Часть 1
31 декабря 2019 г., 15:20
Ацуши хмурится. Закусывает губы, сидит, как на иголках, и выдыхает, успокаиваясь. Каждые три минуты. Или две. Может, каждые пять секунд. Точность — не его конёк. У него в голове каша, со вчерашнего вечера. И Ацуши Накаджима всё находит новые объяснения и оправдания, разуверяется в них, находит другие. Вчера ночью он ни о чём подумать не успел, хотя очень хотел бы разобраться с этим до утра, пусть даже ценой своего сна. Не получилось. Только голова коснулась подушки — безвольно вырубился и проспал до утра, сладко и беспробудно; так ещё и проснулся с отличным настроением!
Оно исчезло даже раньше, чем Ацуши вышел из квартиры. Как только его покинул сон и последние остатки дрёмы, он, к сожалению, снова вернулся в реальный мир. А в этом мире он совершил необдуманный поступок, который точно подпортит ему жизнь, дальнейшую работу в агентстве и, уж конечно, отношения и доверие с одним из самых дорогих Накаджиме людей.
Ацуши на звук своего имени всё время странно дёргается, в очередной раз выныривая из своих мыслей и начиная переделывать что-либо, чем занимался, заново. Если не везёт, то он взглядом натыкается на хитрую улыбку Дазая Осаму и чуть не роняет вещь, которая на свою беду оказывается в руках настолько нервного человека. Видеть оскал наставника определённо выше его сил. Только не после вчерашнего, когда и случилось событие, за которое стыдно, похоже, только Накаджиме!
А воспоминание ещё свежее, и перед глазами встаёт так чётко, словно он просматривает фильм от первого лица. И хитрая улыбка, изгиб которой сейчас совершенно такой же, как и всегда — но Ацуши кажется, что в ней есть тайный смысл. Что в ней всегда был тайный смысл, какого он раньше не понимал и не подозревал даже, а возникает этот смысл всегда, когда взгляд Дазая направлен на Ацуши. Сразу будто появляется множество намёков — и это в одной только улыбке. Ацуши готов кричать о том, о чём думает, а само существование чужой улыбки говорит ему "нельзя".
Он почти с раздражением заметил, что в отношении наставника к нему не изменилось ничего. Это только больше наводит подозрений. Количество эмоций, с которыми Дазай на ученика смотрел, не изменилось ни капли, их всё так же мало. Гораздо меньше, чем вчера вечером.
Накаджима скрепляет степлером бумаги на столе, собирается пойти вниз, принести всем обед, и надеется, что ничего не случится по пути такого, от чего он уронил бы чужую еду. Он давно уже научился лучше себя контролировать и не ловить случайные подножки.
Так бы он думал, если бы вообще воспринимал реальный мир, находясь в относительном одиночестве — предоставленный самому себе. Мысли были заполнены картинами, уже злящими, раздражающими. Если бы кто-то стёр Ацуши память, хоть ненадолго, то парень был бы очень благодарен. Терпеть ежесекундно подскакивающее волнение и внезапный холод под рёбрами, в животе и горле — просто невыносимо.
***
Вот он идёт по лестнице со своей соседкой по комнате, они позёвывают оба, поднимаются неторопливо. А потом Ацуши чуть взглянул вперёд, едва ступив на последнюю ступеньку, и сорвался с места раньше, чем успел подумать. У них перед дверью валялось неподвижное тело. Накаджима присел перед дверью, как кошка при опасности срывается с места и также быстро замирает. Что дальше делать, он осознал не сразу. Ацуши дёрнулся проверить пульс, перевернуть человека, пахнущего саке, на спину, но только когда Кёка тоже приблизилась и позвала друга. Проверить, есть ли биение чего-то под бинтами, Ацуши не успел. Человек тихо засмеялся. — Я просто хотел отдохнуть здесь, — сказал он шало, подслеповато оглядываясь. Ацуши осмотрел наставника, потрогал плащ, бинты на шее и всё рядом с галстуком-боло. Это странно выглядело, конечно, но догадка подтвердилась — Дазай-сан выпил не так много, просто облился. Или специально вылил на себя, кто его знает. Вопрос, почему именно здесь он решил отдохнуть, сразу пришёл в голову, но был ещё один: можно ли Ацуши и Кёке пройти в свою квартиру? Накаджима помнит, что не задал его. Если бы задал, Дазай точно не пропустил бы их в квартиру, и они бы торчали там ещё часа два, на пороге, уговаривая Осаму сдвинуться с прохода, даже пытаясь использовать способности. А у наставника уже тогда, при каждом движении и взгляде, показывалась какая-то эмоция. Он слишком ярко улыбался и обижался всегда, но в тот момент всё как раз было еле выражено. Зато каждую секунду. — Ацуши-кун, — лицо Дазая просветлело так, будто он только заметил ученика. Осаму капризно протянул парню руку, а Ацуши поднял его на ноги одним рывком, сомневаясь, что на этом всё закончится — больно лицо у наставника странное было. — Ой, — он хихикнул. Ацуши пришлось ловить мужчину, который выше, на секундочку, на голову. Накаджима недовольно вздохнул, понимая, что ему придётся тащить Дазай-сана до квартиры (спасибо, что до соседней), сам тот не дойдёт. — Я помогу ему, — пробормотал Ацуши и получил от падающего постепенно Осаму какие-то непонятные слова благодарности. Он позволил наставнику залезть на спину и чуть согнулся от давления чужого веса. — Было бы гораздо легче, если бы мы поддержали его с двух сторон и помогли дойти до квартиры. Потом просто кинем на мягкую поверхность, и всё, — заметила Кёка, не дав ему уйти. С этим достаточно разумным доводом стоило бы согласиться. Ацуши уже хотел отпустить Дазая, что-то бормочущего ему на ухо, но прислушался к бормотанию, в котором содержались наглые просьбы помочь наставнику с одеждой и уверения в том, что Кёке не стоило бы это видеть. Ацуши кивнул ему, розовея. — Он вряд ли сможет раздеться сам, — почти пискнул Ацуши. Кёка даже брови не подняла, и эта реакция заставила Накаджиму ещё больше увериться в том, что пора бы становиться раскованнее. Ощущать себя единственным ребёнком среди взрослых людей было просто невыносимо. — А ты же девушка... — Я видела обнажённые тела, меня это не смущает, — выдала Кёка равнодушно. Ацуши резко замотал головой, сильнее схватившись за ноги Дазая. Осаму в отместку навалился на него всем весом и сжал его тело, вплотную прижавшись. — Это смутит Дазай-сана, — отрезал Накаджима, а брюнет утомлённо склонил ему на плечо голову. Не став смотреть, как Кёка отпирает дверь их квартиры, Ацуши пнул соседнюю дверь, и та распахнулась с лёгкостью. Дазай никогда не закрывался. Пусть тело, практически лежащее на нём, подавало признаки жизни, но это не сильно мешало Ацуши передвигаться. В планах было помочь слегка Дазаю, дать ему стакан воды и отправиться домой спать, потому что Накаджима был очень уморённым. Наставник был очень тёплым, а в мышцах возникла приятная тяжесть, от нагрузки, — от всего этого также хотелось спать. Дазай-сан простонал что-то ему на ухо и потянулся, вытянул свои длинные руки вперёд, мешая Ацуши, во-первых, держать Осаму. Во-вторых, мешая своим боло, твёрдый камень на котором давил теперь на позвоночник. Ученик выдохнул — на него сильнее навалились. Сильные бёдра очень сложно было нормально обхватить; Ацуши машинально провёл руками и взял ноги под коленками. Дазай-сан чуть съехал вниз и уцепился ученику за плечи. Накаджиме на секунду показалось, что он слышал какой-то мягкий звук. Странный. Ацуши решил не обращать внимание, да и в горле пересохло как-то не вовремя. Осаму сильнее в него вцеплялся, чтобы не упасть, а его ученику пришлось сглотнуть и помотать головой — просто чужое тело до невозможности близко, вот он и волнуется. Едва дойдя до футона, он скинул Дазая со своей спины почти с облегчением. Наставник снова издал глухой звук. — Больно, — отметил он. Ацуши извинился, кажется, и сел на коленях рядом с футоном. У Дазая был слишком тихий голос, не слышно ничего. Осаму завозился, перевернулся на живот, а Ацуши просто наблюдал, с лёгким беспокойством и пересохшей в горле слюной. Как Дазай возится с плащом, с рукавами. Он выгнулся, приняв очень неоднозначную позу — Дазай-сан что, пытается снять плащ, не поднимая голову с подушки?! — Мне помочь вам? — спросил Ацуши, когда спустя минуту возни Осаму высвободил только одну руку из рукава плаща. На это смотреть было банально невежливо, но Накаджима пытался сначала отделаться от одного неприятного чувства. Даже сейчас оставалось покалывание в руках и сердце стучало у горла. Дазай свалил своё тело набок, лицом к ученику, и Ацуши резко выдохнул от неожиданности. Снова сглотнул. Наставник следил за ним цепко и напряжённо, широко открыв глаза. Пугающий взгляд. Ацуши вдруг стало стыдно, в голове заела пластинка самобичевания, а руки робко потянулись помочь Осаму раздеться. Дазай садился очень недовольно, что-то угрожающе бормоча, но Накаджиме было удобней стягивать с него плащ, когда брюнет сидел. Пока Ацуши занялся плащом, Дазай заметил у себя на ногах обувь и с громыханьем скинул её. Он откинулся на помогающего ему раздеться парня. Тот сразу напрягся. — Дазай-сан, вы собираетесь снимать жилет или штаны? Прямо так спать будете? — поинтересовался он недовольно, по минимуму прикасаясь к чужому телу — насколько это возможно было. — Только если на тебе, — протянул Осаму, слегка зевая, вытягивая руки. Ацуши напрягся ещё больше и хотел даже оттолкнуть от себя наставника, но понял, что его развели на реакцию, как ребёнка. Ещё больше почувствовав аритмию, он ткнул пьяного Дазая в плечо, подтянул в более вертикальное положение. Решил, что дрожь под руками ему почудилось. Так легче. Осаму же смеялся, значит, снова хитрил. Ацуши отпрянул, когда брюнет чёрную жилетку начал снимать, чтоб не мешаться. И больше не прикасаться, не влезать в личное пространство. — Будь хорошим кохаем, оближи, — тихо сказал Осаму, возясь с чем-то на шее, издавая недовольные звуки. Сердце Ацуши опять подскочило к горлу, и он чуть не выкрикнул "что" на всю комнату. На деле только севшим голосом спросил. — С боло помоги, Ацуши-кун. Развяжи, у меня не получается, — проговорил мужчина устало. Ацуши обработал информацию, потянулся, опёрся руками на чужие плечи. Сквозь рубашку чувствовалось, что они крепкие — а вот Дазай явно почувствовал сердцебиение. Далеко не своё. Хотя ученик тоже мог почувствовать его пульс, плечи же рядом с шеей, с артерией, по которой можно это определить. Их руки случайно столкнулись, когда Накаджима стал развязывать неудобный и странный галстук — Дазай всё пытался что-то сделать сам, но пальцы не слушались. Ацуши ощутил лёгкий жар, а вот пульс Осаму был издевательски ровным, отчего становилось в миллион раз некомфортнее. Дыши глубже, Ацуши. Это всего лишь Дазай, Ацуши. Галстук поддался и упал куда-то. Ацуши только успокоился (снова смог себя успокоить), как Осаму развернулся к нему, стал мучить пуговицы своей рубашки пальцами, словно деревянными. Это продлилось недолго — ученик стал помогать ему. Точнее, расстёгивать подлые пуговицы вместо него, даже сквозь бинты ощущая невыносимый чужой жар. Осаму стал ему мешать на третьей сверху пуговице, тяня, по-детски упрямо, свои руки туда. Ацуши на него шикнул, их пальцы сталкивались, пуговица почти выходила из "петельки", но из-за их маленькой борьбы вскакивала обратно. — Я могу и сам, — негромко сказал Осаму, делая ударение на каждом слове. Ацуши отметил, что это жутко капризно — но и он сам продолжал пытаться расстегнуть чужую рубашку лишь от упрямства. Он вскинул голову с возмущением. — Я ясно видел, что не можете, — прочеканил Накаджима. Его руки сжали ткань у злополучной третьей пуговицы, сжали горячие пальцы Дазая, а взгляд внезапно столкнулся прямо с чужим. И тут Ацуши изо всех стараний силился не забыть о своём искрящем возмущении. Наставник был горяч — это Накаджима уяснил ещё с первой встречи. Он бы легко соблазнил любую девушку, если не открывал бы рта. И не произносил слов о самоубийстве. Ему в фортунном барабане природы выпала огненная внешность с затягивающими карими глазами, слегка вьющимися мягкими волосами и идеального тона кожей. А сейчас он будто включил все свои долбаные феромоны, вперив спокойный взгляд в глаза Ацуши и изогнув брови. Это выражение какой-то просьбы. Пришлось разжать руки, потому что противостоять такому взгляду, почти несчастному, не получалось; а Ацуши в очередной раз за эти минуты на себя злился. Он пялился. Рассмотрев такое лицо настолько близко, он не мог не пялиться, не сравнивать черты лица обычного человека (например, свои) и эти. Какой-то уж... слишком большой контраст получался. Выраженные скулы, слегка вытянутые глаза — не огромные, как у Ацуши. Тёмно-коричневые ресницы, не слишком заметные, но делающие чужой взгляд темнее. И родинки. Примерно у подбородка и нижней челюсти начиналась цепь мелких, почти незаметных родинок, уходящих под бинты, на шею. Ацуши ещё заметил парочку тёмных точек у глаз. Он только-только понял, что смотрит на лицо наставника слишком долго, а внутри всё нарастает желание поцеловать его. Кожа выглядит такой мягкой, что это желание её коснуться, самыми чувствительными рецепторами, вполне оправдано. Дазай сам уже расстегнул свою рубашку за то время, когда ученик подвис. На его лице с тёмными родинками чуть меняется выражение — на знакомое, Осаму с таким на Ацуши уже смотрел. У него безумно большие зрачки, и Накаджиме от этого щекотно в рёбрах. Осаму резко схватился за его белую рубашку, как Ацуши его хватал только что, но выражение лица обоих не меняется вообще. Одному всё также страшновато. Другому — бесконечно желанно. От желания поцеловать своего чертовски горячего, идеального наставника Накаджима прикусил нижнюю губу. Осаму смотрел на него выжидающе, с тем же желанием, но не двигался. Это было соревнование, которое можно растянуть надолго. Кто первый поцелует или кто первым уйдёт. Ацуши был если не гордым, то упрямым, всю свою жизнь. А такому человеку, как Дазай, он ни за что не покажет свою слабость. Сильнее, чем уже показал. Но когда брюнет склоняет своё лицо и сам его целует, у Ацуши срабатывает триггер, сигнализация — ему плевать что, просто срабатывает! Он резко осознал, что происходящее неадекватно. А всё из-за того, что Осаму наплевал на "соревнование", дарившее Накаджиме спокойствие. Дазай просто хотел его поцеловать, и раз уж Ацуши действовать не собирался, то брюнет добился поцелуя сам. А губы у Осаму полнее, чем Ацуши думал — или это так кажется во время поцелуя, который разрушил вообще всю причину нахождения Ацуши здесь. Мягкие губы Дазая слегка пульсируют, а Накаджима начинает отвечать лишь потому, что его подначивает наивное "раз Дазай так делает — значит нормально, можно пережить потом как-нибудь". И, разумеется, от своего яркого желания. У Накаджимы не началась трясучка, отчего он в себе уверился так сильно, что протянул свои руки к Дазаеву лицу и положил одну ладонь на затылок, поглаживая мягкую кожу и путаясь в волосах, там, где переход от шеи к голове. Вторая рука нашла своё место на правой щеке брюнета, касаясь и щеки, и нижней челюсти, и скул, поглаживая большим пальцем подбородок. Потрогать — пока есть возможность. У Ацуши давно никого не было. Нет, у Ацуши никогда никого не было, и слава, на самом деле, богам — за то, что в приюте его не изнасиловал ни один ублюдок. При этом, если раньше Ацуши и снимал напряжение, то сейчас он жил с девочкой. Он просто по совести не мог себе позволить что-то делать. Учитывая все эти факторы, Ацуши совсем не удивился, когда от этого фетишистского поцелуя у него встал. И вот тогда Накаджима отскочил от Дазая, всем своим видом показывая, что продолжения не будет. Осаму посмотрел на него с грустинкой и губы свои облизнул, на деле не изменив ничего — остались такими же влажными. Просто чужую слюну собрал и с показным интересом попробовал. — Не уходи, Ацуши-кун, — прозвучало со слишком явной просьбой, когда Накаджима вскочил на ноги. Он лихорадочно размышлял, что теперь делать — домой в возбуждённом виде не сунешься, а больше и некуда. Но не оставаться же! — Ацуши, я серьёзно. Я брюки расстегнуть не смогу. — А в брюках так сложно спать? — спросил Накаджима, малодушно надеясь отвязаться и пойти разбираться со своей совестью и моральными устоями. Осаму скрестил забинтованные руки на белой забинтованной груди. Неинтересно. Если представить кожу под одеждой, мягкую, этого идеального тона и с родинками, так похожими на маленькие капли от краски — интересней во сто крат. Аж на штаны давит. — Не сниму брюки — останусь в бинтах на ночь и могу задохнуться, — сказал Осаму, опять тихо, снова заставляя ученика чувствовать себя виноватым. Он упал на спину, вперившись в потолок пляшущим взглядом, как будто мимика у него вконец распоясалась и менялась каждую секунду. Почти незаметно, но создавая общее впечатление нездоровости. — ...Я, — Ацуши медленно опустился коленями и ладонями на футон, произнеся лишь одно слово. Всё остальное застряло где-то в голосовых связках, когда он приблизился к наставнику и навис. Дазай слегка зашевелился, обратив на него своё больное внимание. — ...Я же совсем забыл, что вы пьяный. Что это влияет на поведение, — стал бормотать он с раскаянием, без всякого умысла решив помочь Осаму с брюками. Того ведь, и правда, пальцы не слушались. Ткань легко поддалась, когда он вынул из "петли" пуговицу, а молния вообще без всяких проблем расстегнулась. Ацуши бы волновался, раздевай он наставника до обнажённого тела, но даже под брюками, прямо под ширинкой, были только бинты. Огромное количество тряпок, скрывающих почти всё. Накаджима просто взглянул на это, перевёл взгляд на наблюдающего за ним Дазая. И вдруг рванул вверх светлые брюки, заставив Осаму задрать ноги вертикально. И пока ткань скользила, Ацуши видел — бинты, бинты, всё время непрерывно, может, сбившись слегка, идут бинты. Они закрывали ноги до середины стопы, и полоски этой ткани на пятках и по бокам были тёмными. Ботинки Дазая покрасили их. Ацуши обратил внимание на то, что наставник теперь шумно дышал. Шумно и глубоко, отчего у него живот слегка приподнимался и опускался, очень заметно. Ацуши оценил ситуацию, со стояком нависая над возбуждённым, слегка, партнёром. Осаму пьян и не против вообще ничего. Ацуши его очень сильно хочет, и может натворить много чего неприятного для них обоих, если не засунет глубоко подальше своё "хочу", как взрослый человек, и не пойдёт домой, оказав Дазаю помощь с избавлением от одежды. Просто помощь с избавлением от одежды. Без полуласкающих прикосновений к загорелой коже, половых актов и поцелуев. После своих глубоких самокопаний Ацуши решил проверить только одно и уже после этого игнорировать своё желание. Даже за это он будет испытывать чувство вины потом. Ноги Осаму, разведённые лишь слегка, чтобы Накаджиме было где сидеть, Ацуши взял за коленки. С текущей в горло слюной он опять пялился на чужое лицо с дёрганой мимикой, не давая себе и шанса подумать, что даже таким оно нравится. Осаму вдруг коротко простонал — Ацуши дёрнул его на себя и развёл ноги наставника на очень пошлую ширину. Вот теперь у Ацуши есть ориентир того, насколько Дазай сейчас неадекватно реагирует. На все сто процентов. — Ацуши, я же в бинтах, поимей совесть, — Осаму дёрнулся. Его ноги беспокойно елозили по футону, пока Накаджима мысленно зацепился за слово "поимей" и взвыл, точно так же мысленно. — И, если не собираешься ничего делать, может хоть снять их поможешь? — он резво выгнулся, соприкоснувшись с одетым Ацуши почти всем забинтованным туловищем, будто это не Дазай совсем недавно изображал не́мощного и не мог даже встать на ноги и пойти. Ацуши снова, как ребёнка, надурили. Накаджиме хотелось бы сбежать, но некуда. Даже ванные в этих комнатах были без замков, отчего можно было злиться и злиться. Осаму, с совершенно спокойным лицом, за которым ничего не увидеть о мыслях, обвивал его длинными ногами. Давил своей промежностью прямо на пах. Ацуши решил игнорировать это, с шеи начав разматывать бинты. Они подпортили ровный тон кожи и её рельеф — остались следы и красные отпечатки. Дыхание Дазая обожгло ученику слух. Оно лишь стало глубже, а Ацуши чуть не рванул вниз полоску бинтов у себя под рукой. Дазай тоже завозился, ещё слегка от него отпрянув (но продолжая сидеть с раздвинутыми ногами на его штанах). Брюнет стал снимать бинты на своём животе, чтобы помочь Ацуши. При этом он, как бы случайно, сталкивался с ним лбом и тёрся там, где становилось всё больнее. Думает, что Ацуши не будет себя контролировать? А вот зря, у Накаджимы совесть и ответственность за происходящее никуда не исчезали! — Прекратите, Дазай-сан, — он слегка отпихнул от себя брюнета, всего-то ткнув его в грудь, но Осаму упал на спину, издавая вопросительный звук. Будто не ожидал этого, ну конечно! Снова грустно смотрит, издеваясь над психикой своего ученика. Дазай продолжал убирать бинты с живота и выше, не делая попыток сдвинуть ноги. — Я тебе противен, Ацуши-кун? — спросил он, а Накаджима снова пытался привести в порядок температуру своего тела. Слишком щекочущий холод в рёбрах, вызывающий дрожь. Ацуши гораздо больше злится сам на себя, но Осаму тоже почему-то не хочет войти в его положение. Злит. Капризный ребёнок. Тот, кого Ацуши видит — капризный ребёнок, который хочет, чтобы исполнялись все его желания. Пусть сейчас вроде и раскаивается непонятно в чём. — Нет, конечно нет, — забормотал Ацуши, приближаясь, нависая, но только чтобы обхватить руками чужое лицо и успокоить. Если Дазай вообще нуждался в успокоении — Накаджима не может понять его эмоций. Странные. Дёрганые. От этого гипнотического воздействия чужого лица, когда мозг отключается, а тёмные-тёмные глаза погружают в себя, Ацуши не сдержался. Дазай на этот раз ничего не делал, не тянулся и даже не размыкал губ. В том, что они поцеловались, виноват исключительно Ацуши. Дазая можно обвинить в том, что ответил и протянул вверх свои руки, обвил ими шею Ацуши, и был Дазаем. Имел мягкие волосы, был умелым и грациозным в движениях (это кожей удалось почувствовать), а ещё очень наглым.***
Каждое движение Осаму по офису — грациозное или уверенное, или неуклюжее, натягивало чужую одежду, и Ацуши снова вспоминал красивые изгибы обнажённого тела, трепещущего под ним. Крепкие плечи, хрупкие торчащие позвонки. Рельефная грудь, обтянутые кожей и выпирающие рёбра. Дёргающийся кадык на нечувствительной шее, и уши, краснеющие даже от лёгкого дыхания. На каждую часть тела Осаму находилось своё "противодействие". "Ласкай меня", — шёпотом простонал наставник на его страх. Ацуши боялся входить в него, боялся поддаваться его страсти, да и о мужском сексе ничего не знал. Тогда Дазай сказал это. И Накаджима просто стал приносить удовольствие его телу, объединив то, как он бы ублажал девушку и как бы — себя. Осаму в своём пьяном, волшебном измерении, где всё, как ему надо, и всё по его воле, просил кусать и засосы ставить, но Ацуши его не слушал. Послушал бы — наверняка потом столкнулся бы с последствиями в виде злого Осаму Дазая. Ацуши целовался с ним, Ацуши вылизывал его уши по очереди, под громкие вздохи, и слегка стаскивал с него чёрное бельё. Как же они намучились с бинтами — те потом валялись повсюду, но тело Дазая больше ничего не скрывало. Снова короткие островки кожи, усыпанные родинками, а ещё несколько белых полосок. Ацуши не интересовался, откуда они — зачем оно надо вообще? И так понятно, что не от хорошей жизни появились, а большего ученику знать и не хочется. Не хочется вспоминать, что жизнь любит делать людям больно. Руки Накаджимы порхали по всему чужому телу, когда Ацуши вошёл в раж и остервенело доводил наставника до разрядки одной рукой, другой гладя его между бёдер. Там ощущалась температура, слишком высокая, влажность от пота и короткие остатки сбритых волосков. Дазай-сан сказал его имя, кончая. Ацуши лежал позади него и упирался своим стояком ему в поясницу, пока Осаму восстанавливал дыхание. "Ацуши, пожалуйста", — эту слабую просьбу он помнит так хорошо, будто её только что произнесли. И так было сложно сдерживаться от чего-нибудь, а наставник заставил его сесть на футоне встал раком прямо перед ним. Всё ещё тяжело дыша, изогнув позвоночник, Дазай-сан просил взять его. Ацуши не взял. Ацуши облапал всё чужое тело, дал обласкать своё; кажется, всё-таки укусил наставника пару раз. Да, на тазовых костях и на внутренней стороне бедра, нашёл особенно тёмные родинки. Кожа там была не мягкой, а слегка упругой, как будто мышцы специально чуть подкачивали разными упражнениями. Это было лишь один раз. После Осаму приходил к нему во снах, сначала одетый, потом — издевательски голый. "Посмотри на меня", — шептал ему знакомый голос, оказавшись слишком близко. "Даже не на фигуру, хотя я знаю, как тебе хочется...сделать много разных вещей", — реальный Дазай никогда бы такого не сказал, даже находясь в своей реальности, подаренной каким-то дурманом. Он бы сказал такое кому угодно, но не Ацуши. — "Разве ты не хочешь, чтобы это лицо смотрело на тебя с обожанием?" — говорил ему наставник во снах каждый раз, прежде чем стать желе или ещё чем-то, потому что сны — тот ещё бред, они меняются настолько стремительно, насколько быстро изменяется настроение ребёнка. "Не хочу", — думал Ацуши. Но не был уверен в том, насколько это правда. Запретный плод, как говорится, сладок, но Накаджима не слышал об этой фразе и не знал, как бы описать посещавшее его чувство. Реальный Дазай Осаму предлагал ему себя только один раз, будучи слегка пьяным и очень, до безумия, весёлым. Потом грустным, но это оттого, что его желания не выполнялись глупым учеником. После этого Дазай о том случае сказал лишь "Не собираюсь ни за кем гоняться". Хотя он мог бы. Он с лёгкостью мог бы добиться Ацуши. Но больше они не разговаривали об этом, поставив точку. Осаму завязал так много вопросов в голове Ацуши своим тогдашним поведением, но все они оказались перечёркнуты. И если бы это не было лишь влечением со стороны Дазая, то наставник бы не сдался, не получив что-то только после одной попытки, верно? Не понимая, зачем он тут, и не до конца решившись на то, что творит, Ацуши встал у двери квартиры Дазая. Он хотел бы просто поговорить. Обсудить. Так же делают взрослые люди, в конце-то концов! Мнясь в коридоре, Ацуши глубоко вдохнул, поднял свою руку и постучал. Хлипкая дверь от стука открылась. Накаджима заглянул внутрь, вдруг поймав удивлённый взгляд. Приехали — какого-либо разговора уже не избежать. — А, Ацуши-кун. Ты пришёл взять меня? — поддразнил Осаму, вроде беззаботно, и ученик запнулся на пороге. — Нет, — тихо и твёрдо Ацуши ответил, закрывая за собой дверь. У Дазая снова были какие-то дёрганые эмоции на лице, но теперь такими уж странными они не кажутся. Сейчас бы этому беззаботному человеку свои мысли сформулировать, а остальное Ацуши уже и не так сильно волнует. Осаму вздохнул и прикрыл глаза. — Тогда проходи. Угощу тебя чаем.
