Отдай диван

Давно исцарапан. Обнаруженный под линолеумом старый паркет. А некоторые доски нужно менять целыми блоками. Чтобы не скрипел на весь дом. Но это настолько ерундовая ерунда, что ею никто и не заморачивается. Надо так надо. Доберёмся — сделаем. Когда-нибудь. Обои же отодрали, а значит, уже на середине пути. На середине пути к его величеству страшному ремонту в поёбанной всеми клопами, крысами этого дома и предыдущей сумасшедшей владелицей квартире. Охуенно он выбрал, конечно. Предпочтя расположение и вид из окна нормальной отделке стен. Вид на скоростную трассу он предпочёл. Гениальный такой иногда, что слов нет. Вкатывает ему курить на подоконнике и наблюдать за тем, как машины носятся туда-сюда. Наблюдать за огнями, слышать шум и вдыхать всю эту дрянь. Со школы ему нравится, видите ли. Только тут уже не залезешь на крышу. Только тут уже соседская пенсионерка ментов вызовет, если он только чихнёт подозрительно громко, не то что потянется к лестнице. Хотя знаю, что тянется. Лазает, когда эта старая перечница отбывает в поликлинику или на дачу. Лазает втихомолку и торчит наверху, паля подъездную дверь, чтобы не проморгать вредную бабку. Владик, полных двадцать пять годиков. Владик, который в чём-то совсем не меняется, и я одинаково и ненавижу это в нём, и люблю до одури. Владик, которого мне иногда очень хочется подписать, а лучше пришить, чтобы уж точно насовсем. И плевать, что тогда мы, скорее всего, и сдохнем оба от заражения крови. Зато в один день. Романтика… всё как положено. Романтика, а не весь этот пошлый быт, который, как ни странно, совсем не напрягает. Потому что обязаловки нет. Потому что никто не станет траурно вздыхать над твоим дошираком и скорбно обещать смерть к сорока от язвы желудка. Да и просто потому что. Отодрали обои, думаем, что делать с досками… Повыкидывали хлам из шкафов и саму довоенную стенку с антресолью тоже. И я едва отвоевал у увлёкшегося Влада диван, который он всё порывался разобрать и вытащить на помойку. Едва отвоевал, но всё равно напрягаюсь, когда захожу в квартиру и слышу какие-то подозрительные звуки. Мало ли отковыривает там беззащитный подлокотник, пока я не вижу. Отковыряет же, а ты, Кирюша, потом спи на полу, надеясь на то, что не продует и спина не отвалится к утру. Отковыряет или… Или, блять, уже отковырял! Понимаю это, ещё не успев размотать шарф и замерев на пороге. Понимаю по куску обивки, оставшемуся валяться посреди коридора, и медленно выдыхаю через ноздри. Вот же скотина страшная! Хоть связывай, а! — Ты где? — кричу вглубь квартиры, несмотря на то что прекрасно знаю, что даже при всём желании этому лосю тут и спрятаться негде. — Иди сюда, я буду убивать тебя! Осторожно опускаю на пол свой пакет, рядом же бросаю почти пустой рюкзак и, разувшись, прохожу в единственную комнату. Прохожу и лицезрею ебучую пустоту и Влада, который очень собой доволен и вертится на месте, не зная, на что же теперь сесть. — За что? И, надо же, спрашивает ещё с таким удивлением в голосе, будто и не подозревает. И гуляющее по почти пустому помещению эхо ему тоже так, ни о чём не напоминает. — За то, что у тебя шило в жопе! — буквально взрываюсь, переходя на крик, и он тут же тушуется, отступая к окну. — Я же просил! Просил подождать! Последнее уже спокойнее, потому что, блять, раз он умудрился выволочь в одиночку эту дуру, то, значит, разломал на части. Значит, ори не ори, а назад эта неудобная хренотень не заползёт и в кучу не соберётся. — Да бесил он меня… Даже не оправдывается всерьёз. Так только, отмахивается от меня и поправляет завернувшийся рукав футболки. — Закажу другой. А, ну конечно, мы же теперь крутые и взрослые! С приятно греющей душу зарплаткой и клиентской базой, которая и несёт эту самую зарплатку в потеющих пухлых лапках! Мы же теперь с папочкиной помощью открыли свой зал и теперь только и делаем, что светим зубами, пока помогаем качать задницу очередной пафосной блондинке, которая незамедлительно попадает в его личный фан-клуб. Мы можем себе позволить! Только башкой, нахуй, надо думать, а не одними «могу»! И это, наверное, то самое, что не изменилось со школы. Жнецов всегда Жнецов. Попадёт в дом престарелых, так и там будет светить ярче всех. И пофиг, что лысиной. Можно подумать, её там кто-нибудь заметит. Жнецов есть Жнецов… Диван его стал накалять. Ну клёво, чё. На полу тоже спать можно. Да и на земле тоже. — Тридцать первое декабря, козёл ты стриженый! — напоминаю, едва ли не в лицо ему тыча своим телефоном, и никак не могу перестать размахивать руками. — Кого ты сегодня закажешь?! — Тебя, если орать не перестанешь, — обещает, а сам едва держится, чтобы не улыбнуться. Смешно ему, видите ли. — Да не могу я не орать! Верчусь посреди комнаты, киваю на место, где раньше стояла стенка, а после — в другую сторону, которую не так давно покинул древний разваливающийся секретер. Да, старый. Да, стрёмный. Но сидеть-то за ним можно было! — Ты всё разворотил! Я не хочу спать на голых досках! — Спи на мне, — предлагает со своей возможной невозмутимостью, и я не придумываю ничего лучше, чем начать сдирать шарф с уже взмокшей шеи. — Очень смешно. — Очень, — подтверждает с кивком и такой весь заботливый подходит, чтобы расстегнуть мой ворот. — Ну серьёзно, ну… ну нахера? — Поднимаю на него глаза и вмиг кажусь себе каким-то маленьким и тупым. И истеричным в довесок. — Ну почему сейчас? — Не ной. — Щёлкает меня по носу и, осмотревшись и не найдя взглядом ничего примечательного, подозрительно спрашивает, нарочито серьёзно сведя брови: — Забрал? — Забрал, — подтверждаю ему в тон и не могу не фыркнуть. Можно подумать, речь идёт о героине, а не о наструганной вперемешку с овощами колбасе. — И пять килограммов оливье, и пиздюлей специально для тебя от Снеги. Встречался с сестрой для того, чтобы передать ей всякое от нас обоих. И подарки, и просто так, по мелочи. Могли бы встретиться где-нибудь втроём, да только дотянули до последнего момента и пришлось тащиться к ним домой, и куда-куда, а в квартиру брата моего бывшего Влад отказался ехать сразу и наотрез. Просто нет, и всё тут. И мне ни единой секунды не хотелось настаивать. Всё ещё очень стрёмная тема. И всегда ею будет, наверное. — А пиздюли за что? — интересуется, успев полностью расстегнуть моё пальто и даже попытаться вытянуть ремень из шлёвок джинсов. Шлёпаю его по пальцам и отхожу на безопасное расстояние. Знаю я его, только зазеваешься — и привет. Уже не зеваешь, а давишься. — За то, что засунул мобильник в жопу и не перезвонил ей, пока они ещё были в Питере, — напоминаю, и Жнецов разом становится и мрачнее, и будто взрослее на пару лет, и потому договариваю, борясь с желанием втянуть голову в плечи: — А теперь всё — вне зоны и за городом. — Мне как-то стрёмно звонить твоей сестре, когда она рядом с мужем и его родственниками, — поясняет, а я даже не говорю о том, что они вообще-то только вдвоём были. К «его родственникам» я и сам предпочитаю не соваться. Замороженно поулыбался на свадьбе, то и дело уговаривая себя не прятаться за мамой, и хватит. Хватит близких встреч и вынужденного общения. Но Владу говорить об этом, наверное, не стоит. Не стоит его напрягать тем, что меня напрягает. Пусть думает, что всем там давно похер, и вообще мир, любовь и пацифизм. — Они же не знают, что это ты звонишь, — возражаю, но так робко, что не остаётся и шанса на то, что согласится, а не отобьёт. — А, так это она со всеми разговаривает через «да ты попутал, чучело»? Тогда да, тогда всё нормально. — Всё реально нормально. Теперь уже сам подхожу к нему, ощущая, как спина начинает мокнуть, и невольно тянусь вперёд, чтобы смахнуть прилипшую к его футболке нитку. Длинную такую, в цвет диванной обивки. — Никто тебя не ненавидит, — подразумеваю под этим и всех новых родственников Снеги, и никого конкретно. Подразумеваю и даже думаю попытаться завести этот разговор в сто пятый раз, но… — Ты так говоришь, как будто мне не похуй. Но не сейчас так не сейчас. Что же, я не понял, что ли? — А что с доставкой? — перевожу тему на самую нейтральную из всех возможных и по его реакции понимаю, что нихуя. Нейтральной она была две секунды спустя. Втягивает голову в плечи, округляет глаза и становится максимально виноватым. — Так, посмотри мне в глаза и скажи, что ты не… — Я забыл, — подтверждает тоненьким, почти мультяшным голоском, и я, не сдержавшись, с чувством шлёпаю себя по лбу. — То есть, блять, диван ты выкинул, жратву ты не заказал… — начинаю перечислять, но оказываюсь прерван коротким, больше похожим на чмок, поцелуем. Понятно, понятно с ним всё. Вот так и верь, что тебя тут ценят и любят. Чуть что — и сразу лезут целоваться; чуть что — и на тебе укус за губу, чтобы не бу-бу-бу слишком много. Чтобы забылся и заткнулся. — А ещё забыл, что ты, заинька, очень хотел ёлочку и костюм с ушками. Такой виноватый, что сил нет. Сил нет, как хочется чем-нибудь стукнуть! — Можно ты меня выпорешь за это? — предлагает весьма игриво, но отвечаю почти на полном серьёзе: — Я тебя задушу. Отвечаю на полном серьёзе и даже потрясаю тем, чем угрожаю, в воздухе, наплевав на то, что собираю краем всю растасканную из-под дивана пылищу. — Прямо сейчас и вот этим ебучим шарфом! — Да ладно тебе. Ну забыл и забыл, — разводит руками весь такой невозмутимый и улыбающийся, что хочется огреть с двойной силой. — Пойдём куда-нибудь завалимся, да и всё. Будут тебе и ёлка, и шары, и жратва, и телевизор, — предлагает такой весь простой, как старый рубль, и реально не понимает. Не понимает, почему я ему весь декабрь ебал мозги. — Нет, — мотаю головой так энергично, что короткая, начавшая отрастать чёлка по лбу лупит, а внутри черепа явно что-то оторвалось и кружится. — Я не хочу «завалимся». Я хочу с тобой. Я хочу только с тобой. Хочу вдвоём, и всё тут. Пусть даже в халупе, на скрипящем полу и с бич-пакетом. Главное, чтобы был ты. Только я, наверное, распадусь на какое-нибудь малопривлекательное вещество, если выдам всё это вслух. И Влад будто нарочно делает вид, что не понимает. Отшучивается. — Ну так и быть, я тоже пойду вместе с тобой и… — Жнецов… — обрываю его, цедя фамилию сквозь стиснутые зубы, и гляжу соответствующе. Мрачно и исподлобья. Пусть только попробует и дальше косить под дурачка. Подерёмся. Точнее, я буду его бить, а он, как обычно, немного потерпит. Нарочито медленно выдыхает и, скрестив руки поперёк груди, переспрашивает: — Чего тебе, Самохин? Переспрашивает так, будто бы сразу же сдался, и я, устыдившись на миг, отмахиваюсь: — Ничего. Отмахиваюсь, прохожу по комнате и останавливаюсь около окна, не зная, куда себя запихать и как объяснить, чтобы вышло нормально. — Просто… Ну почему если тебе ебануло, то всё, это локальная катастрофа? Почему здесь и сейчас?.. Развожу руками, пытаясь таким образом объять масштаб катастрофы, но Влад настолько упрямый, что ни за что не признает, что это была хуёвая идея. Избавляться от единственного спального места перед главными выходными года. И нет, опять же, это не трагедия — пол и пол, хер с ним, но почему нельзя было просто подумать дольше чем две секунды? — Потому что я хочу здесь и сейчас. А, ну да. О каком «подумать» вообще речь? Он хочет — и все остальные аргументы просто меркнут. — Раздевайся, моя совесть, и заказывай жратву, а я, так и быть, приволоку тебе какую-нибудь ободранную ёлку. И надувной матрас, может быть. Но это не точно. Иногда хочется пожёстче, знаешь ли. Замираю с раскрытым ртом, понимая, что, собственно, одна фраза расставила всё по своим углам. Замираю и только глупо моргаю, осознавая, что взвился из-за идиотской мелочи. В самом деле, было и страшнее. В самом деле, ни за что это не признаю и потому, отмерев, тут же начинаю махать на него руками, подталкивая к коридору: — Вали уже! — Переодеться-то можно? Только сейчас замечаю, насколько он умудрился извозиться в побелке и пыли, пока колупал этот злосчастный диван, а заодно и тёмные пятна на коленях. Он тут раком лазил, надо же, а я всё пропустил. — Или ты надеешься, что коммуна бомжей примет меня в свою общину и мы сможем отметить с ними? — Дверь там, — указываю пальцем в хорошо известном ему направлении и педантично сверяюсь с телефоном, прежде чем напомнить о времени. — На часах — семь. — Вот так женишься, а она выставит тебя из собственного дома в канун праздника… Замахиваюсь схваченной с пола подушкой, и Владик, великовозрастной, весящий килограммов на пятнадцать больше, чем я, Владик, изображает испуг и, размахивая руками, сваливает в коридор, подхватив свои валяющиеся поверх коробки «уличные» шмотки. Правда, домашние от них отличаются только числом не отстирываемых пятен и дырок на штанинах. Медленно выдыхаю и, дождавшись, пока хлопнет входной дверью, тащусь следом, чтобы вытащить из пакета Снежкину передачку, которая снизошла до нас, криворуких, и настрогала Жнецову три килограмма оливье, и раздеться. Всё-таки как ни крути, а если я пальто брошу так же, как он свою куртку, то пиздец шерсти, а не «встряхнул, натянул — и покатит». Потираю шею, как если бы та затекла, обхожу весь оставленный предприимчивым, но ненавидящим такие мелочи, как уборка, Владом бардак и, прежде чем уткнуться в бук в надежде на то, что какая-нибудь доставка ещё примет заказ, хватаюсь за веник. Пылесоса у нас тоже нет. Нахуя он нужен, говорил он. Нахуя он нужен? Давай лучше возьмём какой-нибудь бонсай, который сдохнет через две недели, всеми покинутый и забытый. — Хер бы я за тебя замуж вышел. Сам не понимаю, зачем бурчу это вслух, но становится полегче. — Был бы девчонкой — точно бы хер. *** Посреди комнаты — отмытые от пыли, старые стеклянные банки. Банки с закрученными в хер пойми что светодиодными гирляндами. Искусственная ёлка под самый потолок чуть поодаль, в центре пустой комнаты. Ёлка, на которую не одевшийся после душа Влад деловито развешивает шары, а я радуюсь, что сам купил шторы и, не дожидаясь царской милости, повесил их. Их, которых и не видно почти из-за сетки с огоньками, что он тоже припёр. У нас же всегда так. Либо всё, либо «малыш, я не знаю, как запихнуть эту хуйню в квартиру». У нас же всегда так… Я расставляю коробки по полу, притаскиваю кружки, потому что у нас нет ни понтовых стаканов под вискарь, ни даже бокалов. Хотя Снега вон всё грозится подарить. Перестать отмахиваться, что ли? Хочу тарелки. Хочу тарелки, корзину для белья и нормальный смеситель. Понимаю, что превращаюсь в порядочную жёнушку, и даже без какого-то там суеверного ужаса. Понимаю и, вместо того чтобы драть на себе волосы, заглядываю в экран мобильника и, убедившись, что до полуночи ещё полчаса, поднимаюсь на ноги. Не успеет этот долбоящер развесить все шарики без меня. Конечно, не успеет. Куда ему одному. Толкается плечами, и я закатываю глаза, стараясь не коситься вниз. Нет, ну серьёзно, что ему мешало хотя бы спортивки натянуть на задницу? Никто же не настаивает на фраке… Шары все красные, рельефные и без рисунков. Шары все лёгкие и разноразмерные. Матовые и блестящие. Стеклянные и пластиковые. Красивые… Замираю даже, залипая на гранёный переливающийся обод на одном из них, и неуклюже взмахиваю руками, едва не уронив хрупкую стекляшку, когда Влад со свойственной ему деликатностью просто нагибается и, обхватив меня поперёк бёдер, выпрямляется. И даже орать на него не хочется. И, если честно, не особо можется, когда разворачивается и держит для того, чтобы я смог нацепить этот самый шар под самую верхушку. — А звезда у нас есть? — спрашиваю довольно задумчиво, глядя на лишь только чудом не цепляющую потолок макушку, и пытаюсь припомнить, видел ли что-то подобное в притащенных коробках. — Или оставим как есть? — Была где-то. Поищи. Киваю, но так и не ставит на пол. Всё ещё держит. Всё ещё держит, и я невольно перевожу взгляд с пушистых веток на его лицо. Перевожу взгляд и липну. Липну, как маленький зелёный идиот, который нечаянно встретился взглядами с объектом своего обожания. Только у нас ничего не нечаянно. Ничего случайного. Только то, что должно быть. И шарики как-то отходят на второй план. Незаправленный оливье тоже. И самое клёвое во всём этом то, что я не один так думаю. Что могу прочитать отражение своих мыслей в чужом взгляде. И зубы сжимаются на нижней губе сами собой, несмотря на то что я не собирался ни с кем заигрывать. Моргнул, и всё — руки, сжавшиеся в замок чуть выше моих коленей, расслабляются, и я медленно соскальзываю вниз. Соскальзываю вниз, но не отхожу в сторону, остаюсь напротив. Просто потому, что зацепились, и всё — не разлипнуть. И шарики отходят на второй план, и обои, и диван. Не важно где — важно с кем. Всегда только это было важно. И в школе, под лестницей в курилке, и в общаге, и даже весь прошлый год. Важно только, кто смотрит на тебя. Смотрит, почти не моргая. Может, минуту, а может, и все сорок. Трудно понять. Как и то, когда именно я сделал ещё микроскопический шаг вперёд и кончиком носа коснулся его верхней губы. Вздрагивает оттого, что, видно, щекотно вышло, и тут же, не дав мне ни опомниться, ни очнуться, обхватывает за пояс и ловко меняет нас местами. Меняет местами и, напирая, теснит к стенке. Теснит, пока не ударюсь о неё лопатками. Теснит, пока не запрёт ладонями, упёршись в шероховатую стену с осыпающейся старой штукатуркой, и просто продолжает смотреть. Пристально и в упор. Он смотрит, а я, ожив, обнимаю. Обнимаю за шею, но беспокойные руки не остаются на месте. Руки гладят, ведут по его плечам, ощупывают выступающие мышцы, кончиками пальцев касаются ключиц, очерчивают контуры татуировки, спускаются к локтям и немедля скользят выше, к запястьям. Чтобы сжать их и потянуть вниз. Чтобы завести расслабившиеся ладони за свою спину и там скрестить их, чтобы и он меня обнял. Прижал к себе наконец, а не только сверлил дыры глазами. Зря он, что ли, голый? Стаскивает с меня футболку быстрее, чем успеваю охнуть, а разворачивает и того резвее. Разворачивает, стягивает штаны, насколько удастся за один рывок, и звонко шлёпает по оголившейся ягодице. Охаю, каждый раз растекаясь влюблённой по самые гланды лужицей, и уже не закусываю — уже грызу губы, ощущая, как ведёт ладонями по оголившейся пояснице, спускается ими ниже и, сдёрнув мои домашние уже до щиколоток, опускается на колени. Он такое любит. Любит быстро и сразу к делу. Любит кусать меня за задницу и дразнить языком. Любит вообще всё, что со мной делает, и именно это заставляет мою крышу медленно ехать. Нарочитая небрежность прикосновений, грубоватые щипки и то, что он не затыкается, даже когда отсасывает. Возбуждается от звука собственного голоса, нашёптывающего пошлости, и попробуй тут обвинить. Попробуй обвинить его в том, что если ему ебануло во время завтрака, то хер отобьёшься, пока не трахнет. Попробуй обвинить в том, что ему похер на то, насколько идеально я выгляжу и насколько охуительные на мне трусы. Ему вообще на всё похер, кроме того взгляда и настроений. Шлёпает ещё раз и, когда понятливо прогибаюсь в пояснице, сжимает мой зад сразу за обе половинки, мнёт их так, что даже немного больно, и разводит в стороны. Это он тоже любит. Максимальную открытость. Смотреть ему тоже нравится. Со всех ракурсов. Вот так начали с шариков — и здравствуйте, проскочило что-то. Вот так начали со стекляшек — и вот я уже прикрываю рот ладонью, помня про больную соседку за стенкой. Прикрываю рот, а он очень медленно, безумно, и будто даже насмешливо пробует меня языком. Пробует провести им от поясницы и до самого низа. По всей расселине между ягодицами и до всегда готового для него отверстия. Нажимает на него сначала пальцами, не проникая дразнит, массируя, а после возвращается кончиком языка. Возвращается и ведёт им снизу вверх, как если бы рисовал. Прямую напористую линию. И это очень, очень приятно. Затянутым ожиданием и самим прикосновением. Коротким и жалящим. Порой ему нравится делать меня мокрым медленно, без лишней спешки, но это, видно, не тот случай. Сейчас ему нужно иное. Сейчас ему нужно быстрее. Быстрее приласкать, завести на полную и трахнуть прямо у ёлочки. Чтобы празднично. Даже хихикаю невпопад от подобных мыслей, но тут же охаю и подаюсь назад, подставляясь под его язык. Подставляюсь, чтобы было удобнее и приятнее. Чтобы ближе. Чтобы мог подразнивать и пониже, гладя пальцами. Вылизывает, почти не проникая внутрь, больше подзадоривает, но хватает за руку, когда она пытается опуститься и сжать остающийся без его внимания член. Не даёт пройтись даже по головке и сам её трогает. Сам её гладит, кружа по самому верху, и не касается ствола, всё только для верхушки. Движения становятся напористыми, не такими выверенными, и кажется, что психует. А может, и не кажется, потому что прелюдия заканчивается, когда тащит меня назад, поднимается на ноги и буквально через два шага заходит со спины, берётся за мои плечи и давит на них, вынуждая опуститься сначала на колени, а после и на руки. Прямо около ёлки. Штаны так и не стягивает полностью, оставляет болтаться внизу, и, поставив на четвереньки, поглаживает по спине. Поглаживает, целует между лопатками, а после безо всяких переходов вставляет. Раз движение вперёд, два… И здравствуй, охуенно колючая искусственная ёлка, ветки которой едва не мажут по моему лицу. Только кому есть дело до такой ерунды? Опускаюсь грудью на руки, предоставляя ему самый лучший доступ, и кусаю себя за запястье, когда на этот раз входит медленно, по миллиметру, не стремясь достать до желудка, а то и гланд. Так много круче, принимать его постепенно. Так насыщеннее и чувствительнее. Слаще. — Хорошо тебе, зайчик мой? — буквально мурлычет, склонившись над моим ухом, а после на контрасте хватает за волосы и заставляет поднять голову, делая всё ещё лучше. Острее. — Хорошо тебе под ёлочкой? Отвечаю одним только стоном, но большего и не просят. Большего не добиваются, и, уверен, самодовольно улыбается сейчас. Очень гордый собой и красивый. Покачивается, придерживая меня одной рукой, и начинает двигаться за минуту до того, как экран на моём брошенном посреди комнаты телефоне вспыхнет, высветив «23:58». Специально выставил, чтобы не проебать момент. Специально, зная, что мы можем. Зная, что, скорее всего, мы это и сделаем. Влад видит тоже. Влад сочно усмехается и, судя по всему, надеется успеть восполнить все пробелы за прошлый год. За две минуты. За две минуты, которые я провожу стирая колени о старые мелкие доски и кусая костяшки. Двигается быстро, размашисто, помогая мне мокрой от слюны рукой, дрочит, прихватывая и за мошонку, оттягивая её, и я вскрикиваю после того, как вдалеке взрываются первые салюты. Вскрикиваю, не сдержав всё в себе, сжимаю его внутри своей задницы, ощущаю, как горячие капли попадают и на мой живот тоже, и утыкаюсь лбом в пол. Просто чтобы хоть как-то дышать, каждой клеткой своего тела чувствуя, как он тоже заканчивает. Толчками, которые заставляют меня проезжать чуть вперёд и раскачивать низко висящий алый шар. Раз за разом, пока не свалится с ветки. Раз за разом, пока Влад не замрёт, а после, медленно выдохнув, не отодвинется в сторону, безо всякого стеснения обтерев руку о мои домашние штаны. Заваливаюсь набок, а после перекатываюсь на лопатки. Гляжу одновременно и никуда, и будто бы на потолок. Гляжу в никуда и воскресаю, только когда заваливается рядом, затылком на моё плечо, и, запрокинув голову, с пакостной улыбочкой поздравляет с наступившим годом. *** Верхний свет выключен, большая часть шаров так и не покинула свои коробки. Но и так неплохо, разве что лысовато. Сетка с огоньками на окне скрашивает. — А собирались нормально… с шариками… с оливье и подарками… — причитаю, лёжа прямо посреди комнаты, натянув чистые трусы и первую попавшуюся футболку, и меланхолично гляжу на светящиеся внутри банок огоньки. Неплохо совсем даже. И не скажешь, что это вариант светильников — для распиздяев, делающих всё в последний момент. Красиво. — Ой, да не бубни. Влад же, напротив, всем более чем доволен и валяется тут же, на расстоянии вытянутой руки. Влад, которого мне удалось запихать в шорты, место которых на ближайшей мусорке. Но он их слишком любит, чтобы отдать, а выкрадывать посреди ночи и нестись к баку — как-то очень такое себе. Не настолько я ещё ебанулся. Пока точно нет. В квартире почему-то аномально жарко, и не важно, в чём он тут ходит. Яйца не отморозит — и ладно. — В постели, которой у нас теперь нет… — продолжаю, делая вид, что ничего не услышал, и добиваюсь своего, не успев перейти даже к более явным намёкам. — У меня есть для тебя подарок. Сажусь тут же и, отодвинув в сторону выпотрошенную наполовину коробочку с прозрачной лапшой, подгибаю под себя ногу. — Правда? Запрокидывает голову назад, оценивающе щурится и медленно кивает. — И где же он? — Видишь, какое тут дело… Ой, ну замечательно. Обожаю истории, которые начинаются подобным образом. — Курьер позвонил вечером и сказал, что никак не успевает. Страшно извинялся и обещал быть завтра. Так что пока у меня есть только изображение твоего подарка, но это тоже неплохо, правда? Выглядит таким обнадежённо виноватым, что попробуй тут не снизойти. — Показывай давай, распиздяй. Поднимается на ноги тут же, оглядывается в поисках своего телефона и, не найдя его в комнате, уходит на кухню. А я даже не гадаю. Не то потому, что не хочу что-то конкретное, не то потому, что слишком уж часто он бывает непредсказуемым. И в этот раз тоже. Возвращается, усаживается рядом со мной, листает фотки и молча поворачивает экран ко мне. Всё так же, без единого слова смотрит, а у меня отчего-то во рту пересыхает. Мне становится необъяснимо страшно. И единственное, что выходит из себя выдавить, — это очень тихое, сдавленное «Серьёзно?..» Кивает, и такой взрослый, что внутри всё умирает. Медленно и очень, очень приятно. По крупице и капле. Такой взрослый, что ни один мускул на лице не дрогнул, даже когда заговорил после продолжительной паузы. — А тебе не нравятся? Жестом прошу показать экран ещё раз и на этот рассматриваю чёрные, явно титановые тоннели куда дольше и вдумчивее. Маленькие совсем, не такие, как у меня были. Рассматриваю и невольно тянусь к мочке уха. Касаюсь едва ощутимого уже шва и даже не знаю, можно ли поставить снова. Не знаю и чертовски сильно жалею о том, что сделал. И Влад, замечая это, сжимает моё колено, привлекая внимание к прикосновению. — Нет, я думал подарить кольцо, но два даже лучше, правда? Пытается заглянуть в глаза, будто сможет что-то разобрать в полумраке, и я закусываю щеку изнутри. Раз — и накатило. Едва дышу носом, опасаясь, что ещё и накроет. Не все вещи простить просто. Особенно если прощать приходится не кого-то, а себя долбоёба. — Да, правда, — соглашаюсь с ним, и улыбается мне в ответ. Не во все тридцать два и без тени самодовольства. Просто так. Просто ободряя и легче. Легче оттого, что всё ещё касается. Оттого, что просто рядом. — Я тоже принёс тебе подарок. Правда, ещё неделю назад, и поэтому спрятал его. Он тут же принимается крутить головой, все стены осматривает, на коробки косится тоже, но, прежде чем куда-то лезть, недоуменно передёргивает плечами: — Даже спрашивать страшно, куда здесь можно что-то спрятать. Жду, пока встретимся взглядами, и, старательно удерживая лицо, якобы просто подмечаю: — В диван можно было, например. И пауза. Просто чудесная, полная напряжения пауза. Пауза, за которую я чувствую себя отомщённым трижды. Теперь и на полу спать будет не так обидно. Теперь реально припрёт новое лежбище в кратчайшие сроки. Просто потому, что, кажется, я только что услышал, как у него реально остановилось сердце. Испуганный Жнецов — это сильно. — Блять, Кир, скажи, что ты несерьёзно. Глядит по-настоящему умоляюще, и мне многого стоит просто не повиснуть на его шее с урчанием, улюлюканьем и всяким романтическим бредом вдогонку. Невозможно милый в этот момент. — Пожалуйста. Потому что иначе я буду чувствовать себя уёбком ближайшие несколько месяцев, а после умру, не выдержав этого чудовищного давления. Складывает ладони в молитвенном жесте, и я терплю ещё целых семь секунд, прежде чем перевести взгляд на потолок, и так же пространно, как и до этого, заключаю: — Но и не в диван можно было тоже. Выдыхает с видом спасшегося от смерти и по привычке принимается шарить по карманам, выискивая пачку сигарет. Вот это я понимаю — пережил человек стресс. Вот это я понимаю — не шуточно совсем. — Слава всем богам… Согласно киваю и борюсь с желанием перебраться к нему на колени. Или затылком упасть хотя бы. Годы идут, а на ручки хочется не меньше. Хочется близости, но терплю, по крайней мере пока не отыщет то, что приготовлено. — Так где мне искать волшебную коробочку или свёрток? Становится даже немного деловитым, и я, не удержавшись, толкаю его в плечо: — Под ванной. Приподнимает бровь даже в явном недоумении, и потому поясняю, удивляясь его недогадливости: — До неё твои загребущие, ломающие всё на своём пути ласты ещё не дотянулись. — Ладно… Отталкивается ладонью от пола и грозит мне пальцем, прежде чем попятиться. — Оставайся тут и никуда не уходи. С чувством киваю и, пока он там роется, сдвигаю в сторону и раскрытые коробочки, и маленький тазик с оливье, который я привёз от сестры. Дотягиваюсь до бутылки вина, которая вроде и неплоха, но по сравнению с ромом так себе, и делаю два глотка. Маловато, чтобы накидаться для двоих, но да кому это тут интересно? Успеваю даже расстелить одеяло у стены, пока он там копается, и разложить подушки. Бук притащить тоже, но не запустить что-нибудь из сериалов. Влад возвращается во время новой вспышки не таких уж и далёких салютов. Возвращается с перекинутой через руку, сложенной толстовкой. Копией той, что была у него в одиннадцатом классе. Один в один. Чёрная и с тем же рисунком. Может, и не тянет на какой-то знаковый презент, но… — Мне случайно попалась, — поясняю, когда опускается рядом и молча забирает у меня ноут. Отставляет его в сторону и, выпустив шмотку, обеими ладонями обхватывает моё лицо. — Подумал, что тебе может понравиться. Не говорит вообще ничего. Совсем. Только кивает и, так и не сводя взгляда, касается своими губами моих. Прижимается и замирает рядом. Не двигается, и никто из нас в этот момент не дышит. Всё бабахает и бабахает… Ближе и дальше, дальше и ближе… А я… Я очень хочу эти чёртовы тоннели. Даже если придётся ставить их на хрящи или ноздри. Я очень-очень хочу… Насовсем и до самой старости. И чтобы меня похоронили с ними. Я очень-очень хочу, чтобы насовсем. И с ним так же. С ним тоже.