Новогоднее

В этот Новый год дом семьи Веры был полон народу. В тот революционный год именно их дом (всего лишь двух профессоров, что с приходом новой власти решили для себя, что принять ее – будет лучшим решением) до поры до времени оказался самым безопасным пристанищем. Многочисленные родственники и друзья, и друзья друзей, и родственники друзей рассеялись, расселились по комнатам, заполнили их громким говором и звонким смехом, то и дело сталкивались друг с другом, хватались за руки, улыбались, а особенно доброжелательные и веселые или те, что никогда, казалось, не выпускали из рук бокала шампанского, норовили схватить за руки, обнять за плечи, рассыпаться множеством вопросов и, лишь получив ответы на все, отпустить и отправиться на поиски нового – несчастного – встречного. Вера, находившаяся в том возрасте, когда девушка уже не то ребенок, не то взрослая, была особенно окружена вниманием – покоя ей не давали ни младшие, ни старшие. Племянники, братья и сестры все еще пытались втянуть ее в свои игры; маленький Петя, любивший Веру больше всех из домашних, хватал ее за подол платья, вис на тонких руках, ласково заглядывал в ее голубые глаза, растягивая гласные, прижимался горячей щекой к холодным пальцам и повторял: «Ну, Верочка, ну, хорошая, чего тебе стоит? Пойдем с нами во двор, слепим снеговика». А Верочка лишь грустно вздыхала, отстраняя брата от себя, отвечала: «Ах, Петя, какой ты несносный! Не хочется мне!» И когда невероятно огорченный Петя уже не беспокоил Веру, его в секунду заменял кто-нибудь из взрослых. Казалось, каждый из них хотел втянуть ее в свои разговоры, расспросить обо всем, и уже им она никак не могла отказать, послушно усаживаясь в общий кружок, правда, всё же в большей степени молчаливо наблюдая за всеми, потому как частью всего происходящего, несмотря на всеобщее добродушие, она себя не чувствовала. Так было и сегодня. В этом многолюдии Вере было особенно одиноко. Еще в начале года она для себя нагадала, что в этот год обязательно встретит любовь всей жизни. Родившись поначалу лишь скромной надеждой, мысль эта, все больше развиваясь в ее голове, перетекла в твердое убеждение. Вера неистово ждала – взглядом цеплялась за каждого нового мужчину, что появлялся в их доме, с замиранием сердца читала французские романы и представляла, как в ее жизни будет все так же, наедине с собой разыгрывала сценки из собственных фантазий – и никак не могла дождаться. И вот – сегодня уже тридцать первое декабря, и никто уже не приедет в их дом, и она уже никуда отсюда не уедет, а значит, никакой знаменательной встречи не произойдет, и именно поэтому Вера не могла поддаться всеобщему настроению и с неподдельным чувством страха глядела на часы и думала о том, что, должно быть, совсем скоро жизнь ее можно признать конченой. А ведь ей – всего шестнадцать лет! И сейчас, вновь сидя в общем кругу, размышляя о собственном несчастье, Вера, откинувшись в кресле, совсем уже не понимала, о чем ведется разговор между ее родителями и Ольгой Павловной, их знакомой, которую сама Вера видела в эти дни впервые, но даже за этот короткий срок успела проникнуться какой-то странной, едва уловимой симпатией к этой женщине. Ольга Павловна была многим старше ее родителей, кажется, ей едва исполнилось пятьдесят, и она была вдова. Она много пила шампанского, но мало говорила, но, когда говорила – всегда была невероятно эмоциональна. Вера не удивилась бы, если бы ей вдруг сказали, что в прошлом Ольга Павловна была актрисой. – А ведь Сашенька может не успеть! – Воскликнула она, будто бы в продолжение всего, о чем они говорили раньше. – О, о! Как я боюсь! Встречать Новый год в дороге – что может быть хуже! Боже, пусть только Сашенька успеет! А какой сейчас снегопад, Боже! Вера встрепенулась. Ей было интересно, что это за Сашенька, но спрашивать ей было совестно – вдруг это уже обсуждалось сейчас? А что будет, если ее вдруг о чем-нибудь спросят? Вдруг она сама спросит что-нибудь невпопад? О, какой это будет стыд! Вера решила, что ей срочно нужно уйти, во что бы то ни стало. – Мама, папа, – Вера говорила тихо, всем своим видом выражая сожаление, – Ольга Павловна, разрешите удалиться. Кажется, у меня снова разыгралась головная боль. Извините, ради Бога. Ольга Павловна, – она едва улыбнулась, повернувшись к женщине, – я помолюсь о том, чтобы никому не пришлось встречать Новый год в дороге. – Спасибо, мое доброе дитя, подойди, я тебя поцелую. – И Вера ни на секунду не замялась, тут же упав в мягкие полные руки Ольги Павловны и подставив ее напомаженным губам свой лоб. – В эти дни мигрень тебя совсем измучила, – произнес отец Веры и, жестом подозвав дочь к себе, тоже обнял ее и поцеловал, – такая печальная стала. Ну, дорогая, иди. Надеюсь, к празднованию тебе станет лучше. Вера выбралась из чужих объятий и благодарственно склонилась, и в эту же секунду – сбежала из гостиной к себе, практически бегом поднимаясь по лестнице и перешагивая через ступени, думала о каком-то совершенно незнакомом ей человеке («Должно быть, Сашенька – ее сын!», – пронеслось в голове у Веры), представляя, что ее может связать с ним, влетела в комнату, тут же закрывшись, и упала перед кроватью на колени. Она всегда, с самых ранних лет обращалась к Богу, когда ситуация казалась ей почти безвыходной или, наоборот, вдруг появлялись проблески надежды. Сначала – лишь заученными молитвами, и порой Вера вовсе не понимала, что читает, потому в сознательном возрасте молитвы вдруг показались ей слишком мелкими, слишком неискренними. И она начала говорить от сердца, что думала. Поначалу было сложно, предложения никак не хотели складываться, но, глядя на лики Христа или Богоматери, Вера продолжала упорно говорить, и говорила, говорила, говорила, и совсем скоро именно такая вот искренняя речь, как думалось, стала основным ее средством ведения диалога с Богом. Ей уже даже не требовалось икон. Вот и сейчас, стоя на коленях, не имея рядом никаких святых атрибутов, Вера говорила. – Господи, пожалуйста, пусть Сашенька, – почему-то именно эта форма имени, впервые услышанная, казалась ей самой приемлемой, не хотелось ничего серьезного и официального, полного. Хотелось ласкового, нежного, домашнего «Сашенька» и никак иначе, только лишь «Сашенька», – пусть Сашенька приедет сегодня, пожалуйста, пусть ничего не случится, и дороги будут чисты, и небо ясно, и пусть все будет хорошо… Пожалуйста, Господи, пусть все будет хорошо! Вера еще долго что-то шептала, носом уткнувшись в ладони, спина и колени ужасно ныли – от прямости и твердости – и снова ничего не понимала, все ее слова смешались, и она вновь что-то говорила о своей вечной любви, единственной любви, и просила Бога простить ее за то, что верит и в него, и в гадания, и плакала, и не замечала собственных слез. Скоро она перестала и шептать, глаза ее высохли, и Вера лишь беззвучно шевелила губами, вновь и вновь произнося имя Господа, пока в ней вовсе не осталось сил и она не упала, лицо спрятав в сладки одеяла и замерев так еще на долгое время. Наконец, он открыла глаза и обратила взгляд к окну. Уже было темно. Падавший раньше хлопьями снег прекратился. Вера подняла уставшие глаза в небо и улыбнулась. Она все поняла. Ее услышали. Вдруг в комнату постучали, дверь приоткрылась и вошла мать Веры. То была высокая и красивая женщина, которая, должно быть, была бы еще прекраснее, если бы не быт и не дети, и не потрясения революции, и еще черт знает что – мало ли ложится на женские плечи и ложилось во все времена? – Спускайся, Верочка, вниз. Уже совсем все готово к празднованию. – Она подошла ближе к дочери и, взяв ее лицо в свои ладони, взволнованно произнесла. – Ты плакала? Что случилось? Ведь все, кажется, было хорошо, и, посмотри, сколько хороших и добрых людей собралось в нашем доме! Скоро ли такое будет вновь? И будет ли вообще? Столько всего происходит в стране, Боже… Быть может, это наш последний Новый год, который мы встречаем все вместе. – Вдруг женщина замолчала и грустно улыбнулась. – Прости. Конечно, это совсем не то, что тебе хочется слышать сейчас. Так почему ты сейчас грустишь? – Я уже больше не грущу. – Вера прижалась к матери. – Мама, скажи, пожалуйста, ты веришь, что если очень-очень попросить Бога о чем-то, это исполнится? – Ну, конечно, да. Только если ты просишь о чем-то добром и просишь искренне. Ты молилась? – Да… Хотя сейчас уже не принято молиться, – Вера горестно усмехнулась. – Холодно. А что, уже все собрались? Так неловко! Я скоро спущусь, мама, иди. Передай, пожалуйста, остальным, что я очень извиняюсь, что заставляю себя ждать. Я совсем потеряла счет времени. – Хорошо, только, пожалуйста, поторопись. – И мать Веры вышла, и Вера слышала, как она горестно вздохнула и произнесла: «Боже, и Саши еще нет! Боже, боже, боже!», и от этого ее восклицания где-то глубоко внутри девушки что-то гулко ухнуло и опустилось. Она взглянула на часы. До Нового года оставалось еще три часа. «Нет-нет, нельзя отчаиваться, нельзя, – торопливо подумала Вера и встряхнула головой, – еще столько времени! Все может решиться в последние минуточки!» Вера улыбнулась и бросилась к своему платью, совсем не праздничным, сереньким, потому что все праздничные уже были распроданы, и вдруг девушке подумалось, что, должно быть, это будет кошмарно – встретиться с любовью всей своей жизни в этом. Но делать было нечего. Вера спустилась вниз и тут же слилась с остальными. Впервые она так много улыбалась и разговаривала, и ей совсем не хотелось думать о времени – страшно, неумолимо было страшно. Вера кружилась с маленьким Петей и шутила с дядей, и даже пела, и за всем этим она не заметила, как стрелка часов уже приближалась к двенадцати. – Уже пять минут осталось! – Вдруг раздался голос Пети, и все замерли, и Вера тоже. Она увидела расстроенное лицо Ольги Павловны и ощутила невероятную тоску – все ее мечты утекали сквозь пальцы. Оставалось несколько минут до Нового года. Вдруг хлопнула дверь и в зал вошла молодая женщина. Взгляд Веры остановился прямо в чужих глазах. – Сашенька, Боже! – Радостно воскликнула Ольга Павловна, вмиг оказавшись рядом с нею. – Господи, успела! Успела! Словно сквозь сон Вера услышала собственный сдавленный крик и выбежала из зала. «Бог покинул Россию, Бог покинул всех нас, Бог покинул меня», – шептала она, выбегая на улицу, слезы струились по ее лицу, и Вера чувствовала себя абсолютно несчастной, такой несчастной, как никогда раньше. Она чувствовала, будто все беды мира вдруг обрушились на ее плечи. Она упала в снег и не прекращала плакать. «Вот бы заболеть и умереть, заболеть и умереть, ничего больше не хочу, ничего», – снег прилипал к платью Веры, и она вся дрожала, и уже совсем ничего не чувствовала, и на секунду ей начало казаться, что наконец-то Бог услышал ее, услышал ее греховные мысли и решил наказать, и это приходит смерть. Но вдруг, среди всего этого холода, она почувствовала, как чья-то горячая рука легла на ее плечо и тут же – резко потянула ее вверх, так неожиданно, что Вера совсем ничего не поняла и тут же оказалась укутана во что-то сухое и теплое. – Ну, дорогая, что же Вы? Так всех напугали! Не решили же Вы, в самом деле, всем в подарок устроить собственную смерть? – Чьи-то руки прижимали ее к своему телу, чей-то незнакомый женский голос звучал над ее ухом. Вера подняла взгляд. Точно. Сашенька. Человек, о чьем приезде она молилась. Человек, в котором она видела любовь всей жизни. Глупая, какая же она глупая! Даже подумать не могла о том, что Сашенька может быть женщиной. – Ну, чего Вы молчите, моя хорошая? Хотите, не пойдем к остальным? Вы меня так удивили своей реакцией на мое появление, что, правда, не могу, совершенно не могу Вас теперь оставить одну! – Да, пожалуй, пожалуйста, не к ним… Господи, мне так стыдно! И стыдно перед Вами, Боже! Я отнимаю у Вас время с семьей. – Вера снова плакала. – Ну, что же, с семьей я еще успею побыть, – женщина улыбнулась, – а вот утешить Вас – когда я еще смогу? Вы такая красивая и в Вас такая драма, такая драма! Куда Вы хотите, чтобы я Вас проводила? – В мою комнату, полагаю. – Вера всхлипнула. – Боже, как же холодно. Сашенька вновь улыбнулась, крепче прижав девушку к себе и не выпускала ее из своих объятий, пока они наконец не оказались в комнате. Сашенька зажгла весь свет в комнате, и теперь Вера могла рассмотреть ее лицо. Она была смуглая, со слегка раскосыми зелеными глазами и широкими бровями. Казалось, совсем не красавица, но что-то особенное было в ее лице – должно быть, те уверенные выдержка и сила, что читались в нем. Есть такие лица, сквозь которые сразу видно весь дух человеческий. – Раздевайтесь скорее! – Приказала вдруг Сашенька и, отвечая удивленному взгляду Веры, уже мягче добавила. – Вы заболеете. Ради Бога, поторопитесь, и рассказывайте мне, что заставило Вас сбежать от всех и броситься в снег, едва я вошла в зал. Вера смутилась, но все же последовала чужим указаниям и стянула с себя уже почти оледеневшее платье, тут же накинув домашний халат, что лежал на кровати рядом с нею. Она все еще не отводила взгляда от женщины, суетившейся в ее комнате, и никак не могла понять, почему это все происходит с ней. Но, наконец, все же решила говорить. – Я собиралась замуж за Вас, Боже, Александра, простите, такой скандал. – Вера смущенно опустила взгляд и закрыла лицо руками. – Неужели? А как же Вас зовут, моя дорогая невеста? И почему Вы выбрали себе в «женихи» меня? Голос ее звучал смешливо, но ласково, и Вера чувствовала, что в эта женщина не посчитает ее глупой, и ей можно рассказать все-все, и Вера рассказала, без утайки, рассказала обо всем – и как побоялась спрашивать, что же это все-таки за Сашенька, и как стояла на коленях и молилась, и как ждала, ох, как она ждала! И как малодушно думала о смерти, и как теперь раскаивается об этом. И все – опять – со слезами. – Так что же, Вы просили у Бога вечной любви? – Произнесла наконец Александра (теперь Вера не могла думать о ней, как о «Сашеньке» – слишком смущалась), слегла склонив голову набок. – Думаете, не выпросили? – А как же, если я так никого и не встретила? – Совершенно отчаянно произнесла Вера, взглянув прямо в зеленые глаза. – Вы, Верочка – у Вас такое красивое имя! – должны верить – Вам по статусу положено. Если Вы верите в Бога, должны ведь и верить, что он услышал Вас и сделал все, чтобы свести вас с необходимым человеком. – Александра улыбнулась. Вдруг она поднялась и подошла к двери. На секунду она замолчала, ища ответного взгляда на свой и, наконец, встретив его, продолжила. – Вам нужно лишь правильно понять… знаки. Простите, вынуждена Вас покинуть. Должно быть, все внизу волнуются, и мама так ждала меня! Поймите правильно… – Да-да, конечно… Александра, подождите! – Воскликнула Вера и, вскочив с кровати, подскочила к женщине. – Спасибо Вам, спасибо большое… Спасибо, что Выслушали, я бы, наверное, никому бы не смогла рассказать, если бы не Вам. – Поедемте завтра вместе гулять? – Александра взяла руку Веры в свои и крепко сжала ее. – На улице так снежно! Вы отвлечетесь! Пожалуйста, соглашайтесь. Вы задохнетесь в этих четырех стенах и, не хочу казаться высокомерной, но лучшей компании, чем моя, Вы не найдете. Вера рассмеялась. Благодарность и нежность по отношению к этой почти незнакомой женщине растекалась в ней. – Да, конечно, да. Как я теперь могу Вам отказать? – Хорошо. Тогда, спуститесь вниз позже? – О, нет, думаю, нет. Я побуду одна и… Мне нужно многое обдумать. – Как пожелаете. – Женщина поднесла ее холодную руку к своим губам и легонько коснулась ее. – Доброй Вам ночи, Верочка. Александра вышла. Вера осталась одна. Она вдруг поняла, как стоит на пороге чего-то совершенно нового и незнакомого. На душе стало легко и спокойно. Вера больше не чувствовала себя обманутой.