Death letter

Пространство снов не было похоже на рай или ад в привычном понимании, хоть и стало его пристанищем после того, как умерло тело. Скорее его можно было считать чем-то между двумя категориями. Здесь не было однозначности — сны, бесцветные изначально, каждый провидец окрашивал сам. Теперь перед Диппером открывалась каждая дверь — проблема заключалась лишь в том, что в этом пространстве он был безнадежно заперт. «Словно ты сошёл с автобуса на середине пути, а в кармане нет мелочи на новый билет», — сказала Мейбл однажды. Она храбрилась — делала вид, будто коротких обрывков встреч ей достаточно. Но Диппер знал, что сны имеют свойство забываться наутро, а потому, как бы он ни старался, он уже был потерян для неё с того самого момента, как потерялся здесь в конце последнего лета. Диппер вполне освоился здесь ко второму году и научился считать это место домом к началу третьего — тогда он ещё ощущал течение времени. Блуждание по чужим сновидениям воспринималось сознанием, сохранившим человеческую модель мышления, весьма абстрактно, но Диппер мог расположиться с комфортом даже в мозгах заядлых безумцев — что говорить о всех прочих. Поначалу он часто навещал маму и папу, любил встречаться с дядей Фордом и старыми друзьями. Сны о путешествиях братьев Стэнов позволяли воображать, будто все приключения он делит с ними вместе, участие в сновидениях матери на время сглаживало тоску. Мейбл, к которой он всё ещё заглядывал каждую ночь, медленно взрослела; повинуясь остаткам человеческой натуры, Диппер менялся с ней вместе и едва замечал, как легко и неуловимо годы утекают сквозь пальцы. Любые слезы однажды заканчиваются — не высыхали только слезы о нём. В конце концов, он не был мёртв по-настоящему — только заперт в Астрале. Ему не страшны были старость, болезни и смерть. Он мог не бояться одиночества — миллиарды дверей в сновидения людей по целому свету отворялись для него по щелчку. Казалось, надежда не оставила никого из живущих. Мейбл всё ещё мечтала вернуть брата в реальный мир, Стэнфорд и Стэнли в путешествиях всё искали по целому свету способ вытащить живой разум из пространства Астрала. Мама и папа не знали всей правды, но даже они, видевшие, как гроб с телом их сына опускается в землю, до сих пор не могли отпустить его. Диппер, находящий их во снах каждую ночь, казался нестерпимо настоящим — будто бы до сих пор был рядом. Мейбл рассказывала, что половина их бывшей комнаты стоит нетронутой, что родители не убирают его одежду из шкафа, не выкидывают учебники с полок, что мама до сих пор каждую неделю меняет его постельное бельё, а на семейных ужинах машинально достаёт лишний набор посуды и, спохватившись, не сразу решается убрать в шкаф. *** Билл встречался ему нечасто. И впрямь — среди миллиардов сновидцев какой была вероятность натолкнуться на демона в совпавшем отрезке времени и пространства? И всё же их, связанных одним заклинанием, явно тянуло друг к другу. Первые такие встречи проходили суетливо и глупо. Билл истерил, швырялся в него вещами и обвинял во всех смертных и бессмертных грехах. Диппер швырялся чем попало в ответ и орал, что если бы одному засранцу в тупоугольную башку не взбрела идея захвата вселенной, ему бы не пришлось использовать заклинание, запершее их между измерениями, лишившее всего и обрёкшее целую вечность провести в компании друг друга. Вскоре гнев прошёл, и к редким пересечениям с Биллом Диппер вполне привык. Привычку сменило понимание; в какой-то момент Диппер вдруг осознал, что почти жалеет глупого демона, свихнувшегося здесь в одиночестве. Триллион лет в Астрале — шутка ли! Едва ли он сам мог предсказать, что случится с ним спустя столь длительный срок. До каких пор человечность в нем существует вопреки отсутствию настоящего тела? В какой момент слабый разум переполнится и сломается? Диппер не искал новых встреч, но, сталкиваясь с Биллом, больше не гнал его от себя. Присматривался издалека. Привыкал. Может быть, думал он, небольшая вечеринка, обошедшаяся без жертв, была не худшим, что могло устроить загнанное существо, впервые за долгие циклы получившее возможность повеселиться от всей души. Билл и сам будто бы стал спокойнее. Завидев своего спутника по несчастью, блуждающего по очередному кошмару, он уже не принимался вопить, как прежде, но всем своим видом, от извечного цилиндра на верхнем углу до мерцающей кирпичной кладки, изображал презрение. Диппер осторожно здоровался и даже пытался улыбаться ему, но в ответ Билл поворачивался к нему тем, что могло бы считаться задницей, если бы у геометрических фигур вообще могла бы иметься задница (видеть этого Диппер, в общем-то, не желал). Вооруженный нейтралитет уже был серьёзным прогрессом. По крайней мере, его перестали осыпать душераздирающими проклятиями при каждой встрече — остальное казалось не более чем вопросом времени. Спешить было некуда: пока Диппер ещё цеплялся за мысль о собственной душе и смертности человечности в нём, он ни минуты не мог усидеть на месте. Он увлеченно познавал новое в снах молодых учёных, утешал страшные сны детей, с замиранием сердца наблюдал за чужими историями любви. Ему казалось: наблюдая за сном студента, он будто бы по-настоящему заканчивает колледж, о котором мечтал. Отправляясь в чужие сны о море, проводит каникулы под палящим солнцем, посещая сновидения влюблённых, влюбляется сам. Еда не имела вкуса — только мысль о нем. Солнце не согревало, бесцветные сны были условно окрашены чужими эмоциями, и всё же Диппер был чертовски хорош в самообмане. Жадно впитывая чужие впечатления, он пытался прожить тысячу жизней сразу — но утро всегда рассеивало момент будто бы за миг, половину удара сердца до настоящего пресыщения. Там, где во снах проходили дни, реальность измерялась минутами, и всё же время, не поддаваясь законам материального мира, таяло с неумолимой скоростью. Диппер впервые столкнулся со смертью, когда провёл больше полугода с пожилой дамой из Флоренции. В реальности Августина была тяжело больна и прикована к постели, но во снах ей было не больше сорока лет, и она, ослепительно красивая, одетая в узкое алое платье, учила Диппера бальным танцам и итальянскому языку. В её последнюю ночь они танцевали, пока в зале не погас свет. Тогда она с тихой улыбкой растаяла у него на руках. Растерянный, Диппер застыл посреди опустевшей залы. Он ещё не понял, что произошло; внезапно что-то с силой толкнуло его в спину, и в следующий миг он уже стоял перед голой стеной — там, где была дверь в сознание его подруги, больше не было ничего. — Просто слов нет, какой же ты тупой, — над плечом раздался полный ехидства голос. — Вот объясни, глупый ты ребёнок, чего ты добиваешься? Полного отката крыши? Ты не подумай, я бы полностью поддержал тебя в этом суицидальном акте, но мне хочется быть уверенным, что ты понимаешь, что вообще творишь. Диппер слабо дернул плечом, с растерянностью глядя на место, где ещё недавно была хорошо знакомая дверь. — Хозяйка этого сна… умерла, так? — тихо спросил он. Сердце болезненно, тягостно сжалось от тоски; он знал, что в реальной жизни женщина была тяжело больна и немощна, и каждый день являлся для неё испытанием на прочность — тем не менее, странно и страшно было осознать, что её нет больше ни в этом мире, ни в том. Билл осклабился. Раньше Дипперу пришлось бы постараться, чтобы угадать его эмоции по внешнему облику, лишённому мимической подвижности, но, как выяснилось, одним только глазом можно было изобразить полный спектр переживаний. — Отсутствием ума ты явно пошёл в свою поганую семейку, — с удовольствием резюмировал демон. — Не видишь очевидного, пока не ткнуть носом. Старина Шестипал с его куриными мозгами, и тот был догадливее! Диппер невольно сделал к нему шаг. — Ты явно появился не просто так. Зачем вытащил меня оттуда? — нахмурился. — Что бы случилось, если бы я остался? Билл не ответил. Огромный распахнутый глаз взирал на Диппера, не мигая, чёрные лапки, гибкие и тонкие, безвольно свисали вниз. — Я бы тоже умер, — сам ответил на собственный вопрос Диппер. — Сон схлопнулся бы в ничто со мной вместе. Значит, они были не бессмертны, — эта мысль обожгла мертвенным холодом, — и всё ещё могли умереть. Он должен был испугаться, но вместо этого ощутил нечто сродни надежде. В совокупности это означало, что вместо вечности, жуткой в своей непостижимости, у него всё ещё оставался выбор. *** Потом закрылась дверь в разум Стэнли. Еще пара сотен ночей пронеслась мимо легко, подобная летнему бризу — вскоре Мейбл показала ему и могилу Форда, лежащего рядом с братом. Весь этот сон Мейбл не смотрела брату в глаза. На слёзы её сил уже не хватало — одетая в чёрное и оттого совсем не похожая на себя, она стояла среди людей, не имеющих лиц, и всё время держала Диппера за руку. Диппер, подавленный, не сразу заметил её отстранённость. Потом попытался заглянуть ей в лицо — она отвернулась, прикусив губу. Среди тех, кто пришёл попрощаться с Фордом, он вдруг увидел единственного человека, непохожего на остальных — его лицо не выглядело смазанной тенью без явных черт. Диппер быстро дёрнул сестру за рукав — та непонимающе обернулась. Человек встретился с ним взглядом; его мутноватые, белёсого оттенка глаза рассекал узкий и вытянутый, будто у змеи, зрачок. — Звездочка тебе не призналась бы, — осклабился Билл, до странного узнаваемый в человеческом обличье — пускай даже они уже вышли из сна, и картинка вокруг потеряла всякие краски. — Она думает, из-за тебя ваши любимые дядюшки откинулись с тяжелым сердцем. Ведь обоих до самого конца мучило чувство вины — может быть, они и прожили бы дольше, если бы твоя трагичная кончина не висела на них мертвым грузом. Простое человеческое лицо в его исполнении выглядело куда менее выразительным, хоть и было красиво; наверное, он занял тело недавно и ещё не разобрался с особенностями мимики и жестикуляции. По крайней мере, паясничал он меньше обычного — или просто не умел этого показать. — Не мели чепуху, — отрезал Диппер. — Если надеешься меня уязвить… Билл подошёл к нему, пытливо глядя сверху вниз. Сейчас на вид ему было не больше четырнадцати — щуплый; неловкий и угловатый гадкий утёнок со смутно знакомыми чертами лица. — Подумай сам, — вкрадчиво сказал он, — разве не Стэнфорд нашёл заклинание, чтобы удержать меня? Разве не его бесполезный брат оказался слишком старым и слабым, чтобы взять это на себя? — И всё-таки я здесь не из-за них, — с горечью усмехнулся Диппер. — У них не было причин считать себя виноватыми. — Твои слова расходятся с делом, — Билл лёгким щелчком пальцев создал из воздуха удобное кресло и уселся в него, с забавным видом увязнув в подушках. — Зачем же ты тогда каждую ночь напоминал им о себе? С глаз долой — из сердца вон, слышал про такое? Я расскажу тебе, как всё будет дальше: Звездочка станет взрослой женщиной, и ей совсем скоро надоест нянчиться с умершим братиком. Только чувство вины никуда не денется — ты будешь для неё вечной обузой. Мертворожденный близнец, вросший в её мозг и медленно-медленно разлагающийся там вместе с огромным куском её жизни. Так и не повзрослевшее напоминание о том, что она смеет жить, пока ты отдал ради неё всё, что имел. Твоя драгоценная мамочка, конечно, удавится ещё раньше — знаешь, она ведь думает, будто ты зовёшь её с того света. Её маленький мёртвый мальчик тоскует без мамы, потому и снится ей так часто. Что до твоего отца… Он не договорил — Диппер с силой, насколько сумел, врезал ему по лицу. Демон расхохотался, откидываясь на спинку кресла. Из разбитого носа хлынула кровь; он утёр её рукавом и быстро облизнул губы. — Ты говоришь, я — причина всех бед твоей семьи, — осклабился он, без страха глядя Дипперу в глаза. — Но только взгляни на себя: ты уже причинил им гораздо больше страданий. *** Спустя ещё пару лет Диппер вёл сестру в танце, поражённый тем, как она хороша в свадебном платье. Он старался поймать каждый миг её жизни, будто жизнь была его собственной — посещал первые выставки, радовался её успехам. Своего первенца сестрёнка назвала в его честь, и несколько следующих лет Диппер приходил в сны племянника каждую ночь, пока тот не стал достаточно взрослым, чтобы перестать верить в его реальность. — Ты мог бы стать его ночным кошмаром, — хмыкнул Билл, когда Диппер аккуратно запер за собой дверь. — Вообрази только: «Ах, мой мёртвый дядюшка приходит ко мне каждую ночь!». Рано или поздно это сведёт его с ума. Либо так, либо он будет одним из этих чудаков, которые утверждают, будто играют с мертвецами в крикет, и заканчивают овощами в смирительной рубашке и слюнях. Билл тянул слова с ехидцей, но его единственный глаз глядел на Диппера без тени веселья. Будто бы понимающе. От этого понимания Диппер невольно подобрался. — Послушать тебя, так всё вокруг — сплошные рамки, — скривился он. — Звучишь несколько лицемерно, тебе не кажется? Что же, по-твоему, я должен делать теперь? — Для начала — оставить живых, — спокойно ответил демон. — Не корчи жалостливые мины, ты сам сделал выбор. И запер себя здесь сам, так что подотри уже сопли, Сосна, и прекрати вмешиваться в чужие сны. Ты — наблюдатель, а не участник. Если будешь жить чужой жизнью, потеряешь себя быстрее, чем обрастёшь первыми шишками. От жгучего чувства несправедливости стало тошно. Как Билл мог говорить такое? Диппер ведь был ребёнком, когда оказался здесь, в своей короткой жизни он не успел совсем ничего… Каким-то невероятным образом Билл сумел услышать или угадать его мысли. Выразительно закатив глаз, он фыркнул: — Ты и сейчас ребёнок. А наделать дел успел за десятерых — например, капитально испортить моё бессмертное существование. — Ты не понимаешь, — горько воскликнул Диппер. — Ты никогда не был человеком и не понимаешь ничего! — Сосновое Деревце, — проскрежетал демон, — не обольщайся. Я пережил миллионы таких, как ты. И если раньше передо мной были разумы всех живых существ этой вселенной, сейчас я, как и ты, заперт в пределах Земли и точно так же изучаю людей. Уж чьи-чьи, а ваши глупые человечьи метания мне вполне понятны. — Тогда ты должен видеть, — выдохнул Диппер. — Я не смогу оставить Мейбл. И остаться без неё не смогу. Чёрная рука, гибкая и тоненькая, поднялась было, будто Билл собирался коснуться плеча Диппера или отвесить ему оплеуху. Собирался — но передумал. И отвернулся, электрическим голосом, начисто лишённым эмоций, проскрежетав: — Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

***

Дети в Нетландии никогда не вырастали, и Диппер заметил слишком поздно — тёмные кудри Мейбл сплошь высеребрила седина. Он вгляделся в её лицо, которое помнил юным, и обнаружил, что кожу сестры бороздят глубокие морщины, а некогда ясные глаза мутны за выпуклыми стёклами очков. — Всё хорошо, — улыбнулась Мейбл, когда он вцепился в неё, отказываясь верить увиденному, — всё идёт, как должно. Я ведь прожила очень долгую жизнь. Наверное, для неё это было правдой, но вся её жизнь уместилась для Диппера в пригоршне сновидений. Там, где она жила за двоих, он был воспоминанием, тенью в запертой комнате, тем, кто подглядывает в замочную скважину. Вскоре не стало ни скважины, ни двери. Вместе с ними, кажется, не стало и самого Диппера. — Я предупреждал тебя, — сказал Билл. — Сам виноват, что не слушал. С тех пор он следовал за Диппером по пятам. Отвлекал болтовней, тормошил, раздражал до крайности — почему-то терпел всякий раз, когда Диппер пытался наорать на него и прогнать. Диппер всё ещё метался по чужим снам. Остервенело, будто мечтая найти в них родное лицо, узнать Мейбл в чужих воспоминаниях, узнать себя в похожем лице — и жить, жить, жить, пока жизнь не станет противна, пока солнце не коснётся кожи ласковым теплом, пока вода не обретёт вкус, пока смех будет его собственным, а не частью чужого сознания. Однажды ему приснилась тьма — живая, кипящая, страшная. Это не было вселенной, дыхание которой Диппер узнал бы — он видел её во стольких снах прежде. Тьма была заполнена хаосом. Хаос тянул когтистые лапы, скалил пасти — невидимый в тени, страшный и столь же безумный — хаос метался в клетке, остервенело рвал себя на куски, выл так страшно и всё не мог найти выхода наружу. Билл вытащил его прежде, чем один из обезумевших зверей, что казался смутно знакомым, обратил к нему лицо. — Ты станешь одним из них, — сказал Билл скрипуче и зло. — Сольёшься с хаосом в том пространстве, когда забудется всё, что делает тебя тобой. Он смотрел куда угодно, но не на Диппера, и тот в задумчивости поймал его за руку. — Как ты можешь знать такое наверняка? — взволнованно спросил он. Билл ядовито осклабился. — Кому, по-твоему, это снилось? Он показал Дипперу снова — не открывая двери, но будто распахивая для него окно. Космос был ледяным и глубоким. Пузыри вселенных соприкасались в нём гибкими стенками, разрастались — и между ними, в пустоте бесконечно малого пространства кто-то плакал, рождаясь и умирая снова. Зверь всё-таки обернулся, и Диппер замер, ошеломлённый, узнавая в нём — лишённом разума, лишённом формы — себя самого. Он рассмеялся, едва ли веря увиденному: — Я никогда не стану чем-то подобным! — Плата за бессмертие, — хмыкнул Билл. — Не думал же ты, что вечность даётся даром? Именно здесь и учишься по-настоящему выгодным сделкам — когда пытаешься выкарабкаться наружу. — И что же отдал ты, чтобы выйти? Билл не ответил. Он ничем не изменил свою форму, и всё же Дипперу показалось, что на человеческом лице его молчание отразилось бы грустной улыбкой. — Думаешь, я всегда был таким? — откликнулся он, наконец, вопросом на вопрос. — Думаю, что таким, как ты, я не стану. — Это мы ещё посмотрим. Диппер улыбнулся ему: — Если я буду здесь не один, я дольше не забуду, кто я. Ты говоришь — нужно отпустить всё, но разве это не уничтожит меня быстрее? Я — человек и не хочу этого забывать. Он подумал о могиле Мейбл, которую никогда больше не сможет навестить. Подумал о собственном теле, давно уже сгнившем под землёй — о тысячах жизней, которые видел во снах в попытках прожить хоть одну, но свою. Раньше становилось горько и тошно — сейчас горечь растаяла в мысли, что всё могло стать много хуже. Он всё ещё не был там, в клетке между мирами, потерянный и забытый. Билл был здесь — и Билл мог помнить его, даже если себя забудет он сам. — Можешь ненавидеть меня, сколько влезет, — сказал Диппер, повернувшись к демону, зависшему над его плечом. — Если я уйду, ты снова останешься здесь один — поэтому не бросай меня. Напоминай постоянно — может, так оба протянем дольше. До вечности было ещё бесконечно много, до хаоса — миллиарды запертых дверей. Диппер не испугался будущего, которого не имел, но на Билла взглянул, впервые за долгое время вне времени чувствуя, как волнительно, по-человечески живо и горячо сжимается сердце. Помедлив, Билл шутливо щёлкнул его по лбу, разразился неприятным скрежещущим смехом: — Можно подумать, у меня есть выбор. Сделка, Сосновое деревце? Диппер согласно пожал его протянутую ладонь.