стою с поникшими плечами, будто прирос к асфальту. Она целует его.Вместе уезжают. Выговора мне не избежать. Автобус ушел. Следующий — еще через пятнадцать минут. Уже опоздал на первый урок. В автобусе на меня смотрят, как на инвалида. Некоторые предпочли стоять, чем сидеть рядом со мной. Войдя в школу, я понимаю, что там перемена. Из кабинета директора выходят Дима с Настей, смотрю на их бесстрастные лица. — Извини. Это все из-за меня, — несмотря на то, что англичанка произносит это тихо, я прекрасно все слышу. — Ради тебя я готов на все, что угодно! На меня они даже не посмотрели. Ответ на мой вчерашний вопрос нашелся — Дима встречается с Настей. Захожу в кабинет директора, понимая, что этот день уже никак не исправишь. Есть шанс только еще больше испортить.

***

Сижу за учительским столом, закрыв лицо руками, абсолютно никому, кроме двоечников, ненужный. Я сегодня напьюсь, точно напьюсь. Пишу это в своем блокноте. Буквы прыгают, многие из них вообще меняются местами в словах. Так паршиво. Жизнь катится к хуям. Следующего урока нету, тратить сорок минут на двоечников я не собирался. Выгоняю всех этих раздолбаев. Они, забрав гребаный журнал, выходят. Звонок. Он бьет по самому сердцу, заставляя безжизненно удариться об стол. Снова скрип открывающейся двери. Безжизненным взглядом смотрю на Ангелину Александровну, которая делила со мной кабинет. Она, вроде как, приехала из Берлина. Было этой пожилой женщине лет за семьдесят, но она все еще упорно не хотела уходить на пенсию. Странная, конечно. Мысли об Ангелине Александровне отвлекли меня от горя. Из задумчивости меня вывел громкий скрип закрывающейся за ней двери. Встаю, беру свой рюкзачок и разбитый телефон. Выхожу из школы, злясь на нее саму, на всех веселых людей, встречавшихся по пути в любимое кафе. Кажется, все они смеялись надо мной. Над тем, какой я лузер и неудачник. Над тем, что я чуть не лишился работы и лишился любимого человека. Захожу в любимое кафе «Мельница», интерьер успокаивал меня, постепенно остужая ярость. Все были так красиво одеты, а я только что понял, насколько жалко выгляжу в этой бордовой куртке и рюкзаком за спиной.  — Кофе, пожалуйста, — я ничего, абсолютно ничего не ел сегодня, да и не хотел, что удивляло. Всегда брал в мельнице одно кофе. Мне нравился этот стаканчик, о который можно было погреть руки, возвращаясь обратно в место, где твои руки все равно станут холодными от ярости. Я скромно усаживаюсь на кожаный диван, аккуратно поставив кофе остывать. Посетители ресторана смотрят на меня с жалостью, будто бы я какой — то нищий. Хотя, так и было. Листаю ленту во вконтакте и вижу рекламу гирлянд, на которых, скорее, повеситься хочется. Начинаю пить кофе. Оно немного обжигает глотку, ведь еще не до конца остыло. Я безнадёжен. Я виноват. Все так, как и должно быть: Дима нашел свою любовь, а я лезу туда, куда не надо. Психую, хотя вообще не должен. Плевали все на мои чувства, о которых никто даже и не знает. Я не хочу снова возвращаться туда, где мне сделают больно, но обязан. Обязан терпеть эту боль, иначе просто умру от голода. Снова сажусь за свой рабочий стол, пытаюсь проверить тетради шестиклассников, которые будут шестым уроком. То есть, следующим. Возможно, пропустил миллион и одну ошибку, потому что мысли о Диме и Насте атаковали голову. Я не смогу его вернуть. Уже не выхожу курить после шестого урока, а остаюсь в кабинете. Дима не пришел позвать меня, как раньше. Сейчас я мог бы выкурить целую пачку. Снова жалуюсь притихшим ученикам на жизнь, потому что больше и некому. Хожу из стороны в сторону, повышая голос на эмоциональных моментах. Все — таки надо было стать учителем литературы. Но поздно. Теперь я уже никем не стану. Запер сам себя в клетку. Дети рады: я трачу время от урока и сам прекрасно это понимаю. Работать за половину зарплаты не собираюсь, пошли все нахуй. Несусь вниз по лестнице. Быстрее, быстрее! Лишь бы не видеть, как Дима с Настей уезжают вдвоем. Ученики посмеиваются, глядя на меня. Спрыгиваю со всех трех ступенек, ведущих к свободе.  — Илья! — кричат мне вслед. Во мне все дрогнуло, услышав до боли знакомый и любимый голос. Дима. Зачем? Зачем он делает мне больно, напоминая о себе? Оборачиваюсь, видя, как Дима со своей Настей меня догоняют. Так и знал. Неразлучными, значит, стали.  — Сильно досталось от директрисы? — спрашивает историк, впервые за два дня интересуясь моей личностью.  — Откуда ты знаешь? — зло спрашиваю я, не желая посвящать его в подробности. Какое Диме вообще дело? У него же есть любовь всей жизни!  — Я видел, как утром ты выходил из подъезда. Причем, очень поздно.  — Сам — то! — скалюсь я.  — Мы отмазались. Чего ты психуешь?  — Я… — пытаюсь придумать что — нибудь, что объясняло бы мою злость. — Я опоздал на автобус!  — Подвезти? — находчиво предложил Дима. Я согласился. Не идти же пешком на другой конец города. Я сел на заднее сиденье, а Настя — рядом с Димой, при этом поцеловав. Мне было неприятно смотреть на это. Отворачиваюсь к окну. Первое время поездки они молчат. В воздухе витает неловкость, ведь сладкая парочка привыкла ездить только вдвоем, а теперь появилась обуза — какой — то там бомж Илья. Интересно, как они отмазались? Походом в женскую консультацию? Или…  — Сегодня случай смешной был, — начинает рассказывать Настя. — Ученик один сказал: " Качество is shit!». Дима смеется своим фирменным смехом, который я привык слышать, как ответ на мои шутки. Но теперь он смеется над несмешной, тупой, тухлой шуткой Насти!  — А ты, Илья, что думаешь?  — Остроумно, — как можно веселее произношу я, пытаясь выдавить из себя хоть каплю позитивных эмоций. Не выходит. Ощущение ненужности с каждым метром, который мы проезжали, заполняло меня все больше и больше. Именно Дима когда — то заставил почувствовать, что я интересный, смешной и чего — то стою. Мы каждый день отдавали друг другу все, что только могли. Но больше я ему не нужен. Теперь он отдает себя ей. Молча выхожу из машины, нарочно забыв поблагодарить Диму.  — Эй! — он обращается ко мне. — Настя скоро переедет ко мне, так что подвозить не смогу. Земля ушла из — под ног. Такое ощущение, будто бы Дима перекрыл мне кислород несколькими словами. Поняв, что я молчу уже секунд тридцать, выдавливаю из себя:  — Удачи, — и ухожу, чуть ли не убегаю от них. Два дня изменили мою обычную серую жизнь, которую скрашивал Дима. Теперь она стала навсегда безрадостной, пустой и полной разочарований. Боль будет каждый день преследовать меня. Уволиться не вариант. Но и видеть это я тоже не особо хочу. Впервые не знаю, что делать с собой, со своей жизнью. Чуть ли не вваливаюсь в квартиру. Сразу же достаю из шкафа бутылку дешевого портвейна, выпиваю залпом. Коньяк, который я купил в подарок Диме на Новый год. Пошел к черту. Противно. Тошнит. Но надо. Похуй уже на все. Комната вдруг стала крутиться сама по себе.Мир встал вверх тормашками. Ползу на коленях в туалет, чтобы проблеваться. Блюю, падаю, снова блюю. Неизвестно, что было после. Я помню только симфонию ада, грохочущую в моей голове, расплывчатое очертание унитаза и бесконечную боль.

День третий.

Я помню, как он сказал, что ненавидит такую жизнь.

      Просыпаюсь около своей постели. По голове будто бы стучали молотком. Телефон, ставший еще более разъебанным, валялся рядом со мной. Мне потребовалась минута, чтобы вспомнить вчера. Десять сорок семь.Вижу кучу пропущенных звонков от директрисы. Не сразу дошло, что это значит. А это значило увольнение по статье. Бреду к домашней аптечке и выпиваю какую — то таблетку, в надежде, что полегчает. В глазах начинает темнеть. Падаю. Это нечто продолжалось недолго, я пришел в себя минуты через три и поднялся. Шатаюсь. Оказывается, со вчерашнего дня я так и не переоделся. Накидываю рюкзак, выхожу на лестничную клетку, позабыв закрыть дверь. Бьюсь головой о кнопку вызова лифта. Он приезжает. Абсолютно пустой. Проебался по полной. На остановке мне пришлось постоять еще минут двадцать, пока не приехал автобус. Сидя в нем, чувствую на себе взгляды людей, но не смотрю на них в ответ. Пялюсь в окно, пытаясь успокоить себя, колотящую боль в голове и повышенное сердцебиение. В школе все смотрят на меня, как на фашиста. Что я такого сделал? Да, напился. Да, уволят. И пусть. Зато я не увижу этого Диму… Мысли о нем упали на мою голову с силой двадцати этажного дома с находящейся там мебелью и стеклянными окнами. Оборачиваюсь. Повсюду ученики. Но его нет. Я вышел из кабинета директрисы через минут пять. Вышвырнула и уволила. По статье. Теперь меня никуда не возьмут. Теперь я должен заплатить штраф. Завтра. Вот только мне почему — то казалось, что завтра я сюда уже не приду. Выхожу из школы с пониманием, что был там в последний раз.Становится жутко от мыслей, по каким причинам. По времени сейчас большая перемена. Мы с Димой вместе ели в столовой, а потом курили. Я иду в то самое место, в надежде, что он там будет. Пусть даже рядом с ним Настя. Должен его увидеть. Должен все сказать. Не ошибся. На этот раз он нервно курил один. Может, не все потеряно?  — Дима… — мой голос, такой вымученный, оставляет лишь клубы белого пара в воздухе.  — А? — так неожиданно произносит он, заставляя меня улыбнуться. Но эта улыбка была полна горечи.  — Меня уволили, — хрипло заявляю я.  — Ты ожидал чего — то другого, опаздывая на два часа? — Дима спросил это с каким — то холодным и отстраненным равнодушием.  — Мне кажется, мы больше никогда не увидимся, — я говорю это так тихо, что удивляюсь, как он все слышит.  — Не дури.  — А знаешь, почему меня уволили? Я напился. Из — за тебя. Блевал. Мне было ужасно плохо. Все эти три дня. И также плохо сейчас. Говорю это только потому что никогда больше не увижу. Я люблю тебя. Дима поперхнулся. Затем отрешенно произнес:  — Идиот, — быстрым шагом направился к школе, но затем обернулся и добавил:  — Никогда больше не попадайся на мои глаза, голубая падаль! Я еле как добрался до дома. Решил все с того самого момента, как Дима произнес те слова. Последний раз в своей жизни еду в лифте. Меня уже не возьмут на работу. Денег для оплаты штрафа нету. Диму никогда в своей жизни не увижу. От последнего мне очень больно. Последний раз. На нем было любимое черное пальто, брюки и ботинки. Все та же стрижка, все тот же голос. Я потерял его и виноват во всем сам. Пусть они с Настей будут счастливы, а я не буду счастлив уже никогда. Беру тетрадь, в которой девяносто шесть листов. Менты начнут обыскивать квартиру в поисках предсмертной записки. Они найдут этот дневник, в котором говорится о последних трех днях моей жизни. Будут пытаться найти виноватых. Но виноват во всем лишь один человек — я сам.