Е - если бы

– Пошли на море, Гриш... – Гриша что-то жуёт, смотря глупыми чёрными глазками непонятно куда. Это выглядит жутко, хотя раньше Мирон не замечал за собой боязни морских свинок. Звук последнего слова отражается от плитки и постепенно растворяется в давящей тишине. Сразу хочется сказать ещё хоть что-то, чтобы не было так неуютно, но говорить с собой глупо, а Слава... Мирон морщится, вытаскивает истекающий пеной телефон из воды, бросает в сторону, а сам не вставая и не раздеваясь заползает в ванную. Почти горячая вода жжёт онемевшие руки, её плеск немного успокаивает. Отогрев пальцы, Мирон тянется за белым пузырьком каких-то таблеток с длинным названием. Это, наверное, латынь, хотя похоже на набор букв. Это, наверное, успокоительное, хотя он уже и так спокойнее некуда. Опять придётся ехать за телефоном. Может, купить сразу завод или акции какие-нибудь? Раз, два, три... Дохуя. Мирон смотрит на высыпавшиеся таблетки на своей ладони, решая, есть ли смысл это считать. Нужно убрать хотя бы половину. Слава как-то раз ел точно такие же или какие-то ещё таблетки прямо у него с руки, слизывая "вкус", хотя на самом деле никакого вкуса у них не было. Или это были не те?.. Мирон выдыхает, хмурится, пересыпает таблетки в рот, швыряет незакрытый пузырёк в сторону и подбирает почти пустую бутылку. Ему просто нужно успокоиться, ещё немного выпить, полежать в ванной, а потом вернётся Слава, и все будет как всегда: они немного покричат, остынут и будут мириться. Ну, то есть ебаться. Одно и то же? Задумчиво покрутив пустую бутылку в руке, Мирон ставит её на пол и откидывает голову назад, смотрит в потолок, но свет слишком сильно бьёт по глазам. Ему нужно успокоиться. Слава не стал бы... Конечно, нет. Они же два года вместе, вопреки всему пиздецу. Ваня прав, это просто глупо. Прикрыв глаза, Мирон сглатывает, подавляя тошноту. Всё будет в порядке, нужно успокоиться. Холодная дрожь прокатывается по телу, игнорируя горячую воду, мышцы сводит, и от лампы под веками расплываются цветные круги. По-хорошему было бы вернуться в комнату, но двигаться тяжело и лениво, свет плывёт, кажется, прямо в голове, в мозгу, в мыслях, и в какой-то момент ничего, кроме бликов и темноты не остаётся. Спокойно-то как.

***

У подъезда не горит свет, домофон не работает, только проезжающие по ближайшей трассе машины хоть как-то разбавляют вязкую холодную темноту. Рука, кажется, уже намертво примерзла к железной ручке, но Слава все ещё не решается открыть, стоит почти вплотную к двери, мелко вздрагивая от холода и смотря в темноту туда, где должна быть его покрасневшая рука. Он стоит так уже минут двадцать, к счастью, никто кроме него попасть в дом не пытается, да и ему самому заходить уже не хочется. Порыв прошёл ещё в такси, и теперь хочется только домой, греться в кровати, просить у Мирона кофе и нихера его не пить. Что он тут вообще, блядь, забыл? Слава стискивает зубы, чтоб не стучали, выдыхает, дёргает дверь, заходит в подъезд и быстро, стараясь хоть немного согреться, поднимается по ступенькам, на ходу доставая телефон. Телефон абонента выключен или находится вне зоны... – Пошла нахуй, – машинально выдаёт Слава, замирает у нужной двери и хмурится. Мирон, конечно, злится, навряд ли возьмёт трубку, но и выключать телефон он бы не стал. Глупо из-за этого волноваться. Ещё глупее, чем вся эта ситуация в целом. Глупо. Слава нервно проверяет пустые карманы, в который раз не находит сигареты, бросает взгляд на ещё горящий экран, надеясь увидеть сообщение, что абонент снова в сети, просто долбаеб, видит только заставку с рандомной кошечкой и вдавливает кнопку звонка до скрежета, вымещая на ней всю хуйню. Ну и пошёл нахуй. Только трубку возьми. Дэн красноречиво выгибает бровь, взглядом указывая на дребезжащий звонок. – Сигареты, – говорит Слава. Они не виделись очень давно, хочется сказать не это, хочется обнять, что-то пошутить, спросить, сделать вид, что они просто были заняты, а теперь вот времени вагон, можно и о друзьях вспомнить. И Дэн обязательно сделает так же, сделает вид, хоть отчасти это ложь, в общем, он, конечно, тоже скучал, не станет рушить все пиздежом, не теперь. Они бы хорошо провели время вместе, но потом, не важно, через час или через день, пришлось бы разойтись и думать обо всем этом, осознавать лицемерие и ложь, кайф и тепло безвозвратно проебанных отношений, которые они друг для друга видят по-разному. Как бы хорошо они не пиздели сейчас, обязательно наступит потом, и там будет только один единственный человек, которому нельзя соврать, – ты сам. Секундный взгляд, в котором Слава как в зеркале видит точно такие же мысли, и Дэн кладёт руку на его запястье, надавливает, отодвигая от звонка. Он не касается его голой руки, даже пальцы не сгибает, максимально избегая контакта. Слава криво усмехается и опять бросает взгляд на экран, тёмный и немой. – Не берёт? – хрипло спрашивает Дэн, откуда-то уже достав пачку сигарет, протягивает её Славе. – Ты предатель. Дэн натянуто улыбается, пихает пачку ему в руки. – В треке угарал. – В треке. Слава прикуривает, все так же стоя у открытой двери и сжимая телефон так, словно хочет выжать из него воду. – Доволен? – скрестив руки на груди, спрашивает Дэн. – Нет, – честно отвечает Слава, переводя на него взгляд. Он курит в полной тишине, нарушаемой только его дыханием, смотрит в тёмное пятно за плечом Дэна. Дэн смотрит ему под ноги. – Я был рад тебя видеть, – говорит он, замечая, что сигарета кончается. Слава вертит в руках дымящийся бычок. – Позвони мне как-нибудь, – говорит он, совсем не веря в это. На Дэна он больше не смотрит, но он же не идиот, тоже понимает, скованно и вежливо выдыхает: – Позвоню. Забытое чувство стыда жжёт лопатки все то время, что он спускается по лестнице, потому что хлопка двери не слышно. Зато Дэн точно застал грохот подъездной двери, уебавшейся о косяк и отлетевшей обратно. Слава раздражённо выдыхает, ещё смотря в полутемный подъезд, и торопливо, не попадая дрожащими пальцами по экрану, вызывает такси. Таксисту хватает ума ехать молча и не возникать по поводу курения в салоне, но лучше от этого не становится. В квартиру Слава врывается готовым убить голыми руками, и начать желательно с тётки, механический голос которой он слушал всю дорогу. Аппарат абонента выключен... – Блядь, Мирон! – с порога кричит Слава, ещё больше разозлившись незапертой двери. Пару лет назад мылом за такое кидался, а теперь?.. – Ты ебанутая мудила! Мирон?! Швырнув жаркую зимнюю куртку в сторону вешалки – и судя по звуку не попав – он проходит в комнату отмахивается от медленно поднимающейся с дивана Кохи, обходит квартиру и тупо замирает в коридоре, глотая воздух и растерянно пялясь на заебавший до колик телефон. Злость за секунду сменяется удушливым страхом.

***

Это не космос: звёзд нет. Есть что-то вроде северного сияния в темноте. Оно мерцает каким-то смутно знакомым успокаивающим звуком и тянет то ли вниз, то ли вверх, понять сложно, потому что мысли не могут существовать в этом месте, чем бы оно ни было. И чего-то не хватает, вместо этой вещи больно, горит в... Что делать в темноте? Что-то же надо делать, если больно, и северное сияние тускнеет. Мирон приходит в себя скорее от вибрации, чем от грохота. Неуловимый миг он тратит на осознание северного сияния, успокаивающего звука и боли в груди, и только после этого дёргается, пытаясь сесть. Скользкие стенки ванной такие холодные, что, кажется, обжигают сведенные судорогой руки. – Ебаная сука! – звучит над головой, зло и испуганно одновременно. Горячие руки хватают его за плечи и практически вышвыривают из ванны на пол. Мягкий ковёр не даёт удариться, плеск воды заглушает кашель и колотящийся в горле пульс. Сплевывая воду и одновременно пытаясь сделать вдох, Мирон сжимает Славино запястье, будто все ещё может утонуть. Кружится голова, грудь разрывается от боли, мысли путаются, мелькают и тут же исчезают. Несколько минут, может, десять, может, тридцать, Мирон просто пытается прийти в себя и осознать происходящее, фокусируя плывущий взгляд на мокром пятне на ковре. Слава молчит, придерживая его за плечи, до того момента, когда Мирон наконец находит в себе силы обернуться и посмотреть ему в глаза. – Ты ебнулся? – дрожащим тихим голосом интересуется Слава. Мирон молчит, рассматривая его бледное лицо и непривычно влажные глаза. За два года он ни разу не был настолько подавленным и напуганным. – Ты ебнулся, блядь, скажи мне? – Слав... – хрипит Мирон, замолкает и трёт онемевшей рукой горло. Слава выдыхает, прижимает его к себе, низко опуская голову. – Блядь, а если бы я не вернулся? – его передергивает то ли от истерики, то ли оттого, что Мирон обнимает его за шею холодной мокрой рукой. – Ты понимаешь вообще? Ты понимаешь, что могло случиться? Ты понимаешь, нет?.. – Прости... – Нахуй извинения, Мирон, ты же мог!.. – в нервных объятиях горячо и больно. – А если бы я не вернулся? Или вернулся позже? Если... Блядь, что бы я делал?! Что бы я, сука, делал?! Слава резко замолкает, подавляя истерику. Почему-то Мирон понимает, что он говорит не о вызове скорой, разборках с ментами, объяснениях, почему это именно он оказался в это время в этом месте или чем-то подобном, нет. Это о том, что будет, когда все наобсуждаются, отстанут, скажут своё важное "пидор" и свалят. Когда будет пустая квартира и осознание... – Я не хотел... – глухо говорит Мирон, нехотя отстраняется, чтобы опять посмотреть Славе в лицо. – Я не хотел... – Я чуть не ебнулся, – без тени улыбки произносит Слава, отстраненно гладя его по плечам. – Я чуть не... – для аморальных шуток про смерть, пожалуй, ещё рано. – Слав, я не хотел... Мирон окончательно отстраняется, осматривает себя и ванную. Выбитая в который раз дверь висит на нижней петле, плитка в том месте, где она повстречалась со стеной, треснула. Честно, даже не верится, что Слава смог разбить её с такой силой. От мысли, в каком отчаянии и панике это было сделано, неприятно и стыдно. – Ты мой ангел-хранитель, – абсолютно серьёзно выдыхает Мирон, оборачивается, натянуто улыбается. Слава молча, все с тем же потерянным взглядом смотрит ему в глаза. – Снимай это всё. Заболеешь...

***

Мирон приоткрывает глаза, смотрит в темноту, привыкая, слушает мерный стук сердца прямо под ухом. – Теперь я тоже боюсь воды, – неловко начинает он, облокачиваясь на кровати, чтобы взглянуть на Славу. Тот трёт припухшие от бессонницы глаза, не улыбается, хотя это очень забавно, иронично. Мирон так часто говорит ему о серьёзности, а теперь, получив её, сам юморок продвигает. Это так себя Слава каждый раз чувствует, когда в ответ на пусть и тупую, но шутку, получает только вдохи и скептические взгляды? Херово, надо переставать быть таким мудаком. – Брось меня, – Мирон морщится, ворочается, закутываясь в одеяло и двигаясь чуть выше, чтобы лечь ему на плечо. – Нет, – Слава вздыхает, кладёт руку ему на плечо, сжимая. – А если я тебя брошу? – Нет, – повторяет Мирон. Он знает, что это не шутка, разговор абсолютно серьёзный, но даже после нескольких – хуй знает, сколько прошло времени – часов сна чувствует себя слишком заебаным для волнений, переживаний и прочего. – Как бы я с этим жил? – по тону очевидно, что вопрос риторический. Даже если бы было не так, Мирон бы не нашёлся, как ответить. Только сейчас он замечает примостившуюся сбоку от Славы Коху. Слава гладит её свободной рукой, механически, без обычной ласки. Мирон протягивает руку, касается особенно мягкой за ухом шерсти, на что Коха моментально реагирует, поворачивает голову, громко мурчит. – Встречался с Дэном? – Мирону плевать, может, потом будет не так, но сейчас ему все равно, где Слава был, вполне достаточно того, что он здесь сейчас. – Полчаса постоял у падика, взял сиги, вернулся, – отстранённо отчитывается он, немного медлит, ловит руку Мирона и крепко сжимает. – Ты меня так напугал, блядь, ты бы знал... В его голосе плохо скрываемые слезы, Мирон делает вид, что не замечает, сжимает пальцы в ответ. Он не видит Славиного лица, но уверен, что тот тоже смотрит на развалившуюся немыслимой руной Коху. Резко приходит мысль. – Где Гриша? Слава вздыхает. – Я думал тебе скорую вызывать. Всю ночь не спал, казалось, что... – он запинается, прочищает горло, и его голос звучит бессильно и почти умоляюще. – Брось меня, а? – Нет, – говорит Мирон. – Нет, иди нахуй, Слава. – Ты идиот, – задумчиво констатирует Слава. – А я маньяк. Я маньяк, Мирош... – Всё морские свинки одинаковые. Будем делать вид, что это та же. Слава усмехается, и Мирон, наверное, впервые в жизни полностью осознает значение выражения "отлегло от сердца". Как бы он вообще жил без Славы с его постоянными смешными, но чаще тупыми хохмами? Судя по нескольким минутам, в которые хотелось убиться об стенку, очень и очень херово. – Кровь не полностью стерлась, я картонкой закрыл, чтобы ты не смотрел, – Мирон невольно улыбается, но сразу морщится, представляя, что произошло со зверьком, зажатым между стеной и дверью. Они оба маньяки. – Куда дел? – В коробке лежит, потом закопаю... Не хочу больше морских свинок заводить. – Кого тогда? – Пиздюка? Мирон на всякий случай смотрит ему в лицо. Шутит. Долбоеб. – Собаку. Большую и злую, – чуть улыбается Слава, надавливает ему на затылок, заставляя наклониться к себе, целует. – Чтобы покусала тебя нахер. – Ладно, – Слава щурится, не веря в такое лёгкое согласие. – Наебешь? – Нет. – Наебешь... – вздыхает Слава и переводит взгляд в потолок. – Ваще теперь никуда не буду уходить. И тебя тоже никуда не пущу. Никогда. – Никогда-никогда? – Мирон обнимает его поперёк груди, рассматривая лицо, будто успел забыть. Нужно сказать, что ему стыдно за глупую и необоснованную ревность, что он видит теперь, а должен был и раньше, как сильно Слава его любит, и да, они идиоты, и Гришу хотя и жалко, но ничего, и спасибо, тысячу раз спасибо, потому что, блядь, если бы прошло ещё несколько минут, если бы... Слава отрицательно мотает головой. Ему нужно отоспаться. Мирон прикусывает губу и ничего не говорит, опять кладёт голову ему на плечо, прижимаясь поближе. Он думает о всех этих бесконечных "если", которым не суждено стать правдой, о тех, которые хотелось бы использовать, о тех, которые, к счастью, не сбылись, и в конце концов обо всех, которые своей несбыточностью привели его сюда. Если, если, если, одно хуже другого, страшнее и холоднее, если, если, если, дразнящие своей давнишней близостью и невозможностью. Если, если если. Миллионы "если", благодаря которым он сейчас лежит здесь, под тёплым одеялом с человеком, два года ебавшим ему мозг будучи хуй пойми где и с кем, а теперь он здесь, задремал, кажется. Устал, нервы потратил на год вперёд, будет пить и вмажется, извинится и опять вмажется, хотя на этот раз Мирон, наверное, уебется с ним, потому что ему самому не хочется представлять, как обнимающие его тёплые руки оттирают размазанную по стенке морскую свинку. Чтобы это забыть одного времени будет мало, им обоим. – Я тебя люблю, – практически беззвучно шепчет Мирон, смотря на дремлющую рядом с ними Коху. Впервые за тридцать лет жизни, он действительно не хочет никаких "если".