Uncovering a Secret

             Дауд не сразу понимает, что Корво нравится лаванда.               Он не раз видел, как тот выходил на задний двор, чтобы просто посмотреть на неприметный вазон, с лёгкой улыбкой на лице нежно касаясь пальцами маленьких бутонов.               Посадить их было хорошей идеей, решает Дауд, когда видит Корво, в очередной раз вернувшегося со свидания с цветами.              Тот держит в руках лейку, и Дауд едва сдерживает смех, быстро перелистывая страницу своей книги (об экзотическом мясе).              Обычно Корво более тонок в выражении своих предпочтений: трудно понять, нравится ему что-то или нет, но Дауд с годами научился улавливать мельчайшие подсказки в его глазах и жестах. Одна Бездна знает, когда он просто начал обращать на это внимание.              С той ночи, когда Дауд наконец признался в чувствах – ну почти признался – Корво, он ожидает хоть какой-то реакции.              Может, большей отстранённости и замкнутости. А может, насмешек и шуток. Или, может, даже того, что Корво соберёт вещи и покинет Серконос, исчезнув из жизни Дауда навсегда.               В любом случае, Дауд ожидал какой-то перемены.               Но ничего не изменилось. Корво относится к нему так же, как и раньше. Он не выказывает ни отвращения, ни ненависти, он просто… сохраняет нейтралитет. Дауд не может понять, хороший это знак это или плохой.              Корво нужно время, он по-прежнему всем сердцем любит Джессамину, Дауд знает и принимает это (он никогда не попросил бы его отказаться от этой части себя), и едва ли может представить, как тяжело, должно быть, даже попробовать открыться кому-то после всего, через что он прошёл.              Даже если ему откажут – одна мысль будит в груди беспокойство, – он будет доволен и этим, говорит он себе. Корво уже дал ему так много, что Дауд не смеет просить о большем.              Но...              Стоит лишь представить, что ему дарованы честь и право быть тем, кто заботится о Корво, тем, кто видит его улыбку, делает его счастливым... вот, чего Дауд жаждет больше всего на свете.              Корво несёт тяжкое бремя горьких воспоминаний, даже то светлое, что было в его жизни - запятнано тьмой, и Дауд – в Бездну его неопытность и неловкость во всём этом - хочет подарить ему новые воспоминания, драгоценные и дарующие радость.              И тут какой-то звук отвлекает Дауда от книги.              Псина – размытое пятно белого пуха, – облапила Корво, отчаянно виляя хвостом и пытаясь облизать каждый дюйм открытой кожи. Слюни брызгают на пол, и лицо Дауда искажает гримаса недовольства, когда он думает о том, сколько сил уйдёт, чтобы избавиться от всех этих липких следов.              Совершенно отвратительно.              Словно услышав мысли Дауда, Корво поднимает голову и встречается с ним, сидящим в другом конце комнаты, взглядом.              Улыбка, застывшая на лице Корво, медленно превращается в ухмылку, и в глазах вспыхивает вызов.              Глаза Дауда сужаются, и он сверлит эту ухмылку свирепым взглядом.              – Что бы ты там ни задумал, даже не начинай, – тут же огрызается на него Дауд.              Корво, конечно же, только сильнее веселится.              Он возвращается к игре с собакой, громогласно обучая презренную тварь команде «принеси», а Дауд возвращается ко чтению, с утроенным рвением перелистывая страницы.              Он определённо не позволит этой псине остаться. И не даст Корво себя достать. Это его гостиница, и он волен решать, кто останется, а кто нет. Никаких исключений для дворняжек.              Но едва подумав об этом, Дауд, словно против воли, скользит взглядом поверх книги, мимо старого исцарапанного стола, через всю комнату, огибает отвратительную белую кляксу, тянется выше...              Вид мягкой улыбки Корво, которой он встречает очередную слюнявую атаку дворняги, словно щёлкает переключателем и в груди Дауда что-то раскрывается, как редкий цветок, распускающийся только под лунным светом. Корво начинает тихо смеяться, и от одного только этого звука, вдобавок к улыбке, по телу Дауда разливается пьянящее тепло.              Когда его так сильно начал волновать Корво? Когда счастье Корво вдруг стало его счастьем?              Дауд глядит на него целую секунду, потом ещё, и ещё – а потом его взгляд перехватывает Корво, и Дауду приходится прятаться за книгой, пытаясь скрыть, должно быть, глупейшее выражение своего лица.              Он знает, что это не сработает.              ***              Утро пролетает быстро, и во второй половине дня Корво остается в гостинице один, в компании кошки с собакой.              Дауд ушёл вскоре после обеда, – даже не сказав, куда, – и Корво теперь совсем нечего делать. Нечего почитать, не с кем поиграть в шахматы и некого раздражать.              Ему скучно – приходит понимание, и Корво удивлённо моргает. Он так привык делать разом столько дел (и как королевский защитник, и как неофициальный глава тайной службы), что даже скука стала для него своего рода роскошью.              Это не так уж и плохо, решает он, и глубже утопает в диване, блуждая мыслями.              Куда вообще делся Дауд? Обычно он вообще не выходит, особенно в такую жару. Его нельзя назвать особенно материалистичным – Корво заметил, что он почти ничего не покупает, и единственное, что приходит ему на ум, – это что Дауд пошёл в книжный пополнить свою постоянно растущую библиотеку. Но даже при этом, как правило, он покидает гостиницу только по выходным – утром, – и уж точно не в такой жаркий день, как сегодня.              Так куда же он ушёл?              Корво еще некоторое время размышляет, но так ни к чему и не приходит, и когда стрелки на часах успевают совершить полный круг, он, наконец, поднимается на ноги.              Поначалу Корво хотел просто вернуться к себе, чем-нибудь заняться или хоть немного вздремнуть, но, минуя комнату Дауда, резко передумывает.              Он стоит, задумавшись, и некоторое время смотрит на запертую дверь.              Он бывал пару раз внутри, но никогда не оставался так надолго, чтобы как следует оглядеться.              И чем дольше он смотрит, тем любопытнее ему узнать, что же такое Дауд хранит в своей комнате, и чем ему любопытнее, тем соблазнительнее просто взять ключ (дубликат, который он сделал уже давно) и войти.              Корво продолжает пялиться на дверь.              Дауд, в конце концов, ушёл, и никто не помешает ему немного разведать обстановку, рассуждает он.              Его губы чуть изгибаются.              Трудно упустить такой шанс.              Быстро вернувшись к себе, он достаёт из сумки ключ и возвращается к комнате Дауда.              Он спрашивает себя, почему Дауд так долго не менял замок – он явно знает, что у Корво есть дубликат, – но просто пожимает плечами и вставляет ключ в замочную скважину.              И тут Корво кто-то толкает в ногу, отчего он опускает взгляд.              Кошка выжидающе глядит на него, помахивая хвостом, потом переводит взгляд на дверь и снова на него. В её блестящих глазах горит озорство.              Корво усмехается и опускается на колени.              – Не сегодня, – говорит он, поглаживая её. Кошка мурлычет, довольная оказанным вниманием, но с готовностью уходит, когда Корво мягко подталкивает её прочь.              И Корво снова сосредотачивается на комнате Дауда, распахивая дверь.              Первое, что он чувствует – это запах свежей бумаги со слабыми нотками чернил, словно Корво только что вошёл в книжный магазин.              Он закрывает за собой дверь, глубоко вдыхает и позволяет древесному аромату осесть в лёгких, а потом подходит ближе, осматривая книжную полку Дауда.              И снова нигде не видно «Серконских деликатесов».              Корво хмурится и глядит на стол Дауда.              На столе лежат несколько книг, но все они посвящены садоводству.              Это не то, что ищет Корво.              Он хмурится сильнее. Где вообще Дауд спрятал книгу?              Он проверяет ящики комода, но не находит ничего, кроме старого аудиографа.              Дауд выбросил её?              Корво вздыхает, выдвигая очередной ящик. Он цепляется взглядом за случайную аудиографию, и уже собирается задвинуть обратно, когда что-то привлекает его внимание.              Его имя на карточке.              Заинтригованный, Корво достаёт её.              Она выглядит как обычная аудиография. Дата на ней знаменует период до чумы, когда Эмили было совсем немного лет, может, два или три года, и это, несомненно, его почерк.              Почему она у Дауда?              Он осторожно достаёт найденный ранее аудиограф и вставляет карту, нажимая кнопку воспроизведения.              Комнату наполняют помехи, а затем звучит голос самого Корво, но не декламация, как он ожидал, а пение.              Пение.              Старая серконская песня.              Лицо Корво невольно теплеет, и он тут же нажимает кнопку «стоп», морщась от громкости.              Что? Как, во имя Бездны, Дауд её достал?!              Это, должно быть…              Корво стонет.              Бездна.              Он помнит эту аудиографию. Он записал её для Эмили, давным-давно.              В первые годы Эмили была трудным ребёнком, часто плакала по ночам, не могла уснуть. Джессамина чего только не делала, чтобы её успокоить, но ничто не помогало, и она только плакала громче.              Обычно её успокаивал Корво, просто говоря с ней, но чаще всего – напевая.              От его пения Эмили затихала почти мгновенно, и Корво с удовольствием пел бы ей перед сном каждый вечер, если бы не ужасная загруженность и непредсказуемый график работы.              Пытаясь помочь, он записал эту аудиографию, чтобы Джессамина могла включить её, если Эмили будет… капризничать. Это здорово облегчило ситуацию, и Джессамина перестала недосыпать по ночам.              Постепенно Эмили взрослела и проблема исчезла, а аудиографию выбросили… по крайней мере, он так думал.              Откуда она у Дауда?!              Корво быстро склоняется над ящиком, перебирая содержимое.              Внутри есть и другие аудиографии, но, к счастью, на всех – имя Дауда, а это значит, что карточка с голосом Корво у него только одна.              И тут он вдруг осознает: запись его песни лежала в самом верху стопки, и, судя по массе усыпавших её царапин, проигрывалась чаще всего.              Лицо Корво вспыхивает жарче.              Он тут же вспоминает ночи в Дануолле, когда он, измотанный и слишком раздёрганный, не мог уснуть. Он часто скрывался в убежище, в потайной комнатке, перебирая карточки с записями.               Чаще всего он проигрывал записи Дауда. Он сам не знал, почему, ведь голос Дауда грубее прочих – напоминающий шуршание гравия, – но почему-то Корво находил в нём утешение. Это помогало ему успокоиться, расслабиться, и он смог насладиться краткими минутами покоя посреди суеты и бесчисленных дел.              Одна мысль о том, что Дауд поступает точно так же...              Лицо Корво полыхает.              Он вытаскивает из аппарата аудиографию и бросает обратно в ящик, почти захлопнув его.              Он знал, что Дауд думает о нём, но...              В груди раскручивается странный вихрь эмоций, слишком мощный, чтобы полностью осознать каждую из них...              Он не знал. Он не знал, что Дауд...              Корво ругается, пытаясь выровнять дыхание и взять себя в руки.              Он на секунду задумывается о том, чтобы сжечь аудиографию, но тут же отвергает эту мысль, представив, что кто-то в Дануолле сжёг запись Дауда. Корво бы это не понравилось. Эта аудиография, очевидно, дорога Дауду, и кто он такой, чтобы её забирать?              Нет, он не может её сжечь, наконец решает Корво и добрую минуту спустя встаёт и возобновляет поиски книги Дауда.              Он по-прежнему не знает, что и думать.              ***              Кожа Дауда покрыта испариной, распалённая серконским солнцем.              Даже гравий под ногами раскалён, словно идёшь по горячим углям, и Дауд на мгновение задумывается, что, во имя Бездны, заставило его покинуть гостиницу в этот ужасный день.              Он идёт по улице, мысленно проклиная всё на свете, и сворачивает налево, чтобы обойти уже заметно набравшуюся пару, хотя ещё нет и полудня.              Он утирает со лба пот, морщится и снова сворачивает влево на следующем перекрёстке.              Ещё раз влево – и он наконец добирается до нужного места.              Маленький магазинчик, укрывшийся в тупичке, большинство даже не приметит, с этой хлипкой выцветшей деревянной вывеской, на которой выгравировано название.              Дауд подходит ближе, и владелица магазина – молодая женщина – улыбается.              – А, вы вернулись, сэр.              Дауд кивает в ответ, осматривая выставленные рядами горшочки, в каждом из которых цветут цветы. Есть совсем невзрачные, есть поярче – с лепестками всех форм и расцветок. Посреди этого магазинчика они все смотрятся потрясающе, словно сверкающие драгоценности в сокровищнице.              – Хотите приобрести что-то ещё?              Дауд переводит взгляд на девушку, наблюдая, как она отряхивает с одежды земляную пыль.              – Я… пока думаю.              Она не вздрагивает от грубости его голоса.              – Тогда нужны какие-то рекомендации?              Дауд моргает и качает головой.              – …Я просто осмотрюсь.              Девушка кивает, и Дауд сосредотачивается на многообразии цветов вокруг него.       Он решительно игнорирует розы на переднем плане (они слишком напоминают ему о Делайле) и проходит дальше, чтобы разглядеть и другие цветы.              Первые пять, попавшиеся ему на глаза, он сразу бракует – лепестки слишком крупные, слишком яркие, совсем не то, что он ищет. Он продолжает идти вдоль ряда, рассматривая каждый стебель, каждый листок, каждый лепесток.              Знания Дауда о цветах, – как и о многом другом, связанном с красотой, – довольно ограничены, он всегда расценивал их просто как сорняки, бесполезные и недолговечные, которые увядают и вскоре превращаются в ничто.              Но, как показал ему Корво, это лишь вопрос перспективы, и со временем он по-новому взглянул на то, что когда-то считал бессмысленным. Звёзды, цветы, красота. Мир может предложить столь многое, и однажды Дауд понял, что хочет увидеть всё.              Он может узнать только несколько цветов – обычных, вроде гвоздик, тюльпанов и лилий, – но, тем не менее, старательно рассматривает каждый цветок, даже экзотические, завезённые с Пандуссии, ухаживать за которыми, наверное, кошмарно сложно.              – Возможно, вы ищете... подарок? – вдруг заговаривает цветочница пару минут спустя.              – Я... – Дауд замолкает. – Что-то в этом духе. И что-то, что можно растить.              – Ничего не приглянулось?              Дауд окидывает беглым взглядом магазин и качает головой. Все они слишком яркие, слишком броские. Всё не то.              – ...Понятно. – Девушка задумчиво прикусывает губу. – Хм, кажется, я знаю, что может вам понравиться. Подождите минутку.              Она уходит в подсобку и через минуту возвращается с маленьким горшочком.              – Как насчёт этого? Не так впечатляет яркостью, как розы, но думаю, он может прийтись вам по душе.              Дауд всматривается.              Растение довольно крупное, с плотными зелёными листьями, торчащими во все стороны и напоминающими клинки, и возвышающимся над ними длинным стеблем. Он усыпан бледно-лиловыми соцветиями, отчего весь куст смотрится ярким.              – …Я беру его, – заявляет Дауд спустя минуту.              Девушка улыбается так, словно только что выиграла в лотерею.              – Отлично! – восклицает она и лезет за пергаментной бумагой, чтобы завернуть цветок.              Потом она замирает.              – Ну, на самом деле, если вы не против, я бы хотела кое-что добавить.              – Я не…              – Денег не нужно. Это бесплатно, – настаивает она.              – Это необязательно…              – Бесплатно! – отмахивается от его возражений девушка, уже порхая по магазину и небрежно подхватывая цветы то тут, то там. – Просто считайте это... подарком.              Дауд просто вздыхает и сдаётся.              ***              В компании Ральфа день Кента пролетает незаметно. Он зашивает несколько ран, обрабатывает пару воспалений, а в перерывах слушает, как Ральф без умолку болтает о гончей (которую он ласково назвал «Снежок»).               По словам Ральфа, Снежок – очень умён, всего за пару дней выучил много новых команд, и всё благодаря Корво. Сейчас он учит команду «принеси», и Ральф уже с нетерпением ждёт, когда сможет вернуться и поиграть с ним.              Когда день клонится к закату, Ральф с Кентом собирают вещи, запирают дверь, выбрасывают мусорный пакет и знакомой дорогой отправляются домой.              Ральфа, несмотря на долгий день, переполняет энергия, и он не перестаёт болтать всю дорогу.              – Вот бы мастер Дауд разрешил Снежку остаться. Уверен, если он присмотрится и поймёт, какой он милый пёсик, то сразу передумает.              Кент кивает в ответ.              – В смысле, мастер Дауд теперь растит цветы, завести собаку – это же почти одно и то же, так?              Губы Кента изгибаются в улыбке.              Действительно, Дауд недавно увлёкся цветоводством и вчера принёс домой горшок с лавандой. Это хобби, которое Кент всецело поддерживает, на самом деле он поддержит что угодно, если это отвлечёт Дауда от его безумной привычки бить тарелки и громить столовые приборы. Он даже рад цветоводству, но ноги Дауда больше не будет на кухне.              Так странно видеть, что сам Клинок Дануолла однажды сложит оружие и возьмётся за лопату, сменит насилие на нежность, ухаживая за цветами.              Он так сильно изменился за эти годы, и эта мысль согревает сердце Кента. Всего пару лет назад он и представить себе не мог, что такое возможно, но теперь ещё сложнее представить Дауда другим.              И изменился не только Дауд.              Корво тоже серьёзно переменился с момента их первой встречи.              Он остаётся всё таким же добрым, и это всегда будет неотъемлемой его частью, но в былые дни он всегда был так измотан, словно держался за последнюю ниточку в жизни, лишённой всякого смысла.              Сейчас Корво намного лучше: он чаще улыбается, даже смеётся, а таким расслабленным Кент не видел его вообще никогда. Он почти счастлив, а это больше, чем всё, на что Кент мог надеяться.              Оба они так сильно изменились, и это греет ему сердце – осознание того, что они изменились только благодаря друг другу.              В каком-то смысле это иронично, учитывая их непростую историю в прошлом.              Джессамина стала катализатором, но они разрушили друг друга, разбили на части, и всё же именно они собрали друг друга воедино. Безмолвно поддерживая друг друга, помогая и исцеляясь, пока, наконец, не оставили вражду, наладив новую связь.              Кстати об этом...              Память подбрасывает Кенту образ блинчиков Дауда, и тот закусывает губу, чтобы не рассмеяться.              Интерес Дауда к Корво всегда был очевиден, это вовсе не новость, но ещё и блинчики...              И Дауд, решившийся приготовить их самолично...              Это как-то внезапно, и означает нечто… удивительное. За всё время, проведённое рядом с Даудом, он узнал его хорошо и вполне способен заметить, когда тот ведёт себя необычно, а готовка блинчиков – это нечто определённо необычное.               Осознав, что интерес Дауда к Корво пересёк незримую грань, Кент уже не мог перестать об этом думать. Сперва он лишь посмеялся, отмахнувшись, потому что сама мысль показалась ему слишком нелепой, чтобы воспринять её всерьёз.              Но мысль уже засела внутри и скреблась, как енот на чердаке, которого никак не прогнать. И вот так Кент начал задумываться об этом и чем дольше он думал, тем больше поступков Дауда, которые Кент сперва считал просто серией необъяснимых чудачеств, начинали обретать смысл.              Всё сошлось, и он понял, что нечаянно узнал что-то, чего ему не следовало бы узнавать.              Он, конечно, по-прежнему хранит тайну, потому что Дауд, наверное, заживо содрал бы с него кожу, осмелься он поведать о своих умозаключениях хоть одной живой душе (особенно Фёдору), поэтому Кент притворяется несведущим, изображая простого свидетеля их коротких взаимодействий.              Наблюдать за этим оказалось познавательно, порой забавно, а иногда разочаровывающе, но пока – ничего не изменилось.              Дауд проявляет инициативу, но Корво остаётся пассивным, почти апатичным.              Он часто задаётся вопросом, когда же Корво даст ответ и каким он будет. Наверняка же он знает, что Дауд пытается ухажи...              – Кент! – Ральф вдруг дёргает Кента за рубашку, отвлекая от мыслей.              – Что?              – Это что, мастер Дауд?              Ральф указывает на дальний перекрёсток.              По той улице идут всего два человека, и действительно, впереди – мужчина ростом с Дауда, с безошибочно узнаваемым шрамом на лице.              В руках у него что-то яркое, и Кент щурится. Почему...              – Он несет цветы?.. – Ральф склоняет голову набок.              Да, это действительно цветы. Но почему у него в руках букет...              О.              О.              На этот раз Кент не в силах сдержаться и разражается хихиканьем, сгибаясь пополам и хватаясь за живот в попытке вернуть самоконтроль.              – Он несёт цветы! – снова и снова повторяет Ральф, а Кент в ответ только смеётся сильнее.              – Я хочу посмотреть. Пойдём!              Кент не противится Ральфу и тот тащит его по улице навстречу Дауду, который уже давно заметил их издалека.              В одной руке у него горшок с цветком, в другой – букет, и он хмуро взирает на всё это.              – Мастер Дауд! Это цве...              – Я их не покупал, – немедленно огрызается Дауд.              – ...Но вы несёте их.              – Я их не покупал, – повторяет Дауд. – Мне их подарила цветочница, настояв, чтоб я их взял.              Кент всеми силами пытается успокоиться и вернуть себе серьёзное выражение лица, но судя по пристальному взгляду Дауда, прямо-таки подстрекающему высказаться, получается плоховато.              Ральф наклоняется поближе к цветам и ахает.              – Они такие фиолетовые! Такие красивые!              Дауд не отвечает, продолжая хмуриться, а Кент с любопытством рассматривает букет.              Он, безусловно, невероятно фиолетовый, с вкраплениями розового и голубого по краям и в центре. Выбор цветов странный, но они вполне себе сочетаются друг с другом, так что придраться здесь не к чему. Цветочница, очевидно, хорошо знает своё дело.              И Кент приглядывается повнимательнее, пытаясь определить, что это за цветы.              Он, конечно, узнаёт лаванду, колокольчики и... гладиолусы?              Гладиолусы? Здесь, на Серконосе, они Кенту почти не встречались – они не пользуются популярностью, – но уникальную форму цветков и листьев, торчащих, словно копья, и возвышающихся над всеми прочими, невозможно не узнать.              Он глядит на колокольчики, потом на гладиолус и лаванду, и ему приходится прилагать колоссальные усилия, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица.              Вот же хитрюга…              Кент точно знает, о чём говорят эти цветы, а, судя по бесстрастному лицу Дауда – тот не имеет об этом абсолютно никакого представления.              Пауза.              – ...Они, э-э... прекрасны, – начинает Кент, когда ему кое-что приходит на ум.              Дауд приподнимает бровь.              – ...Полагаю.              – Вы планируете их подарить?              – А что? Хочешь букет?              – Н-нет. Нет, не хочу, – выпаливает Кент, сохраняя нейтральное выражение лица.              Ральф с любопытством переводит взгляд с одного на другого.              – ...Может, подарите их Корво? – продолжает Кент, тщательно проговаривая каждый слог.              – Что?              Кент пожимает плечами, отчаянно стараясь казаться безразличным.              – Ну, ему, похоже, нравится такое.              – Хм, – вот и весь ответ Дауда. А потом он продолжает путь, явно желая закрыть тему и вернуться в гостиницу.              Кент позволяет себе ровно секунду ликующей улыбки и шагает следом за Даудом.              ***              Распахнув дверь гостиницы, Дауд чует запах выпечки, словно он только что зашёл в пекарню.              Он озадаченно принюхивается. Никто из Китобоев, кроме Кента, не печёт, так что единственный, кто может быть источником запаха, это...              Из кухни выходит Корво, чья рука немного присыпана мукой. Он улыбается, возможно, собираясь бросить остроту, но всё меняется, стоит его взгляду упасть на букет в руках Дауда.              Корво какие-то пару секунд смотрит на цветы, а потом замирает, и в комнате воцаряется долгое молчание.              Дауд сглатывает, умудрившись совершенно забыть о Ральфе с Кентом, стоящих позади.              Его сердце пускается вскачь, забившись с пугающей скоростью, и почему-то глядеть на Корво становится почти нестерпимо. С чего он вдруг начал задыхаться?              Но, не дав себе передумать, он протягивает букет, намеренно не глядя Корво в глаза.              – Вот. – горло перехватывает, и слова не идут.              Корво по-прежнему не произносит ни слова.              – Цветочница подарила. Они твои, если хочешь, – объясняет Дауд.              Корво требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и несколько раз моргнуть.              – В самом деле?              – Да. Возьми.              – Я... эм… спасибо.              Это такая редкость – слышать, как Корво запинается, и его волнение придаёт Дауду смелости, чтобы поднять взгляд.              Корво улыбается, едва заметно, чуть склонив голову. Чёлка падает ему на лицо, словно вуалью закрывая глаза, но не скрывает того факта, что лицо его на пару оттенков краснее обычного.              Стоит Корво протянуть руку за букетом, как воздух сгущается, и перепачканные мукой пальцы на долю секунды соприкасаются с пальцами Дауда.              У него такие тёплые пальцы.              Корво снова благодарит его, а потом уходит наверх. Дауд же направляется на задний дворик, поставить свой новый горшок с цветком.              Когда Корво спускается, лицо его уже обычного цвета.              Дауд спрашивает:              – Что ты готовишь?              – Это сюрприз, – спокойно отвечает Корво и уходит обратно на кухню, замешивая тесто с таким мастерством, что Дауд невольно завидует.              Что бы он ни готовил, пахнет приятно.              И вдруг Дауд замечает на кухонном столе раскрытую книгу, которая выглядит слишком знакомо: потёртая обложка, загнутые страницы. Ему даже не нужно подходить поближе, чтобы понять, что это за книга.              «Серконские деликатесы».              Мысли обрываются, и по спине пробегает холодок. Когда и как Корво её нашел??              Дауд думал, что спрятал её хорошо, подальше от чужих глаз.              Но, честно говоря, он сам виноват, что Корво сумел её достать. Он просто должен был поменять сраный замок. И сделать это ещё тогда, когда понял, что Корво пробирался к нему в комнату.              Дауд мысленно честит себя последними словами, оттого что все его старания запрятать подальше эту книгу пропали даром.              Корво по-прежнему замешивает, не отрываясь от посудины, а Дауд как можно незаметнее подходит, чтобы взглянуть, какой рецепт он выбрал, и...              Мучная рука захлопывает книгу.              – Не подглядывать.              Дауд хмурится.              Что задумал Корво?              Секреты бесят.              Корво только понимающе ухмыляется.              Дауду даже не дают посидеть на кухне, чтобы посмотреть, что именно там готовят: Кент выгоняет его, настрого запретив прикасаться хоть к чему–то, и, пробормотав под нос пару ругательств, он отправляется на диван почитать книгу.              Прошли времена, когда Китобои внимали каждому его слову. Теперь он шагу не может ступить на собственную кухню, чтоб Кент не приказал ему убираться вон.              Дауд с трудом сосредоточивается на книге, жгучая тайна изводит его, и проходит мучительно–долгий час, прежде чем, наконец, Корво заканчивает то, что пытался приготовить.              Когда он выходит с полным подносом, все Китобои разражаются восклицаниями.              Дауд узнаёт блюдо.              Это эклеры, ставшие популярными недавно, после того, как герцог Теоданис объявил их своим любимым десертом в публичном интервью.              Дауд понятия не имел, что Корво умеет печь, да к тому же так хорошо. Эклеры выглядит аппетитно – хрустящее слоеное тесто, крем, сочащийся по краям, и блестящая какао-глазурь поверху, – и Китобои набрасываются на угощение.              – Очень вкусно. – Кент откусывает кусочек.              Корво кивает ему, улыбаясь.              Дауд просто смотрит на тарелку, наблюдая, как горка пирожных медленно убывает. При одном взгляде на глазурь и сливки его слегка подташнивает, и, судя по тому, как Фёдор поглощает их одно за другим, они, вероятно, ещё и очень сладкие.              Но всё же... их приготовил Корво, и, хотя Дауд знает, что ему не понравится, он всё равно хочет попробовать.              И вот он тянется, собираясь взять один.              – Это не для тебя, – неожиданно твёрдо говорит Корво.              Это просто фраза, даже не предложение, и не должно было так влиять на Дауда, но он, едва не вздрогнув, без вопросов убирает руку.              Что? Почему?              Горло сдавливает замешательством.              Он ошеломлённо наблюдает за тем, как Китобои продолжают опустошать поднос. Корво больше никому не запрещает брать пирожные.              Почему он?              Что он сделал? Он чем-то обидел Корво? Это из-за цветов? Стоило догадаться, что это был перебор. Почему он вообще послушал Кента? Но Корво, похоже, не обижен. Он казался... нейтральным, как и всегда.              Так что же он сделал не так?              Дауд пытается прогнать все эти ужасные мысли, но они продолжают всплывать, стремительно заполняя его разум и превращая всё в хаос. Он берёт книгу, пытаясь сосредоточиться на чтении, но все слова на странице сливаются воедино, и ничто не имеет смысла.              Китобои воздают хвалу эклерам и удивительному таланту Корво как пекаря, в то время как Дауд чувствует только растущее стеснение в груди, почти болезненное.              Что он сделал не так?              Это из-за его... признания прошлой ночью?.. Знак того, что Корво не хочет...              Дауд мгновенно леденеет внутри.              Бессмысленная болтовня вокруг вдруг становится невыносимой, и Дауд закрывает книгу, чтобы подняться наверх, в безопасность своих комнат, и попытаться собраться с мыслями.              Тяжесть в груди просто-напросто отказывается уходить.              Это абсолютно нелепо. Он знает, что слишком остро реагирует. Он знает, что ведёт себя как глупый ребёнок. То, что произошло – просто чепуха. Он взрослый мужчина, и ему следует просто отмахнуться, потому что это ничего не значит, это неважно, и...              Бьёт его как пощечина.              Нет, Дауд неправ.              За этот год он слишком расслабился, решив, что в самом деле заслуживает чего-то большего, хотя ему следовало быть умнее. Пора бы ему знать своё место.              Весь опыт, который сделал его тем, кто он есть, он просто отбросил... глупо.              Сколько раз это должно повториться, пока он не поймёт?              С того первого раза, когда его собственная мать подняла на него руку и научила юного Дауда подлинному значению ненависти, потом – когда его похитил безликий человек с грубыми руками, который смеялся над слезами Дауда, а позже – жестокие уроки других безликих людей, избиения и наказания за неоправданные ожидания, даже Билли…              Он был сломлен с самого начала. Так или иначе, однажды мир решил, что все должны причинять ему боль, и в отместку он причинил боль всем остальным, но в конце концов это привело лишь к бесконечной спирали вины и боли.              Он просто так не похож на Корво. Дауд не имеет ни малейшего представления о том, каково это, когда к тебе кто-то прикасается не ради боли, или каково это, когда о тебе действительно заботятся, и он всё ещё пытается осмыслить концепцию семьи и дружбы.              Корво умный, сияющий, блистательный, обожаемый всеми (а Дауд – какой угодно, но только не такой). Что может предложить ему Дауд, чего не могут остальные? Корво заслуживает гораздо большего, отчаянно пытается урезонить себя Дауд, призывая все аргументы, лишь бы облегчить тяжесть в груди.              Корво столькому его научил, так много ему дал. Он добр, чист, благороден, и Дауд может обманывать себя сколько угодно, но в глубине души он знает, что Корво находится на том уровне бытия, который недостижим для Дауда.              И в самом деле, о чём только он думал... Ухаживания? Такая наглость, он, должно быть, выглядит совершеннейшим, безнадёжнейшим глупцом.              Дауд вздыхает.              Это просто...              Он никогда ни к кому прежде не испытывал таких чувств, такого всепоглощающего желания – потребности – о ком-то заботиться и сделать его счастливым. Корво – первый, кто сумел пробудить такое всепоглощающее восхищение, даже преданность, и где-то в глубине души Дауд хотел, чтобы это сработало. Он хотел... чего-то большего, какого-то доказательства того, что, может быть, перемены осуществимы, что он не так безнадёжен, как сам думал.              Он хотел доказательства ошибочности собственных суждений, но, в конце концов, жестокость мира, к которой Дауд давно привык, снова побеждает, вернув его в цикл одинокого существования, из которого он так отчаянно хочет вырваться.              Корво, возможно, научил его надежде и Дауд может надеяться сколько угодно, но даже надежда не может воссоздать разрушенное. Ничто не исправит его, и он не заслуживает ничего хорошего после всего, что он натворил в этом мире.              Дружбы Корво – более чем достаточно.              Дауд теряет счёт времени, проводя минуты – а может, часы – хандря в привычном сумрачном уголке своего разума, и уже почти восстанавливает самообладание, когда из раздумий его вырывает стук в дверь.              Наверное, это Кент или, может, Томас пришел проведать его, потому что обычно он не уходит к себе так рано, и у него уже наготове острота, как вдруг перед ним предстаёт Корво – каштановые волосы, карие глаза с таящейся мягкостью в глубине, – легко прислонившись к дверному проёму.              Дауд замирает, и жалкое подобие его самообладания распадается в пыль.              – Ты в порядке? – спрашивает Корво, и так легко представить, что это беспокойство в его голосе, но Дауд знает, что это невозможно.              – В порядке. Просто... – Дауд переводит дыхание, – устал.              – О.              Наступает короткая пауза, потом Корво выпрямляется.              И вот тогда Дауд осознаёт, что тот держит что-то, чего не было видно из-за двери.              Оно открывается на всеобщее обозрение, и у Дауда сдавливает горло – на миг он забывает, как дышать.              Это тарелка.              Вернее, не просто тарелка – а со стопкой блестящих эклеров, заметно отличающихся от только что увиденных Даудом. У этих темнее крем, а глазурь – и вовсе почти чёрная.              Разум словно сковывает льдом, сквозь который не в состоянии пробиться ни единая мысль. Голос Дауда пропадает, всё, на что его хватает – это широко раскрытыми глазами смотреть на тарелку с эклерами.              – ...Что? – выдыхает он спустя секунду потрясения.              Корво пристально глядит на него, без сомнения, анализируя каждую реакцию.              – Это тебе.              – ...Что? – Тупо повторяет он.              Корво протягивает ему тарелку, и Дауд машинально тянется за ней, но разум его по-прежнему в ступоре.              – Это эклеры, – терпеливо поясняет Корво и добавляет, когда не дожидается ответа: – В эти я положил меньше сахара. А крем – кофейный.              Эти слова побуждают Дауда вскинуть глаза, встречая взгляд Корво – но он всё так же в замешательстве.              Как, почему, нет... что?..              Он думал...              ...Что?              Корво готовил специально для него?              ...Я – Дауд погружается в омут пьянящего тепла и наконец обретает дар речи. – ...Спасибо.              Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то делал ему подарок. Это было так давно, и никто из дарителей даже отдалённо не был таким... внимательным.              Корво улыбается, и даже если он замечает, что глаза Дауда краснее обычного, то ничего не говорит.              По телу Дауда пробегает приятная дрожь, словно сама его кожа поёт, и при взгляде на тарелку, уже ставшую драгоценной, дыхание снова перехватывает.              Корво разворачивается, собираясь уйти.              – Я... – начинает Дауд, охваченный теплом, разлившимся по его телу. Он вдруг нетерпелив, импульсивен и, о, так безрассудно полон надежд.              Корво встаёт вполоборота, почти ожидая.              – Ты… сам не хочешь немного? – выпаливает Дауд, и быстро добавляет: – Я один со всем этим не справлюсь.              Если честно, он, скорее всего, слопает всю проклятую тарелку, даже если его будет тошнить до конца недели.              – Конечно.              Улыбка, которой одаривает его Корво, мгновенно прогоняет прочь все оставшиеся сомнения и неуверенность Дауда, и в этот самый момент, впервые в жизни, он больше не думает, что сломлен.              ***              По сей день каждое утро с тех пор, как Корво принёс пса, начинался с того, что Ральф просил – нет, умолял – Дауда оставить его; менялось лишь число «пожалуйста», добавленных к каждой просьбе.              И в это утро их было четыре.              – Можно, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, оставить собаку? – умоляет Ральф.              Дауд громко стонет, ужасно раздражённый. Хуже только то, что Корво с видимым удовольствием наблюдает за этими ежедневными дискуссиями.              – Сколько раз я уже сказал «нет»?              – Но Снежок замечательно себя ведет!              Дауд едва не захлёбывается кофе.              – Что ещё за сраный Снежок?              – Не выражайтесь!              – Смотрите, Снежок – умница. Он уже даже умеет приносить еду, – продолжает Ральф, игнорируя все слова Дауда.              Он вскакивает со стула и бежит в угол комнаты, подхватывает какую-то маленькую пожёванную игрушку и показывает псу.              Собачий хвост тут же принимается вилять, а сам он неотрывно глядит на Ральфа.              Тот ухмыляется и бросает игрушку через всю комнату.              И пёс срывается с места, подхватывая игрушку ещё в воздухе. Он подпрыгивает, широко раскрыв пасть, и с такой силой стискивает её челюстями, что игрушка издаёт возмущённый писк, зажатая меж острыми зубами.              Все Китобои разом умиляются, кое-кто даже аплодирует, а Дауд просто смотрит на пол, и глаз его уже подёргивается от вида клочков белой шерсти, видимой ясно, как божий день.              Когда он снова поднимает глаза, Корво смотрит на него, явно забавляясь. Дауд бросает на него свирепый взгляд, и Корво ухмыляется в ответ, а Ральф снова принимается за уговоры. Дауд бросает гневный взгляд и на него.              К счастью, не успевают они и глазом моргнуть, как завтрак заканчивается, и все возвращаются к своим делам.              Сегодня выходной, и даже Корво пошёл пройтись с кем-то из Китобоев. Сам же Дауд остаётся в гостинице наедине с собой, спокойно коротая время за книгой.              Та, что он читает сейчас, о садоводстве.              На самом деле это довольно интересно.              Дауд и понятия не имел, что уход за одним-единственным растением включает в себя столько аспектов. Прополка, обрезка... и многое другое. Он всегда думал, что эти штуки неприхотливы в уходе и им не нужно ничего, кроме воды и солнечного света. Что ж, очевидно, он ошибался, и если он хочет, чтобы они красиво цвели и росли долгие годы, ему придется потратить гораздо больше времени и усилий, чем он рассчитывал изначально.              Он читает главу о типах почвы, как вдруг его ногу несильно толкают.              Дауд вздрагивает, тут же опуская взгляд.              Пёс пружинисто отпрыгивает, словно какой-то хищник, а Дауд пристально глядит на клубок белой шерсти, а потом инспектирует собственную штанину на предмет волосков белой шерсти, убеждаясь, что на ней нет ни одного.              Он сердито смахивает пару и снова устремляет свирепый взгляд на животное.              – Какого хрена тебе надо? – рявкает он, отчего собачьи уши опускаются, и он издает тихий, почти неслышный скулёж.              Тем не менее, пёс не двигается с места, и Дауд, выругавшись, просто возвращается к чтению. Он по-прежнему соблюдает дистанцию, и к тому же не намерен валять свою одежду в шерсти.              Псина продолжает скулить, и скулить, и скулить, пока терпение Дауда не иссякает и он не захлопывает книгу.              Пёс подскакивает от резкого звука.              – Хватит. Свали. Иди, доставай кого-нибудь ещё.              Он знает, что пёс не понимает ни слова, но у животных острое чутье, и, вероятно, он вполне способен распознать чувства Дауда в языке его тела и звучании голоса.              Пёс встаёт на задние лапы, неотрывно глядя на Дауда. По крайней мере, он перестал скулить, и Дауд бросает на него долгий строгий взгляд перед тем, как вернуться к своей книге.              Он прочитывает ровно один абзац и снова поднимает голову.              Пёс просто... сидит с тупым выжидающим выражением на морде.              Дауд снова возвращается к чтению, читает ещё один абзац и снова косится вбок.              Сидит. Смотрит.              На этот раз он прочитывает целую страницу.              И псина всё не уходит.              Так проходит ещё какое-то время, но тут уже Дауд, не выдержав, закрывает книгу.              Почему здесь нельзя просто спокойно почитать, чтобы никакой тупой шерстяной клубок не пялился на него так, словно он ему что-то должен.              Дауд никому ничего не должен.              Пёс, осознав, что привлёк внимание Дауда, начинает вилять хвостом, явно от нетерпения.              Дауд закатывает глаза и замечает ту самую слюнявую игрушку, которую Ральф таскал утром.              На самом деле, поднять её – последнее, что могло вообще прийти ему в голову, поэтому он позволяет метке Чужого сделать всю работу, полыхнув в притягивании.              Игрушка взмывает в в воздух, окутанная зеленью, и замирает в паре дюймов от его руки.              Пёс мгновенно приходит в исступление, ещё усерднее заработав хвостом.              Дауд снова закатывает глаза.              Он просто хочет, чтобы псина убралась вон, и если это единственный способ заставить её перестать так жутко пялиться, так тому и быть.              Дауд швыряет игрушку через всю комнату на кухню.              Псина подскакивает и несётся следом.              Какая глупость – гоняться за игрушкой. Через несколько секунд Дауд слышит пронзительный писк, сигнализирующий о том, что игрушка успешно поймана.              Отлично. Может, теперь он оставит Дауда в покое. Он уже тянется за книгой, как вдруг пёс роняет игрушку на пол и снова вперивает в Дауда этот жуткий взгляд.              Дауд стонет. Метка сияет, и игрушка снова летит.              Псина возвращается через несколько секунд, сверкая глазами.              И тогда Дауд забрасывает её на балкон второго этажа, всё сильнее раздражаясь.              Он наслаждается покоем ровно минуту, пока этот идиотский шерстяной клубок не спрыгивает вниз, едва не свалившись с лестницы.              Минута всё же лучше, чем ничего, и Дауд повторяет ритуал, надеясь, что тот устанет.              Но он продолжает возвращаться, снова и снова.              Сколько же в этой штуке энергии??              Псина возвращается после очередного рывка, высунув язык и брызгая слюной.              Дауд машинально «притягивает» игрушку, готовясь снова её бросить.              И тут он слышит громкий возглас.              – Вы… играете со Снежком, – восклицает Ральф у двери.              Дауд тут же роняет игрушку. Бля.              – Вы играете со Снежком! Вы правда играете со Снежком!! – голос Ральфа звучит всё громче и громче, и Дауд только стонет в ответ.              – Я с ним не играл. Он... Эта штука просто не отставала от меня.              – Ну и что. Без разницы. Вы играли с ним!! – радостно продолжает Ральф.              Дауд начинает злиться. Нет уж.              – Ничего подобного.              – А я думаю, да.              – Нет.              – Да, так и было! – Ральф сияет. – Не могу поверить, что это сработало. Мастер Корво был прав!              Эта фраза бесит Дауда сильнее, чем тот факт, что его поймал Ральф. Ну естественно, без Корво не обошлось. Снова он со своими дурацкими планами!              И что ещё хуже, в этот самый момент возвращается Фёдор, проклятый Фёдор, и Ральф ему ухмыляется. Дауд мысленно ругается, понимая, что он в полной заднице.              – Фёдор! Фёдор! Угадай, что?!              – Что? Что? Скажи мне!              Ральф с озорной ухмылкой выпаливает:              – Я застал мастера Дауда за игрой со Снежком! Он пытался отрицать, но я видел! Я видел!!              Фёдор глядит на Ральфа, на Дауда, на псину и, наконец, на игрушку на полу, а потом заливается смехом.              – Всё было не так!              Фёдор, тем не менее, продолжает смеяться, а Дауд сверлит его взглядом исподлобья, мечтая швырнуть в него пару гранат и спастись от этого ужасного, кошмарного недоразумения.              Это просто катастрофа.              И, разумеется, Фёдор рассказывает об этом всем.               Кент весьма самодоволен, Томас смеётся, и даже Закари, похоже, действительно веселится – это первый раз, когда на его лице действительно отразились хоть какие-то эмоции.               – Да пошли вы все, – вот и всё, что им говорит Дауд, и они только смеются громче.               Наконец возвращается Корво, и Фёдор тут же докладывает ему о случившемся.              Корво бросает на него один-единственный весёлый взгляд, и Дауд просто срывается.              – Вы все сраные придурки! Особенно ты, – Дауд указывает на Корво и тихо рычит. – Я вас всех утоплю!               Корво вдруг отворачивается и начинает вздрагивать и Дауду требуется некоторое время на осознание того, что Корво в самом деле смеётся, смеётся над ним.               – Официально заявляю, Снежок может остаться! – заявляет Ральф, демонстративно маршируя в знак победы.              – Я сказал «нет»!              – Слишком поздно! Очень жаль! Вы играли со Снежком, а значит, он может остаться!               Дауд выдаёт новую порцию ругательств, невзирая на то, как по-детски это смотрится.               Дрожь Корво только усиливается, он полностью теряет самообладание. До Дауда доносится тихий смех, богатый, мелодичный баритон, и весь его гнев, раздражение и разочарование улетучиваются.               – Придурок, – слабо огрызается Дауд, но без особого жара.              Корво продолжает смеяться.              Он и не подозревал, как много будет значить для него этот звук, пока не услышал его, но теперь, распробовав, ему хочется слышать его снова и снова.               Все по-прежнему смеются над ним, и Дауду хочется распотрошить их всех и вывесить их шкуры на всеобщее обозрение, но смех Корво всё звучит и звучит, словно симфония, и становится просто невозможно злиться дальше.              В эту самую секунду Дауд решает, что желание сделать Корво счастливым перевешивает всё: и его нетерпимость к шерсти, и смущение, и даже гордость. И становится ясно, что решение о том, может ли пёс остаться, принять вообще не сложно.              ***              Утро нового дня выдаётся тихим.              После вчерашнего шумного застолья (в честь их нового жильца – Снежка) большинство Китобоев отсыпаются с похмелья, и Корво старается спуститься вниз как можно тише, чтобы никого не разбудить.              К его удивлению, на кухне никого. Кофе не готов, и никаких признаков человека в красном, к виду которого Корво уже привык.              Он оглядывается, выходит на задний двор, но Дауда нет и там.              Озадаченный Корво возвращается на кухню, занимает привычное место месту у стола и смотрит в никуда.              Кент пока не спустится – ещё рано, – поэтому Корво идёт играть с кошкой и собакой, ласково гладя их обоих.              Эмили они точно понравятся, если она когда-нибудь приедет. Может, Корво стоит её привезти, ведь она нигде не бывает. Он уверен, ей понравится исследовать мир. Познакомиться с другими островами ей в любом случае не помешает.              Ей, наверное, понравятся Ральф с Кентом. Дауд… наверное, не слишком, но Корво уверен, что со временем она потеплеет и к нему.              И тут он вдруг слышит за дверью шаркающие шаги того, кто хочет, чтобы его услышали.              Корво поднимает голову.              Дауд стоит перед ним в своей классической красной рубашке, волосы взъерошены сильнее обычного. Он выглядит… нормально.              – Доброе утро, Корво.              Корво моргает.              – Доброе утро, Дауд.              Тишина возвращается, и Дауд просто неловко стоит, переступая с ноги на ногу.              – Корво, – вдруг говорит он.              Корво поднимает взгляд.              Да?              – Я, эм...              Дауд отводит взгляд и снова замолкает.              Несколько озадаченный, Корво продолжает наблюдать за ним: как он ёрзает, не смотря Корво в глаза, и как дёргаются его пальцы, но при этом он не двигается с места.              Дауд нервничает.              – Не мог бы ты… – Дауд замолкает, переводит дыхание и начинает снова. – Я хотел сказать…              Он снова обрывается и вздыхает.              – Что такое? – Корво ободряюще улыбается.              – Я... взял два билета. На корабль. В Куллеро. – Дауд продолжает избегать взгляда Корво.              Корво ждет.              – ...Если ты не хочешь, ничего страшного. – Слабым голосом добавляет Дауд.              И в Корво пробуждается нежное тепло.              Всякий раз, когда Дауд делает что-то подобное, это необъяснимо трогает Корво.              После блинчиков, цветов, собаки, а затем и бурной реакции Дауда на эклеры, он начинает понемногу понимать, что тот постепенно открывается.              Он начинает видеть Дауда с новой стороны: заботливой, невероятно нежной, которой раньше не видел никто. Дауд всегда скрывал эту свою сторону, иногда даже стыдился её, и Корво отчасти хочет пробудить её, увидеть больше, потому что каждый раз, когда он это делает, Дауд словно загорается. Не как сверкающая бабочка, а скорее как нежное пламя в ночи. Тёплое, сияющее, и Корво это нравится.              Джессамина тоже была такой – не один в один, но очень похожей, и Корво обожал смотреть, как она сияет ярче звёзд. Она работала усерднее всех, горела ярче всех, и это было потрясающе и невероятно завораживающе. Корво был от неё без ума, и всё чаще он начинает замечать в Дауде те же проблески.               Это удивительно и в то же время почти… очаровательно.              Дауд пережил многое (не нужно быть телепатом, чтобы это понять) и Корво знает, как тяжело ему вот так открыться.              Он боится того, что ему причинят боль, и, наверное, так же неуверен в себе и напуган, как и сам Корво, но нашёл в себе смелость попробовать.              Дауд хочет двигаться дальше, создать для себя лучшее будущее, искать чего-то большего.              Взгляд Корво смягчается, когда он смотрит на мужчину, который протягивает ему билеты, но так и не встречает взгляда.              Корво наконец понимает... что уже принял решение, и теперь ему нужно лишь набраться смелости (как Дауду), чтобы озвучить его.               Корво улыбается, нащупывая кое-что во внутреннем кармане пальто. То, что купил ещё вчера, но, похоже, не зря.               Он точно знает, что надо делать.              ***              Дауд желает просто провалиться под землю или, может, спрыгнуть со скалы.              О чём он вообще думал?!              Он мог бы быть более... скрытным. Небрежным. Но стоило ему увидеть Корво на кухне, как все его тщательно продуманные планы испарились, и вот что случилось.              Подтекст его просьбы слишком очевиден, и Дауд не может даже взять свои слова назад.              Он уже ждёт отказа, «нет», которое, несомненно, разобьёт ему сердце, собирает в кулак всю свою смелость, и готовится, готовится.              Молчание, наступившее после просьбы – самое тягуче-долгое из всех, что Дауду пришлось перенести.              – Конечно.              Всего одно слово – но оно рушит все барьеры, за которыми Дауд отчаянно пытался укрыться, до тех пор, пока он не оказывается полностью разоблачённым, и Корво не видит его таким, какой он есть.              – ...Правда? – тупо переспрашивает Дауд.              Взгляд Корво смягчается, становясь почти любящим, и он кивает.              – Да.              Сердце Дауда подпрыгивает, и облегчение сладостно разливается по телу. Он достаёт билет, надеясь, что Корво не видит, как дрожат его пальцы.              – Вот.              Пальцы Корво снова тёплые, когда они соприкасаются с его, задерживаясь на секунду дольше необходимого.              – И... я... – Дауд колеблется. – Я решил отправиться и в Дануолл, чтобы поговорить с Эмили. Сразу после этой... поездки. Если ты не против.              Корво улыбается ему, и Дауд буквально видит, как мир светлеет.              – Она оценит это. Я ценю это. Спасибо.              – Тебе спасибо, – тихо шепчет он.              Голова Дауда не перестаёт кружиться, сердце колотится, и каждую клеточку его тела пронзает шок: он не в силах постичь то, что только что произошло. Это, должно быть, какой-то сон.              И тут Корво усмехается, не замечая, какая буря охватила разум Дауда.              – Вообще-то, я тоже тебя искал.              Дауд моргает. Сердце стучит в ушах, и трудно расслышать хоть что-то.              Корво достает что-то из кармана пальто и перекатывает в пальцах. Это что-то со стеблем и листьями, и…              Дауду приходится приложить сознательное усилие, чтобы вспомнить, как дышать.              Это какой-то цветок.              – Это тебе.              Глаза Дауда расширяются. А?              Этот цветок ему незнаком. Он немного странный: маленькие розоватые соцветия, резные листья, словно ладони, тянущие длинные зелёные пальцы.              – Что это?              – Это называется амброзия, – говорит Корво, и его взгляд становится необычайно напряженным.              Дауд озадаченно моргает, но протягивает дрожащие пальцы, принимая цветок.              – Хм… спасибо.              – Не за что. – Корво снова улыбается, в то время как Дауд удивлённо разглядывает маленький цветок.              Это уже второй подарок.              Его разум не поспевает за происходящим, и, продолжая смотреть на цветок, тщательно запоминая точный оттенок лепестков и форму листьев, он снова чувствует, как перехватывает горло.              Дауд поднимает глаза и встречает пристальный взгляд Корво.              Последняя деталь пазла со щелчком встаёт на место.              Это затапливает его стремительно, словно вода во время наводнения.              Всепоглощающая радость, благодарность, возбуждение, так много чувств, которые он даже распознать не может, захлёстывают разом, и Дауд тонет в них, сдерживая подступающие слёзы.              Он думает о матери – единственной, которая могла бы любить его беззаветно, но не любила, о бессердечном человеке, который похитил его, о каждом, кто причинил ему боль, отверг его, сказал «нет», а потом – возвращается в настоящее, где немыслимо, вопреки всякой логике и здравому смыслу, единственный человек, которому он причинил сильнейшую в мире боль, говорит ему «да».              Уму непостижимо.              Корво продолжает наблюдать за ним без осуждения, но с любопытством, и на Дауда накатывает новая волна эмоций, почти такая же сильная, как и первая.              Он так...              Дауд делает шаг вперёд, ближе к Корво.              Тот не отодвигается, хотя мог бы. Дауд ожидает этого.              Дауд делает ещё шаг, пока не оказывается так близко, что может обнять Корво, просто протянув руку.              Его мотивы не могут быть очевиднее, и Дауд едва помнит себя, едва помнит, что нужно спросить.              – Можно, я...              Корво кивает, не дав ему даже закончить фразы, и не отступает, когда Дауд подаётся к нему.              Воздух словно раскаляется, когда губы Дауда касаются его губ, поначалу неуверенно. Лёгкий поцелуй, раз, другой, просто на пробу, а Корво по-прежнему не отстраняется. И тогда Дауд, наконец, набирается духу, чтобы склониться совсем близко и прижаться губами к губам Корво.              Он понятия не имеет, почему он этого хочет, почему это так важно, всё это так чуждо ему, но он продолжает. Снова и снова, и он хочет, чтобы это длилось и длилось, чтобы пылающий внутри огонь ожил, и упивается этим моментом столько, сколько сможет.              Губы Корво тёплые, мягкие, бесконечно отзывчивые и совсем не такие, какими Дауд их себе представлял. Это реально, это происходит на самом деле.              Но и пламя, и порыв быстро угасают, и Дауд с растущим ужасом понимает, что он совершенно растерян.              Он так плох в этом.              Он получил то, что хотел, и до сих пор не имеет ни малейшего представления, что с этим делать. Дауд осознаёт, насколько он напряжен, и что он замер неподвижно, лишь тогда, когда Корво, хмыкнув, начинает отстраняться.              Дауд не может скрыть разочарования, наверняка ясно читаемого в лице.              – Я...              Корво качает головой, улыбается, а потом снова наклоняется, и их губы снова соприкасаются. Его губы плавно захватывают губы Дауда, двигаясь с лёгкостью и отработанной плавностью, и все жё остаются непостижимо, невыносимо нежными.              Тёплая рука скользит вниз по щеке Дауда – той, что со шрамом, – и замирает на подбородке, нежно уговаривая и направляя, меняя угол и напор поцелуя.              Вовлекается язык, а потом и зубы, и Дауд отчаянно старается не потерять импульс, подстроиться под ритм.              Корво просто слишком хорош.              В этом поцелуе нет ничего требовательного, властного или даже пошлого. Он… тёплый, немного осторожный, отчасти любопытный, и Дауд, жаждущий ответить тем же, обхватывает ладонью челюсть Корво, зеркально отражая каждый его жест, и отвечает с той самой пламенной силой, которую – знает Дауд – возжигает в нём Корво и только он один.              Он чувствует, как губы Корво изгибаются в полуулыбке от неуклюжего порыва Дауда ответить взаимностью, но он принимает всё без единой попытки отстраниться.              Дауд хочет сказать – нет, показать – как много это значит, как сильно его волнует Корво, и он углубляет поцелуй, отчаянно пытаясь передать свои чувства.              Корво не противится, позволяя Дауду вести в поцелуе так, как ему пожелается, каким бы неловким он ни был. Дауд вливает в поцелуй всё: счастье и благодарность, даже страхи, все до единого; и вскоре чувствует: Корво отвечает, сперва осторожно, но с нарастающим пылом.              И когда наконец Дауд отстраняется, открывая глаза, ему кажется, что он только что проснулся от странного сна. Хорошего сна.              Вот только этот сон – реальность, и он не заканчивается.              Они просто смотрят друг другу в глаза, почти очарованно. Не серый встречает карий, но серебро встречает золото.              Оба пытаются отдышаться. Лицо Корво раскраснелось, что, возможно, не очень заметно издалека, но совершенно очевидно вблизи. Дауд уверен, что его собственное лицо ничем не отличается.              В глазах Корво зажглась новая искра, вспыхнула, но не угасла – та же самая, что, Дауд уверен, Корво видит в его собственных глазах.              Безмолвное обещание, связь, узы.              Это и есть его ответ, верно?              Да.              Сердце Дауда трепещет, и в тишине они оба свыкаются с тем, что изменилось.              – Я удивлён, – первым заговаривает Корво.              Дауд приподнимает бровь.              – Ты быстро учишься.              Дауд щурится, но ничего не говорит. Его свободная рука вдруг обнаруживается на талии Корво (чего он даже не заметил во время поцелуя), но тот, кажется, не возражает, и Дауд позволяет своей руке остаться там, где она есть, ощущая, как с каждым вздохом напрягаются и расслабляются мышцы Корво.              Он такой тёплый.              Дауд мог бы остаться так навечно.              И...              – Эм-м... Итак, если вы закончили... э... дайте мне знать. Завтрак сам себя не приготовит, – вдруг раздаётся голос Кента.              Дауд вздрагивает, как крыса, застигнутая за кражей еды, и тут же отпускает Корво, отступая к самому краю стола. Тем временем Корво не реагирует, его губы влажны, а в руках до сих пор билет.              – Бля, – ругается он как раз, когда входит Кент.              Тот одаривает Дауда понимающей улыбкой, и обычно это его крайне раздражает, но сейчас он слишком счастлив, чтобы раздражаться.              Кент, ничего не говоря, начинает готовить завтрак. Дауд, как обычно, идёт варить кофе, а Корво возвращается к столешнице и молча наблюдает за ними обоими.              Дауд не может не заметить, что взгляд Корво задерживается на нем гораздо дольше, чем обычно, и мысленно улыбается.              Это значит «да».              Корво даровал ему «да».              ***              – А он знает? – спрашивает Кент у Корво после завтрака, наблюдая за тем, как Дауд, знакомо хмурясь, сметает последние клочки шерсти с пола.              – Хм?              – Цветок. Он знает, что это значит?              Корво усмехается. Он не смущён и даже не пытается ничего скрывать. Он честен, в отличие от Дауда, который, наверное, будет яростно отрицать всё и вся.              – Нет, не знает.              – А... я так и подумал.              Корво только пожимает плечами, и Кент тоже смеётся, с теплотой глядя на сурового человека, ставшего для него семьёй.              Это был такой долгий путь и для Корво, и для Дауда, и нет большего счастья, чем видеть, как Дауд наконец обрёл свое счастье.              Это не конец, а лишь новое начало для них обоих, и он с нетерпением устремляет взгляд в будущее, желая узнать, какими станут их отношения.              Но сперва ему нужно рассказать Дауду о цветах.              ***              – ...Ты никогда не говорил, – говорит Дауд спустя пару дней, на борту корабля до Куллеро.              Приятно для разнообразия покинуть Карнаку.              Дауд уже и забыл, как сильно любит ветер, бьющий в лицо, и солёный воздух. Он решает, что путешествия – это приятно, и надеется, что в будущем ему удастся путешествовать почаще.              Желательно, не один.              – А?              Присутствие Корво, наблюдающего за волнами, простирающимися до самого горизонта, согревает.              – О цветах. Ты никогда... – Дауд сглатывает. – Ты никогда не рассказывал мне, что это значит. Что значат цветы.              На лице Корво медленно расплывается улыбка. Это всё ещё кружит голову, неважно, как часто он это видит.              – Да?              – Ты полный придурок, ты знаешь об этом? И эта дурацкая цветочница тоже. Знай я, что они значат... – Дауд тут же обрывается и вздыхает. – Я... я не знал. – запинаясь, заканчивает он.              Корво сжалился над ним и развернулся к нему лицом.              – Значит, теперь тебе известно значение гладиолуса.              – ...Да, – Дауд тяжело сглатывает.              Гладиолус, прозванный «меч-лилия» за свои характерные листья мечевидной формы, как подарок символизирует силу, моральную чистоту, честь и...              Пронзённое страстью сердце дарителя.              Когда Кент швырнул ему книгу о цветах, Дауд сперва был весьма озадачен, пока не раскрыл её и не вчитался в текст.              И вот тогда-то он покраснел ярче, чем благородная дама, за которой впервые ухаживают, и запустил этой самой книгой в голову Кенту (который вскрикнул от боли, но потом самодовольно бросил: «Стоило того»).              И всё же это очень странно. Ничто из того, что он узнал, по сути своей не неверно. Скорее, пугающе точно. Гладиолус – именно тот цветок, который он выбрал бы для описания Корво – как до, так и после прочтения книги.              – ...Они тебе подходят, – сам для себя произносит Дауд. – Во всех смыслах. Я серьёзно.              Застигнутый врасплох, Корво несколько раз моргает, а потом снова улыбается.              – Я тоже. Об амброзии.              Наступает очередь Дауда удивляться.              Амброзия. Листая книгу, Дауд добрался до страницы, посвящённой амброзии, и сердце его бешено заколотилось.              Это была обширная, многословная статья, повествующая об описании цветка, разных видах, и, наконец...              Значение: взаимные чувства.              Долгое время Дауд не может придумать, что сказать в ответ.              Всё, через что они прошли, вспышками проносится перед глазами.              Убийство Джессамины. Первая встреча с Корво, отравленным, ослабевшим. Насмешки над ним. Пробуждение после отключки, полное непонимания. Встреча с ним год спустя, самый воздух между ними насыщающая кровью. Постоянные столкновения. Встреча с Билли. Уничтожение детей Левиафана рука об руку.              И, наконец... это.              До сих пор больно даже думать обо всей этой истории, но в то же время Дауд знает, что никакой другой опыт не сделал бы его тем, кто он есть сейчас. Ему нужно было через всё это пройти, чтобы наконец снова обрести себя, и в какой-то степени он даже благодарен.              Дауд останавливается на:              – ...Ты – тайна, Корво Аттано.              – И ты не можешь этого допустить? – поддразнивает его Корво, сверкая глазами.              Дауд смотрит на него. Тайна, загадка, энигма, полная секретов. Это сводит его с ума даже спустя годы. Он подозревает, так будет всегда, но знает, что не против. Больше нет.              Он тайна, но он тайна Дауда.              – Я допускаю, – слышит Дауд собственный голос и делает шаг вперёд, занимая место рядом с Корво.              Корво не отстраняется.              Рука Дауда ложится на пояс Корво, и он наклоняется.