Новогоднее чудо

Все началось с того, что он банально облил Диппера пивом. Вообще-то, Билл заглядывался на него уже больше года. Тяжело было не заглядываться — Диппер был до отвратительного хорошенький и, будто Биллу не хватило бы первого пункта, буквально за пару месяцев выбил себе звание лучшего студента на потоке. Для Билла это стало ударом ниже пояса: больше, чем на смазливые мордашки, он вёлся только на мордашки с проблеском интеллекта в глазах, так что Дипперу Пайнсу суждено было стать поражением его хлипкой выдержки и любого из великого множества невразумительных принципов. Однажды они столкнулись в коридоре. Билл конкретно затупил, завидев в толпе знакомые кудряшки, а Диппер так увлечённо набирал что-то на телефоне, что и не думал смотреть перед собой. Лобовое столкновение едва не довело Билла до сердечного приступа; ему, впрочем, хватило ловкости поддержать и самого Пайнса, и учебники, которые тот тащил под мышкой. Диппер уставился на него своими огромными темными-тёмными глазами и моментально залился краской. Порозовели даже мочки ушей (от этого зрелища Билл влюбился в него ещё сильнее). Билл, кажется, пытался выдать что-то вроде скучнейшего «приветменязовутбилл», но горло предательски издало предсмертный всхрип, после чего отказалось подчиняться вовсе. Прошла пара секунд мучений, и Диппер, не то извинившись, не то послав его к черту — Билл всё ещё паниковал, а потому не расслышал, — скрылся из виду. Это воспоминание Билл лелеял и бережно хранил под сердцем вот уже третий месяц с постоянством, неведомым ему прежде. На совместных парах он тоскливо вздыхал, заглядывался на кудрявую макушку, маячащую на передних рядах, и продумывал сложнейшие многоступенчатые подкаты. Его планы были безупречны — в каждом из них он рассыпался искрометными шутками, выглядел на миллион баксов и был ослепителен, и Диппер, не в силах устоять перед всепоглощающим обаянием, непременно падал к нему в руки/выпрыгивал из штанов/лепетал что-то в духе «ты такой потрясный и офигительный, разумеется, я хочу выпить с тобой кофе!». Фантазируя об этом, Билл таял и млел — но его мечты до сих пор оставались простыми мечтами. Диппер был все так же далёк и недоступен. Он забавно хмурил брови, листая конспекты, грыз карандаши, ерошил волосы, шептался с редкими соседями (хотя чаще сидел совсем один) — и, кажется, понятия не имел, что его однокурсник безнадёжно, по уши в него влюблён. Билл будто узнавал себя заново, открывал в себе новое, чего не замечал прежде — оказывается, даже ему не чужда была робость, когда речь заходила о делах сердечных. Он мнил себя самоуверенным сукиным сыном, которому любое море по колено — но если их с Диппером взгляды вдруг пересекались, он, отчаянно нервничая и роняя всё из рук, делал вид, будто что угодно, абсолютно что угодно вокруг, от мухи на стене до преподавательских залысин, интересует его больше тонких пальцев в пятнах чернил, красивого изгиба губ и тёмных завитков волос, небрежно падающих на лоб. Когда взгляд невольно тянуло обратно, он замирал — трогательный румянец заливал щеки Диппера, уши и даже шею. Пайнс нервно кусал губы, то и дело оглядывался на него и выглядел так, что Билл не понимал, почему целый мир не смотрит на него, затаив дыхание. Ещё Билл выяснил, что он нерешителен и труслив — чертовски боится отказа, но сильнее боится разочарования. В том, что Диппер может оказаться не таким, каким ему представлялось. Что в реальности он может быть глуп, может быть слишком прост или скучен. Быть может, он уже влюблён в кого-то другого. Вполне вероятно, парни в принципе не интересуют его, даже если речь идёт о ком-то столь же блистательном, сколь блистательным раньше мнил себя Билл. Раньше — потому что, как оказалось, неуверенность в себе лишь раздувалась в нем с каждой громкой выходкой, каждой самодовольной шуткой. Билл всё пытался представить, чем бы он мог понравиться такому, как Диппер. Если судить объективно — что в нем было хорошего? Ростом мог бы быть и повыше, чувством юмора — здоровее, а результатам последнего психологического тестирования следовало бы выглядеть более обнадеживающими. Билл метался от подработки к подработке, не задерживаясь ни на одном месте, торчал по уши в долгах, по причине катастрофической неусидчивости не блистал в учебе, одевался, как черт, готовил дерьмово, любил горланить песни в караоке таким отвратительным голосом, что его внесли в чёрный список уже восемнадцати баров возле студгородка, ни одного из приятелей, таскающихся за ним следом, не мог назвать настоящим другом, с подросткового возраста жил один, потому как давно и безнадёжно расплевался со всей роднёй… Диппер, понятия о том не имея (едва ли он, вечно погруженный в собственные мысли и не замечающий ни черта дальше собственного носа, знал хотя бы его имя), заставлял его узнавать о себе вещи, которые совершенно ему не нравились. Сам Диппер, что примечательно, нравиться от этого меньше не начинал. Наверное, вдобавок ко всему, Биллу не чужда была склонность к самоистязанию. Собственно, эта мысль и стала последней в смехотворно маленьком одноразовом стаканчике его терпения; на организованной кем-то вечеринке в честь Нового года, куда Билл даже не хотел идти, но пришёл, чтобы не погрязать в унынии в опустевшем на праздники общежитии, он дал себе обещание: всё изменится в новом году. Новый Билл перестанет жевать сопли, расправит гордые плечи и унесёт на них Диппера прямиком в живописный закат. И больше никакой дрочки под одеялом на его страничку в фейсбуке, никаких приятелей, якобы незаметно закатывающих глаза, когда Билл в очередной раз прогуливает пару, чтобы посетить даже не своё занятие, потому что его посещает Пайнс, никакого самобичевания и никакой ноющей боли под сердцем! С двенадцатым ударом часов Билл станет тем самым парнем, в которого совершенство вроде Диппера Пайнса втрескается без памяти. Он выберет самый впечатляющий подкат из своего списка и не оставит Дипперу шансов. За пару минут до боя курантов эти мысли сладко кружили голову. А потом Билл споткнулся в толпе об кого-то мелкого и щуплого и расплескал всё своё пиво. Он уже набрал воздух в легкие, чтобы выдать сокрушительную тираду о неуклюжих кривожопах, которые лезут нормальным людям под ноги и непонятно как ложку до рта доносят без проблем, когда вдруг понял, с кем его столкнула случайность. На мятой футболке, перетекая на джинсы, расплывалось мокрое пятно. Горло уже знакомо отнялось; Билл начал продумывать текст своей эпитафии. — Б-билл? Ты правда пришёл? А Мейбл сказала, что ты не ответил на приглашение, — ошеломлённо заявил Диппер и — страшное дело! — вдруг без объявления войны просиял робкой, какой-то боязливой улыбкой. Билл споткнулся о мысленный подсчёт людей, которые согласятся прийти на его похороны хотя бы ради бесплатных закусок. Спустя короткую борьбу с собственным речевым аппаратом ему всё-таки удалось выдавить хриплое: — Так это вечеринка твоей сестры? — Да брось. Чтобы это понять, гением быть не нужно, — фыркнул Диппер, явно смелея. Улыбка шла ему невероятно — Билл, даже хоронящий себя в ближайших же планах, не мог отвести глаз. — Ты хоть раз в своей жизни видел такое количество блёсток в одном месте? Это же типичная Мейбл. Ты уже был на одной из её прошлых вечеринок в честь начала семестра. Он вдруг осекся. При виде того, как порозовели мочки его ушей, Билл испытал настолько сильный приступ нежности, что едва удержался на подкосившихся коленках. Вечеринку Мейбл Пайнс он помнил смутно: он пришёл, надеясь встретить там Диппера, но первый же дикий коктейль обеспечил ему богатую гамму эмоций и пищевое отравление, а потому судьбоносная встреча не произошла. — Я забыл представиться, — выдохнул Диппер и протянул ему раскрытую ладонь. — Мы ведь и не знакомы толком. Меня зовут Диппер Пайнс, хотя тебе это, судя по всему, уже известно. Мы посещаем вместе некоторые предметы. Наверное, ты меня никогда особо не замечал… Но, в любом случае, мне приятно с тобой познакомиться! Между прочим, ты должен мне новую футболку. — Я бы одолжил свою, — машинально ляпнул Билл, — но боюсь ослепить тебя божественным сиянием моего атлетично сложенного торса. От пристального взгляда этих темнющих глаз за Диппера захотелось умереть и воскреснуть тысячу раз подряд. Никогда не страдавший астмой, здесь и сейчас Билл ощущал острую потребность в ингаляторе. — Тогда лучше не надо, — очень серьёзно, будто и не заметив шутку, кивнул Диппер. — Я действительно рад, что ты пришёл. Ничего, что я тебя отвлекаю? До полуночи всего пара минут, так что если тебе вдруг нужно идти к кому-то, я… Билл покрепче перехватил свой пустой стакан. — Предпочту остаться рядом с победителем конкурса мокрых футболок, — сердечно заверил он. — Победа была заслуженной и справедливой — в основном благодаря тому, что ты являлся единственным участником, но всё равно прими мои искренние поздравления! Продолжай держать себя в отличной форме, и на конкурсе в следующем году можешь рассчитывать на посильную поддержку меня и моего пива. Румянец схлынул с лица Диппера так же легко, как и вспыхнул. В беглых мазках света диско-шара под потолком выражение его лица потерялось бы, если бы Билл не смотрел во все глаза. Если бы не думал, как эти блики похожи на снежные хлопья, как хорошо было бы сцеловывать настоящие снежинки с его губ, гладить растрёпанные волосы, любоваться, как волнительно подрагивают длинные ресницы… — Надеюсь, мне полагается медаль? — Почетная грамота, — кивнул Билл. — Осталось только заверить у декана. Неуверенная улыбка Диппера была праздничнее любого диско-шара, наряднее любого в этой комнате, светлее самого солнца. Смерив его скептическим взглядом, Диппер рассмеялся. Почему-то Билл почувствовал себя так, будто с сердца у него упал камень весом с целый Нью-Йорк. — Приятно быть победителем, — фыркнул Пайнс. — Если честно, прямо сейчас мне идут впрок все хорошие знаки. Я загадал кое-что крайне важное на Новый год и очень надеюсь, что мне повезёт. — Только если ты был хорошим мальчиком в этом году, — машинально ухмыльнулся Билл. — Впрочем, о чем это я? Разумеется, ты был лучше всех! Бьюсь об заклад, твоё желание у Санты первое в очереди на исполнение. Диппер выглядел так, будто от его слов ненадолго разучился дышать. Когда вокруг зашумела, забурлила толпа, он невольно сделал шаг назад и ухватился Биллу за локоть. Началось, да? Ну, точно. Билл оглянулся. Кто-то сбоку от него громко крикнул: «Один!». — Серьёзно, Пайнс, — Билл тоже шагнул к Дипперу, теперь оказываясь совсем близко. Ощущение было такое, что недавние мысленные похороны зарыли в землю последнюю рабочую клетку его мозга. Да и язык, как обычно, работал быстрее здравого смысла. — Если бы я подменял Санту, я бы в бараний рог извернулся, расшибся бы, но исполнил бы любое твоё желание. Что угодно, о чем бы ты ни попросил. «Три» и «четыре» вокруг прокричали на разные голоса. Билл дал себе слово — когда счёт дойдёт до двенадцати, он признается. Скажет всё прямо в лицо — без вариантов, потому что ему в жизни не предоставится момент лучше. Потому что ни один момент не может быть лучше этого. Ни при каких обстоятельствах. Пять. Шесть. Билл не заслуживал новогоднего чуда, но оно стояло прямо перед ним, держало его за руку, пялилось удивительными глазами и всё, от макушки до пяток, было таким, что зацеловывать его хотелось до потери чувств. — И я замечал тебя, — быстро добавил Билл. — С первого дня, как встретил. Знаешь, я, может быть, и придурок, но я не слепой. Вернее было бы спросить, замечал ли я после этого хоть что-нибудь или кого угодно, кроме тебя. Празднующие нестройным хором продолжали отсчитывать секунды до полуночи. Билл ждал двенадцати, но Диппер посмотрел ему в глаза и, неловко взяв его лицо в ладони, прижавшись к нему всем телом, мокрой футболкой, с судорожной порывистостью вцепившись ему в плечи, поцеловал его уже на восьми.