Семейный праздник

      В преддверии нового года у каждого складывается своя манера отношения к нему. Тогда как подтипы разделяются на ветки, то основная масса чаще всего берут один из двух вариантов. Кому-то достаточно напиться в забытом богом баре, и лучший собеседник найдется среди незнакомцев. Другой части населения привычная домашняя атмосфера ближе к сердцу.       Союз всё чаще замечал, что чувствует себя выпившим еще до начала праздника. Подготовка, сколько бы человек не участвовали, требовала надзора и постоянной помощи по дому. Весело до той поры, пока не остаются считанные часы.       В этот раз Беларусь хорошо распланировала обязанности. Нет, это первый год, когда количество человек было известно заранее, а не в последний момент. Поэтому под жесткую указку сестры каждый вкалывал вкладывал свою помощь.       — Россия! Неужели так сложно нормально нарядить елку? — она грозно взглянула на брата, что, возможно, даже деревце съежилось.       — Что не так-то? — для проверки РФ осмотрел елку, проверяя, может он серьезно одел вместо пластмассовых морковок и петухов — живых?       — Ты не видишь, что на этой стороне одни синие шарики?       — А елке не всё ли равно? — России, в принципе, тоже ни горячо ни холодно.       — Ты у неё спроси, может ответит.       — Многоуважаемое хвойное дерево, — хмыкнул он и получил тут же от Беларуси подзатыльник за своё нахальство.       — Иди Украине помоги салаты готовить.       — О, нет! — замахал руками РФ. — Уже слышу, Ель Хвоиновна тоже недовольна, всё перевешу.       Всегда работает. Беларуси и так было не на руку их оставлять вдвоем за каким-то делом. Мало того, что не сделают, так за ними придется убирать, и по-новой. Братья не меняются с годами. Но случайно становится заметно каждому, что их семья меньше и меньше, не приходится и два стола раздвигать. В этом году собирается человек пять.       Когда Россия заканчивает с елкой, то её по праву оценивает главный критик в юбке и отправляет к столу. Ещё пустому столу, который немедленно надо заставить.       — Россия, — на этот раз он слышит это от отца и машинально в голове уже прокрутил, что его сегодня достанут все. — А ты чего салфетки не новогодние кладешь?       — Вы сговорились? — Россия, честно, не видел разницы. — На новогодние типа Дед Мороз чихнул или у них срок годности начинается с завтрашнего числа?       — Как бы у тебя срок годности дотянул до утра. Никак забыл прошлый…       — Вот тут я не причем! — прекрасно помнил. У России до сих пор на смешивание алкоголя аллергия.       СССР вообще любые праздники грели душу. Хотя бы в особые дни он собирался с малой долей детей и всё было так по-старому, по-родному. Иногда ему кажется, что он всё еще не может их отпустить. А потом наступает ночь. Под концерт еще на старом телевизоре все объедаются салатами, делятся впечатлениями прошедшего года. Шампанское разливается по бокалам и они с громким стуком встречаются с очередным новогодним тостом. Новый год принято отмечать в кругу семьи. Бой курантов, общее веселье и надежды на будущее — всё, что так привычно, и от этого не получается устать, даже спустя столько лет. Из года в год проходящая традиция не минует и другую. Для неё всего лишь нужно дождаться полночи.

***

      — Точно с нами не пойдешь? — с волнением переспрашивает Беларусь и медлит завязывать шарф.       — Веселитесь, — улыбнулся Союз, приложившись плечом к стене. — Только, чтобы домой утром приползли. Пересчитайтесь на всякий случай, когда из клуба уходить будете.       Россия, покачиваясь на своих двоих махнул напоследок рукой:       — Всё будет зае-е-ечательно!       — Его можно забыть специально, — добавил Украина, закатив глаза перед уходом.       — Ну началось, — вздохнула сестра, обнимаясь с отцом. — Я пойду. Прослежу, чтобы они раньше времени друг друга не скинули с лестницы, иначе мы так не дойдем.       СССР давно за десятки наступающих годов выявил одно неизменное чувство. Ожидание. Он ждет и приезд детей, и концерты, и всю праздничную суету, но больше всего предвещает знакомый дом, дверь с золотистым поблескивающим номером. Уверенности хватает ровно настолько, чтобы добраться до неё, а потом пламенное чувство покидает и как-то сильно бьется сердце. Хотя он приходит сюда не впервые. После двенадцати, он считает, заявляться не слишком прилично. Дверь приоткрывается без скрипа, но в голове у Союза он проносится.       — Впустишь? — тихо спрашивая, прикладывается Союз к щели, граничащей между подъездом и коридором.       Рейх вздыхает, как напоказ, чтобы это было заметно. Но открывает дверь полностью и дает зайти. Какая же разница была между квартирой Союза и этой: атмосферой праздника и не пахло. Зато еле уловимый, приятный носу аромат сладкого парфюма можно было сразу ощутить. «Ждал, не иначе.» — ухмыляется своим мыслям.       — А чего у тебя ни елки, ни гирлянд? — проходя мимо комнат, Союз заглядывает в каждую. — Или телевизор не работает? Надо было тебе календарь подарить, вспомнил бы, что сегодня уже первое.       Рейх приостанавливается на кухне, включая свет. Стол тоже не пестрит едой. Похоже единственное, что напоминало о празднике — грохот салютов за окном.       — Ты не привык, что я никогда не встречаю Новый год?       — Я всегда спрашиваю об этом, не заметил? Наверное это должно что-то да значить. Намек какой-никакой, чтобы попробовать украсить. — СССР надеялся, что его просьбу однажды выполнят. Напрасно.       — Понимаю. Но я не упускаю надежды, что ты не придешь — заранее не готовлюсь. Как видишь, сейчас также не прокатило. — по-актерски Рейх сел за стол, всем видом показывая мол «Что дальше?».       — И как тебе удается так врать? — Рейх состраивает лицо, будто не понимает. — Не меняешься. Не говори, да, я тоже. Но может я остаюсь тупым…       — Самонадеянным, упрямым, противным, — продолжает за него Рейх, — навязчивым идиотом.       — Спасибо. — не с благодарностью явно, Союз позволяет себе присесть напротив. — Но не слепым точно. Рубашка-то на тебе выглаженная.       — Я держу всегда свои вещи опрятными.       — И прическа, прилизан до невозможности. — не уступал Союз.       — Каждый день над ней стараюсь.       — А одеколон!       Тут уже удивляется Рейх, по-своему мило сохраняя невозмутимость:       — Тебе показалось.       Недобрые мысли пробегают у Совета в голове, кто из них еще упрямее можно поспорить. Рейх сам подстраивал ситуации, когда питал из жертв их негодование. И что ему стоило признать? Подскочив со стула, Рейха потянули за собой, случайно лишая равновесия. Тем лучше — сопротивление устранено.       — Что это? — у шеи духи скрыть было нельзя. Но это не пестрящая до головокружения ваниль и обычную туалетную воду не напоминала.       — Вишня. Думал, не заметишь. — Рейх хмыкает, стискивая зубы, чтобы пропала эта предательская улыбка.       — Я на одни и те же грабли не наступаю! Ещё с прошлого раза, когда новые ботинки не оценил, вижу тебя насквозь. — будто невольно руки сами спускаются на талию, сжимают ненастойчиво, чтобы их быстро не отпихнули вместе с хозяином. — Ну, или без определенного количества вещей. Был бы ещё у тебя характер поуступчивее…       — Быстро надоем. — умозаключает Рейх, с ним нельзя не согласиться.       — Точно. Но сегодня у меня есть одно желание, понимаешь же…?       Понимает. Специально дожидается, натягивая тонкую струну. Сам играет кукловода и напоминает гипнотизирующую змею, которому лишь бы душить медленно и воздух давать, когда надоест играться. Разрывает же связь также быстро.       — Надое-е-ем, — протягивает Рейх и руки от себя отцепляет. На шутку не похоже, он плохо шутит, но отменно язвит и планы ломает.       — Это было скрытое «Дай мне показать себя недоступным»? Каждый раз у тебя отменно выходит, но сейчас это не очень вовремя.       Рейх расплывается в хитрой усмешке:       — Ты слишком много выпил, тебе кажется.       — Черт, какой же ты, — не успевает СССР выругаться, его притягивают чужие руки. Какой-то завораживающий эффект дают ладони на щеках, не поддается движение удивлению, только плавящийся остаток сознания. Тот тоже быстро сдается, отдавшись поцелую. Всё равно необычно. Всегда было необычно. Непредсказуемость партнера пугала и ослепляла, что чаще хотелось обычной открытости.       — Всё же это была твоя вредность, — когда получается оторваться, Союз первым делом заглядывает ему в глаза. Где-то в радужке должен был крыться ответ, какая-то искренность. — Опять. Если я начну показывать свой характер, то сейчас же уйду и сиди в своей пустой квартире один.       Не будь Рейх под легким градусом чувства влюбленного идиота, то рассмеялся бы в лицо. Сколько бы его сущность не называли пустой, неподдаваемой управлению и до жути своенравной, но иногда и его льды таяли. Незаметно. Скрытно, пока ему самому это не хотелось показывать. В холодильнике мирно стояла наполовину выпитая бутылка вина, а пустоту изысканно скрашивали ещё незажженные свечи. Наверное это объяснило бы замеченный в кармане коробок спичек.       — Ты не можешь мне отказать, — у Рейха есть как никогда тысяча доказательств.       — … — Союз вздыхает, соглашаясь. — Да.       «Тогда тоже не смог.»