Дьявольская музыка

      Он тогда сказал, что ради него это всё. Не вот это вот всё (и махнуть рукой, обнимая окружающее), а вообще всё — ради него. Ради Намджуна. Чтобы Намджун мог любить, жить, любя жить, чтобы каждым своим нервом, каждой своей клеточкой чувствовал и знал, что всё это — ради него, чтобы чувствовал и знал, что его любят, что концентрация любви к нему вокруг него максимальна.       Намджун тогда еще почувствовал со своей кафедры, что он пришел, до того, как увидел, почувствовал. И только потом в толпе мелькнул это всполох черного оперения. Это был всего лишь черный воротник дорогого драпового пальто, но тогда показалось, что перья.       Намджуна учили, что перья должны быть белыми. А если не белые, то уже не перья, а если уж черные, то явно что-то диаметрально противоположное перьям. Особенно белым.       Намджун не помнит его лица, когда он подошел за причастием. Лица не помнит, глаз не помнит, не помнит, какой у него был тогда цвет волос, но точно помнит запах. Потому что вокруг все пахло ладаном, а тут вдруг… корица. Резкий, будоражащий, поднимающий всем и всегда настроение коричный, который окунает в праздник получше любых фейерверков.       Никогда в церкви Намджуна не пахло корицей.       Тогда было впервые.       Все тогда было впервые.       И впервые тогда Намджуна кто-то ждал возле церкви после службы. Семинарист-выпускник, его и ждать-то здесь было пока некому: знакомствами не обзавелся, хорошо, хоть с жильем получилось. Правда, узкая квартирка, зажатая между чердаком и шестнадцатым, больше походила на келью, чем сама келья, но все-таки. Своя.       И он тогда на крыльце стоял такой. Свой. Как будто это в порядке вещей, что он Намджуна ждет. Что Намджуна вообще кто-то ждет. — Ты красивый, — сказал тогда он.       Как выдохнул.       И потом представился, назвал свое имя и тоже. Выдохнул.       Его имя Намджуну нравилось выдыхать. Пока они шли по осенней аллее парка, шурша под ногами уже не праздничной листвой. — Она жалкая, — кивнул тогда тот, чье имя нравилось выдыхать, — листва. Когда ты отпеваешь покойников, они, наверное, кажутся тебе такими же? Когда-то были сильными, красивыми, пахли хорошо. Но вот для них неожиданно наступила их зима. Зима всегда неожиданно, хотя все всегда знают, что она будет.       Для Намджуна он был летом. Внезапно пришедшим на смену осени вместо зимы. Лето, наполненное жаром, вкусными запахами, несовместимыми с жарой, как коричный, например, и музыкой — такой… преувеличенно веселой, выхватывающий своими низкими частотами из унылых будней, искушающей, такой… дьявольской музыкой.       Он тогда проводил Намджуна до дома. И сказал, что поднимется с ним в квартиру. И вот те его глаза Намджун запомнил уже надолго. На всю жизнь, если быть точнее, и, скорее всего, на всю ту, другую жизнь тоже, если Намджун ее получит. Если заслужил. Вернее, если не совсем еще просрал.       Намджун, он, ведь…       Даже если не брать тот факт, что он священник, он, ведь, все нарушил. Все, чего нарушать нельзя ни при каких обстоятельствах. Есть много другого, что можно, но вот это… это нельзя.       И хотелось бы посмеяться и сказать, что это он сейчас не про декалог. Но именно про него, вот, в чем дело.       И Намджун всегда знал, что недаром, когда все это предписывалось — п.р.е.д.п.и.с.ы.в.а.л.о.с.ь — было столько спецэффектов и пафоса.       Потому что это действительно важно.       Не нарушать.       Не спрашивать.       Как родители в детстве, когда понимают, что сын задает вопросы, на которые они не могут дать ответ: «Просто поверь и всё, поверь, что так надо. Потому что мы так сказали». И у родителей в таком случае были каменные лица, а тут… каменные скрижали, но все равно, твердокаменность — это аргумент. Нельзя.       Намджун теперь понимает, что это аргумент. И понимает, почему так хочется. Хотелось. И все еще.       Разве не было у Намджуна других богов?       Разве не готов он был молиться на одни только тени от его длинных ресниц, когда они вздрагивали, когда взмывали, обнажая топкий глубокий взгляд?       Разве не молился он, когда на сливочной коже поблескивал пот, черной слюдой дрожа во впадинке живота.       Разве не шептал он «Господи, Господи», взывая совсем не к тому, у которого «Нельзя!», а к тому, у которого «Иди сюда, скорее, ты такой холодный с мороза. Я хочу собрать с твоих щек весь холод, и не прячь виноватый иней в своих ямочках, я все равно доберусь до них и растаю».       И таял сам, а Намджун вслед за ним сразу превращался в пар, шипя и набрасываясь.       Разве не вознес Намджун его на престол, разве не украсил его иконостас, разве не служил он ему каждой своей клеточкой, и все время, пока его держал приход в тисках долга службы, разве не умирал он и воскресал от желания поскорее туда, в это тепло между чердаком и шестнадцатым, нырнуть в разобранную постель, потянуть на себя теплое спросонок тело, зарыться носом и любить, боготворить, служить и поклоняться?       Разве не произносил Намджун имя бога напрасно? Да миллионы миллионов раз, лишь бы только… лишь бы только открыть снова дверь и услышать, что он все еще здесь: что не ушел, не оказался плодом воображения, не бросил. «Господи, пожалуйста, пусть он только будет здесь!». Сколько таких раз? Да ежечасно!       Разве работал он шесть дней, а потом предавался святому дню со всей полнотой и преданностью? Он сделал гораздо большее и порицаемое: он отдавался своему собственному священному ежедневно и ежеминутно, и пальцы жгло и кололо, когда загорались свечи, потому что к ним от воспаленного влюбленного мозга тянулись высоковольты желания поскорее вернуться туда, где в темной спальне тоже горели свечи, гораздо более священные, чем эти.       Что там еще? Почитай отца и мать? Мать всхлипывала в трубку, сетуя, что сын забыл о них и не навещает вот уже… еще ни разу с тех самых пор, а он только что-то виноватое мычал в трубку, легонько касаясь пальцами вставших дыбом тоненьких волосков над лаковой в свете свечей кожей.       Не убивай… Да он убивал сам себя и воскресал из пепла снова, когда обхватывал длинные ноги под коленями и раскрывал для себя то тайное, о чем не мечтал, не смел, не знал никогда. Он врывался как зверь, как голодный хищник в теплую плотную негу, протыкал собой несмелое кокетливое сопротивление. Как же хорошо, Господи. Как же хорошо убивать себя возвратно-поступательно, и каждый раз выдыхать его имя…       Тэ       Тэ       Т-тэ…       Он крал и прелюбодействовал, он готов был врать и изворачиваться, только бы вечером звякнул на двери маленький колокольчик, и в душной темноте прихожей его скромной кельи снова зазвучала эта дьявольская музыка, похожая на последнюю в жизни — голос Тэхёна. Его скрипки, положенные на басы, его гулкие низкие содрогания звуков, его терпкость, надсадность, его глубина.       Он нарушил все заповеди: он желал у того, кто ближе к нему сейчас, чем все до этого, всего, что только можно у него отобрать. И его самого желал тоже: оставить себе навсегда на этих простынях.       Скромный и вдохновленный идеей семинарист Намджун никогда бы не поверил, если бы ему сказали…       Тэхён выгибается на смятых простынях, сладко потягивается.       Он снова в черном оперении: эти черные простыни он принес с собой, ему так нравится. На нем черная рубашка, вся в мелких рюшах по воротнику, и он настолько падший и настолько ангел сейчас, что проклинать или молиться, и, скорее всего, и то, и другое.       У Намджуна срываются тормоза, они так уже стерты! Он кидается к кровати, обхватывая руками тонкое длинное тело, насколько может, поднимает над кроватью и прижимает к себе, как куклу. Тэхён подхватывает эту игру, безвольно раскидывает руки и обмякает. — Поцелуй, — приоткрывает он один глаз и смотрит хитро-хитро, искушает.       И Намджун целует, жадно врываясь в рот языком, облизывает каждый белый зубик, смакует, оплетает язычок своим, а руки шарят по телу, опаляют, лижут там, куда не дотянется язык. Пальцы скользят в теплую ложбинку между ягодицами, и Тэхён вспыхивает, смущается (и это у него так по-настоящему, так реально, будто и не было всего), а потом прикрывает глаза и раздвигает ноги призывно, ждуще, пошло, развратно, черно.       Теперь в жизни Намджуна все черное — его ангел черный, его мысли черны от желания, постоянного, навязчивого, его дом весь в черных перьях. — Что ты со мной сделал? — стонет Намджун гортанно, вбиваясь в хрупкое ангельское тело. — Что? — Я искусил, — смеется Тэхён, и глаза его заволакивает влажной дымкой, — и искусаю еще, дай только перевернуться на спину.       Он говорит куда-то в подушку, выходит глухо, но от его низкого голоса подушка вибрирует, и вибрация передается в самую душу Намджуна.       Сегодня одна из прихожан смотрела на него пристально, а потом опустила глаза. Намджун испугался, когда мельком заметил в своем зеркальном отражении пятно на своей шее. Испугался.       Но сейчас Тэхён тянется к его шее, впивается в нее, и у Намджуна стягивает нутро от желания, чтобы эти отметины остались там навсегда.       Жаркие, влажные, грубые толчки, и невесомое тело в руках, по которому строчками вен проявляется его собственное, Намджуна, Святое Писание. — Ты заслужил себе место в аду, — бормочет Тэхен, выписывая круги длинным ноготком на мизинце по влажному от пота телу Намджуна, и живот Намджуна поджимается. — Тебе там не понравится.       Намджун поднимает на него глаза.       Черные как смоль перья ничуть не меньше делают ангела ангелом, чем белые. Карие коричные большие глаза смотрят на Намджуна с укором и всепрощением, позволяя любить себя и посылая в ответ смирение и свободу одновременно. — Думаешь? — Намджун усмехается, и его уже снова накрывает желание. Так будет до утра с небольшими перерывами на отдых, так происходит уже много дней и ночей, и Намджун не знает, насколько его хватит. Но точно знает, что не хочет, чтобы это заканчивалось. — Знаю, — Тэхён опускает ресницы. — Я знаю. Я там был.       Намджун готов. На все, что угодно, лишь бы Тэхёна не забрали у него. Лишь бы Тэхён сам себя у Намджуна не отнял.       Это больная за-ви-си-мость, катастрофическая и смертельная.       Но черный ангел на рассвете варит на кухне крепкий кофе, приносит Намджуну халат и тащит, лукаво хихикая, его в ванную.       У черного ангела оперение просвечивают первые солнечные лучи, и оно кажется золотым.       Еще немного — и белым.       Так нельзя любить никого.       Ни бога, ни черта.       Ангела можно. Черного плавкого в руках смеющегося ангела в черном оперении можно.       Потому что без этого больше не выжить.       Потому что без него и Рая не надо.