Will you draw me?

      В мастерской пахло открытыми банками красок. Окна были прочно закрыты на ключ, который хранился у старенькой уборщицы. Их стали запирать после удачной попытки самоубийства одного из старшеклассников школы. Если верить слухам, то у парня, что сбросился, не было веской причины для собственной смерти, просто пропала Муза. Многим сложно его понять, но только не ему.       Николай Гоголь единственный, кто после инцидента продолжил посещать четвертый этаж учебного заведения. Он приходил туда и рисовал, рисовал начиная с обычных набросков карандашом до холстов с плотным от масляных красок слоем на белоснежной ткани, чуть ли не на всю стену. Но это случалось слишком редко, до такой степени, что была лишь одна такая картина. На ней был изображен серьезный парень, примерно возраста Николая, с темно фиолетовыми волосами до плеч, яркими лиловыми, с переливом в винный глазах, что были гармоничны с его безупречно белым костюмом, почти свадебным, настоящий жених. Был бы, если бы огромное пятно посреди пиджака не было бы черным, как смоль.       Помещение будет пустовать до тех пор, пока на следующий день Гоголь не явится на уроки без предупреждения его классной руководительницы о посещении занятий, тогда она обнаружит пропажу. Номер недоступен, ее ученик не отвечает на такие требовательные звонки. Всем одноклассникам все равно на Николая Гоголь, какая к чертям разница, что исчез какой-то сумасшедший, помешанный на темноволосом парне художник, что не пришел в школу. Как уто́пал, так и притопает. Наверное.

***

      Обычный нудный будний день, к тому же пасмурный — за окном льет как из ведра, еще и молнии сверкают, пугая своей яркостью спешащих домой после работы прохожих. На все это с улыбкой смотрел светловолосый. Приятно в тепле и с крышей над головой рассматривать незнакомых тебе людей, бегущих под сильными порывами ветра, как маленькие стайки муравьев, еле добегающих до спасательного муравейника. От всего этого так весело (?) на душе, прохожим холодно, а тебе ей-богу, смешно. И ты таких мыслей больше всего опасаешься, поэтому пытаешься успокоить себя и не взорваться, как банка с огурцами, со смехом на весь класс, обращая внимание присутствующих на свое покрасневшее лицо и скромную персону, что прервала урок истории и ответ на вопрос учителя, каким-то зубрилой с первой парты. А затем с извинениями уткнуться в альбом с открытой страницей, где уже покоился очередной, но такой редкий взрыв твоей фантазии. Настолько нудным был рассказ препода, что ты, зевая, уснул, позабыв о том, что вообще лег на протертый грифелем карандаша рисунок. А со звонком взглянуть на время, на экране телефона и ужаснуться от своего лица — настоящих шахтер, боже, упаси. От этого плакать или смеяться? Закидываешь все вещи в небрежно, но быстро открытый рюкзак, молнию главное не сломал, бежишь, смотря в пол к мужскому прокуренному до невозможности туалету. И на твое великое счастье — он находится на другом конце здания от выхода, куда все благополучно умотали после скучных уроков. Теперь ты спокойно можешь идти, не рассматривая свои «сверкающие» от грязи бывшие белые кроссовки. Кто вообще их придумал? Пачкаются, мыть не успеваешь, хоть ходи с влажной салфеткой в руке, то и дело протирай от накопившихся пылинок. Да ну, бред какой-то.

***

Учебное здание мигом опустело после последнего звонка с урока — седьмого. Когда он увидел его впервые в школьном коридоре после занятий, то замер на месте, как вкопанный. Его взгляд буквально утонул в рубиновых глазах парея, что так же остановился и внимательно смотрел на тебя. В мозгу что-то больно щелкнуло и ты немедленно расстегнул молнию портфеля, достал тупой карандаш и бумагу, попутно зарисовывая прекрасного на твой взгляд юношу.       Он с неким интересом наблюдал за каждым твоим действием и спешкой, резкими движениями сверкающего грифеля в твоих запачканных руках. Еще пару минут ты внимательно рассматривал блондина с длинными до поясницы лохматыми (?) косами, завязанными на концах объемными резинками; желтой и черной. Странно и почему-то красиво, наверно ты тоже странный, раз тебе такая эстетика по душе. Откинув подозрительные мысли, что щекотали нервы твоего разума, ты оглядел лицо художника. Такое, такое… Прелестное. Других слов, чтобы описать твое впечатление не было, как всегда — немногословен.

***

— Прости, если напугал тебя своими действиями, — ты наконец-то очухался, неужели? Вблизи он еще причудливей. Разноцветные глаза — удивительно. Как ты этого не заметил издалека, плохое зрение дает о себе знать, меньше в компьютере по ночам сидеть надо, вот тебе и результат. — Ничего, что ты рисовал? — ты потупил взгляд на листок в его руках. Интересно, что там? — Это просто зарисовка, не обращай внимания, — он глупо улыбнулся и вновь заглянул в твои глаза. Его не спрашивали, хочет он показывать или нет! Действуй наконец! — Мне все равно, показывай! — вот это я понимаю, мощь! Только вот тебе бы следовало быть осмотрительным. И в правду Николая и след простыл, поздравляю. — Блять, — выругался ты, и ушел восвояси.

***

      Отмыв лицо с жидким мылом, с запахом орхидей, ты посмотрел на свое влажное лицо и улыбнулся. Сегодня потрясающий денек. Ты начал вспоминать, что успел начиркать в любимом альбоме; две небольшие картинки с городским пейзажем и та зарисовка с парнем, с темно сиреневыми волосами. Теперь ты обязан посвятить ей ночь, ночь, в которую ты нарисуешь его.

***

      Все не то! Не те оттенки фиолетового и бордового, не тот взгляд! Да, что ты за художник такой, никудышный. И снова в мусорку полетел скомканный кусок бумаги. Ведро до краев было заполнено твоими «попытками» воссоздать твоего личного идеала красоты, но все псу под хвост, хоть ты тресни! Ты не можешь нарисовать его по зарисовке, которую буквально набросал за несколько движений, тебе нужен наглядный пример, а точнее не поддельный оригинал.

***

      Так прошло несколько дней, если точнее, то шесть, пять, из которых ты мучил себя воспоминаниями о той встрече. Ты уже прекрасно понял, что пока не нарисуешь незнакомца, не угомонишь своего внутреннего «хотелкина», да и не только поэтому. Сложно объяснить свои чувства при мыслях о нем, наверно это потребность — забрать себе и никому не отдавать, именно.

***

      Тебе было не сложно разузнать о нем информацию. Конечно, имея хорошие связи с завучем, интересно почему? Не из-за частых срывов ли уроков? Шучу. Ты ходил к ней по поводу мастерской на четвертом этаже, вот вы и знакомы. Она доверяет тебе. Так что тебе удалось найти в портфолио десятого «*»?       Достоевский Федор Михайлович, ты захлопнул папку и протянул женщине за столом, сказав короткое «спасибо», и удалился из кабинета. Фамилия, имя и отчество — все, что тебе известно, еще и класс. Можно посмотреть расписание и встретиться. Только, как отреагирует парень на высказывание «мол, можно я тебя нарисую, не могу перестать думать о тебе, пожалуйста, а то я подохну!». Едрить колотить, боюсь ты его испугаешь, хотя при встрече все было наоборот, он был заинтересован твоими «каляками».

***

      Ты понадеялся на внутренний голос и все-таки решил встретиться после уроков. У него была химия, а у тебя физика, какие страшные слова, однако. Вот ты сидишь на подоконнике и ждешь своего единственного и неповторимого. Несколько негромких шагов и тебя берут за плечо мертвой хваткой. — Не убегай, — так же твердо произнес темноволосый, он вновь и вновь проходил жгучим взглядом по твоему лицу. — И не собирался. Думаешь, стал бы я тебя ждать, а потом сбегать? Это глупо, — с усмешкой ответил ты и поднял на него свои глаза. Глаза полные надежды (единорогов). — Как раз в твоей манере, Николай, — он, что тоже к завучу ходил? Вот же чертов шиппер! — Может я слезу, Федор? — раунд! Он все же ослабил хватку и дал тебе слететь с подоконника прямиком на пол, от чего ты шикнул. — Помогать не буду, — Достоевский вздохнул и протянул тебе руку. Ты ответил взаимностью, хоть и вздрогнул от его холодной ладони. — Спасибо. Я так понимаю, что мы тут, только ради одного дела? — молодец, прямой, как рельс. — Не знаю, как ты, но я хочу, чтобы ты меня… Нарисовал, — он повернул голову в сторону, дабы скрыть свое смущение. — Тогда пойдем, — ты схватил его за ледяную руку и повел в свою мастерскую (берлогу дикого медведя).

***

— Если честно, то я тебя не замечал все эти десять лет, — обычная беседа, во время наброска карандашом. — Я тебе больше скажу, Николай, я переехал недавно, точнее месяц назад, — с паузой в имени ответил Феодор. — Да? Расскажи что-нибудь о себе, мне лень придумывать вопросы, — вздох. — Тогда без них, чисто откровенность. С той встречи ты меня сильно заинтере… — не успел закончить предложение Достоевский, как его перебили. — Ты меня тоже, прости, — всегда веселая интонация Гоголя, стала тихой.

***

      Каждый вечер проходил за беседой двух парней. Один спрашивал, другой отвечал. Один зарисовывал, другой позировал. — Осталось, только пиджак, — устало выдохнул Коля, чье лицо было в краске. — Ты прям клоун, — улыбнувшись, сказал напрямую Федя. — Что, что? Рад слышать это от крысы. Нахваливаешь всем мои рисунки, одноклассники на меня уже странно смотрят! — отбирая пачку чая и печенье с шоколадной глазурью, проговорил блондин.

***

      Но на следующий день из кабинета никто не вышел. Ты ждал час, в бес толку. Так Достоевский не появлялся неделю, ни весточки, ни звонка, ничего. Ты перестал улыбаться, совсем, что было для тебя не обыденно. Перестал рисовать, будто изъяли Музу, хотя так оно и было. Что с картиной?       Некогда белоснежный костюм с небольшим цветком в кармашке стал смольным пятном. Пятно, как обрыв. А обрыв этот в линии твоей жизни.

***

      Таблетки; голубые, салатовые, розовые. Все с трудом были залиты ледяной водой, и дабы подавить рвотный рефлекс, ты приложил ладонь ко рту.       Сильная горечь на языке и светлый налет. Еще пара минут и начнутся побочные действия этого смертельного моря из лекарств. Ждать чуда? Как смешно, однако!

***

— Вот и настал мой конец, конец, как рисованию твоей личной, так и моей посмертной картины. Гоголь хрипел, лежа калачиком на полу в той самой мастерской, где вы проводили очень много времени наедине за приятными разговорами.       Но ты не успел. Как всегда. Ты подбежал к другу и, упав на колени, заплакал.       Поняв, какую ошибку совершил, ты решил забыть все. Забыть Николая, эту школу, эти вечерние беседы, но не картину. Это, как метка, которую выжгли в твоей душе, уже мертвой душе.