Синие сны

      Вой. Печальный вой. Может, это ветер, носившийся среди деревьев, а может, это я. Постепенно заложивший уши гул усиливается, моя голова раскалывается, как раскалывает полено острый топор. Глаза высушены, чувствую, как они краснеют, как начинают выступать там капилляры. Спина ноет от каждого движения, но и лежать не позволяет. Хруст костей... Нет, это всего лишь ветки. Мышцы рвутся, кровоточат, горят от боли. Пальцы дрожат, как и губы, а я не знаю, как это прекратить. Я не знаю! Меня разрывало вначале на две части, а сейчас на всё большее и большее количество частей. Старые раны вновь вскрываются, мне всё больнее ощущать собственное тело, я в ужасе пытаюсь сделать шаг, но проваливаюсь в бездну новых мучений. Я не могу передать всеми словами, что за ярость закипает во мне, меня бесит. Бесит! Я негодую со своей же безысходности и немощности. Я не могу прекратить всё это. Мне хотелось просто остановить весь этот бред, парад безумия, кочующий театр абсурда, преследующий меня везде. От него нельзя скрыться, потому что он в моей голове. Он мешает мне жить, я не могу никому доверять. Всё, что я могу видеть, слышать, ощущать, чувствовать — это невидимое, но бесчувственное и жестокое существо, поселившееся во мне с того проклятого дня, как он схватил меня, оно извращает всё моё окружение. Оно делает его ужасным, злым. Я будто в огромном котлу с исключительными чертями. Освобождение отсюда, из этой преиподни... Это что-то сказочное, что-то за гранью реальности.       Я снова ору от боли и разочарования.       Помощи нет никакой, никто не взглянул на меня, когда это было необходимо. Но стоило мне только начать скрываться, уходить от их взглядов, они мгновенно стали указывать на меня, будто я кого-то убил. Нет. Я не убийца. Я труп жертвы, который почему-то всё ещё хожу по земле. Я не хочу ходить по той же земле, по которой ходит тот человек. Я хочу, чтобы он был закопан. В чёрном мешке. По частям. Я хочу, чтобы он испытал всё то, что испытываю сейчас я. Я негодую. Я вижу его живым и просто негодую. О, как же мне хотелось его тогда уничтожить! У меня было столько возможностей, столько способов расправиться с ненавистным нелюдем. А что он?       Дело было несколько дней назад. Сколько именно — не помню, увы, все цифры позабылись. Знаю только то, что давно. Это была редкая попытка забраться в пригород за едой. В момент просветления я, хоть немного, но разбираюсь в ситуации. Это позволяет мне таскать либо у прохожих... деньги, либо из... как же их, прилавков с едой, эту самю еду. За весь день воровства я дико устаю, бегать уже не в силах, колени трясутся, веки сами закрываются. Похоже, из-за сильного утомления я пропускаю тот момент, когда меня обнаруживают, хватают за руку и за грудки и тащат... Там была какаяпто конторка. Полицейская. Мне было страшно. Меня могли упечь в клетку к тем же, из-за коих мне пришлось стать почти таким же. Ощущение в той конторке было такое, будто меня, зайца, пустили в закрытую комнату с волками. Муху к паукам. Я не видел в служивых обычных людей, отдельных личностей. Все они сливались в одного человека, нехорошо смотревшего на меня. Чувствую: нарастающая паника провоцирует очередной приступ очередного безумия. Царапать руки — не выход здесь. С горем пополам я начинаю подавлять все трагичные мысли, которые только могли залезть ко мне в голову. Но между тем служивые замечают, мою болезненность вида. Ноги подкосились, я сдаюсь и чуть не падаю, ударившись об угол стола правым глазом. Я по сей день не могу его разомкнуть, так и бегаю, одноглазое чучело. Меня немедленно выводят в коридор, подышать свежим воздухом, а заодно вызывают кого-то. А, врача! Они вызвали его, и если бы меня не спугнул один фактор, меня бы вылечили. Но этого не произошло.       В том же коридоре я слышу сквозь дикое мучение и слёзы, сквозь гогот и собственные мысли этот голос. Голос, который говорил о любви и издевался одновременно, хвалил, старался быть нежным и добрым и убивал в то же мгновние. В том же коридоре я встречаюсь взглядом с ним. Он видел меня. Он меня узнал. Этот оживившийся от старой страсти взгляд... Он казался мне в темноте, он гонял меня оттуда и загонял туда же. Я никогда не забуду, как тот человек не меня посмотрел тогда. Но ему не позволили ко мне подойти, его увели в другую комнату. Где бы он сейчас ни был, он знает, что я живу, что я есть, что... что есть ещё... есть ещё над кем поиздеваться. И жертва ничего никому не скажет. Она давно разрезала себе язык, когда убегала от преследования (а было ли само преследование?), и каждое слово было целой проблемой. Тогда. Сейчас более-менее язык зажил. Но не в то время. И он это понимал. Потому что в тот же день он вышел на волю. И всё. Он свободен.       Только когда взошёл месяц, а в лицо прилетел незамеченный ранее ствол дерева, мне пришлось остановиться. Кора нехило ободрала мне пол лица, оставшееся частично без кожи. На основании шеи так же был шрам. Вообще, целых участков кожи было мало на моём теле. Оно всё в спёкшейся и свежей крови, чёрных синяках и ядовито-зелёных пятнах. Что ж, в тот вечер у меня появилась новая отличительная черта во внешности. Теперь меня могли без труда узнать и быстро поймать. С тех пор, как бандит, шныряю по безлюдным местам, где нет чужих глаз, нет чужих мыслей. Как бы не стараюсь стать хладнокровным человеком, чтобы всё это стало таким далёким и чуждым. Но это невозможно. Я стараюсь, но это бесполезно.       Всё, что сейчас происходит, — это одинокий вой, хруст веток и кровь, пульсирующая в висках. Драка человека с самим собой — печальное и жалкое зрелище. А видеть, как это делает молодой человек, чьё тело так похоже на душу...       Разве... это возможно, кому-то пожалеть... меня?..