Под второй луной

Вокруг снова темно, а с иссиня-чёрного неба, прямо из непроглядной бездны, кружась в белом хороводе, падают снежинки. Танцуя, они иногда слипаются в небольшие комья, а другие, маленькие и более шустрые, улетают с новым порывом ветра куда-то прочь. На тёплые и немного красные от мороза щёки падают пушистые белые хлопья, тут же тая, оставляя холодную каплю на нежной детской коже. Мальчик, стоящий прямо посередине огромного поля, занесённого снегом, не обращает на это никакого внимания, хотя чувствует, как пальцы на руках и ногах коченеют, а глаза слезятся из-за пронизывающе холодного ветра, разгуливающего по бесконечно белому пространству. Он уже привык к этому. Привык к тому, что неподалёку от него стоит странный человек в длинном чёрном балахоне, поношенном настолько, что тот свисает целыми выцветшими лоскутами. Привык, что на лице этого человека всегда маска лисы, которую немного прикрывает такой же потрёпанный как балахон капюшон, а ног из-под порванного подола из тёмной ткани никогда не видно. Привык, что вдаль всегда убегает мальчик, одетый во всё белое. Он, кажется, каждый раз что-то кричит ему, надрывая голос в надежде, что его услышат, но Хосок до сих пор не смог ничего расслышать из-за завывающего над головой ветра. Странный человек своей костлявой и, кажется, облачённой во что-то чёрное рукой указывает на удаляющуюся в самую глубь бури маленькую фигурку. Лисья морда из дерева всё такая же безразлично спокойная, а нарисованные чёрной краской глаза глядят по-прежнему прямо, но теперь будто с настойчивостью. Говорят тихо Хосоку на ухо: «Иди за ним». Хосок не решается перечить. Сегодня он догонит этого мальчика. Сегодня он спросит у него, что же он каждый раз ему кричит, с каждой секундой убегая всё дальше. Частое дыхание начинает резать по горлу, а конечности ноют так, что продвигаться сквозь глубокие сугробы хочется всё меньше. Всё равно он вот-вот проснётся, а завтра они с этим человеком в маске лисицы будут гулять по горам, разглядывая ночное небо над головой, усыпанное тысячами сияющих в кромешной темени звёзд. Всё равно Хосок не сможет догнать. — Постой! — кричит Хосок, чувствуя, что продвигаться через глубокие для него сугробы становится всё тяжелее. Голос дрожащий, хриплый и совсем тихий, так что бегущий вдали мальчик попросту не мог бы его услышать. Вопреки низкой температуре, Хосоку всё равно становится страшно жарко, а дыхание сбивается настолько, что горло будто начинает сдавливать чем-то тугим, заставляя кашлять и жадно раскрывать рот в попытке глотнуть хоть немного холодного воздуха. Бегущая вдали белая фигурка, теперь различимая только благодаря копне тёмных волос, которая контрастирует на кристально-белой поверхности, всё удаляется и удаляется, а голос всё тише и тише, пока Хосок вообще не перестаёт слышать что-либо, отличающееся от свиста ветра. Ног Хо уже совсем не чувствует, а раскрасневшиеся щёки и пальцы начинает нестерпимо колоть. Острая боль пронзает теперь и колени, полностью погрузившиеся в снег. Он не может бежать дальше. Хватит. Он никогда не догонит этого мальчика. Горячие слёзы обжигают щёки, скатываясь по подбородку на ключицы, прямо под промокший холодный шарф. — Остановись!.. Пожалуйста, подожди... — сдаться Хосок боится больше лютого холода и ветра, окружающих его. Он будто знает, что нельзя. Нужно встать, нужно бежать туда, в бурю. За тем, кто там. Рядом снова виднеется сквозь белёсую стену тёмная высокая фигура человека в маске лисицы. Узкие чёрные лисьи глаза теперь глядят с сожалением. Хосок не смог. — Я не могу. Слышишь? Я не могу! Скажи хоть что-нибудь! Я не знаю, как мне догнать его! Если знаешь ты, то так и скажи, чего молчишь?! — на последней фразе Хосок уже срывается на отчаянный крик. — Ответь мне! Со всех сторон начинает раздаваться пронзительный звон, с каждой секундой будто нарастающий. От громкого звука Хосок зажимает уши, а на глазах начинают проступать слёзы от того, насколько сильно он сжимает веки. Я не хочу больше сюда возвращаться. — Не хочу! — громко кричит Хо, резко распахивая глаза, в которые тут же ударяет яркий свет, отражающийся от выбеленных стен маленькой комнаты. Из незашторенного окна в небольшое пространство маленького хосокова «королевства» прорываются игривые утренние лучи солнца, отражающиеся от зеркальной поверхности прикреплённых к потолку плоских фигурок звёзд. Теперь на белых стенах, полностью увешанных рисунками, играют солнечные зайчики, быстро бегающие от угла к углу, иногда, пробегаясь по лицу Хосока, заставляя того жмуриться, смешно морща нос. Дыша неглубоко, часто и отрывисто, Хосок лихорадочно оглядывает комнату в попытке избавиться от послевкусия очередного сна. Я дома, здесь тепло и нет никакой бури... Нет Лиса, нет Мальчика В Белой Одежде... Это просто сон. Просто сон. Утирая глаза рукавом мятной пижамы с нарисованными на ней баскетбольными мячиками, Хосок в очередной раз пытается убедить себя, что это был всего лишь сон, причём самый обычный. Просто совсем чуточку реалистичный. И просто такой, что пальцы, которыми Хосок небрежно вытирает с щёк солёные дорожки слёз, раскрасневшиеся и холодные, а сами щёки нестерпимо горят, как если бы он долгое время был на холоде. Просто сон. Удостоверившись в том, что он может не жмурясь смотреть на свет после долгого беспокойного сна, Хосок медленно убирает руки с глаз, только сейчас заметив, что справа от него уже минут пять разрывается с вечера заведённый будильник, стоящий на маленькой тумбочке возле кровати. Так вот что было тем громким звоном в его сне... Нажав на нужную кнопку белого цвета с практически стёршимся с неё рисунком маленького зачёркнутого колокольчика, тем самым заставив вещицу наконец замолчать, Хосок спускает ноги с высокой для него кровати, начиная ими болтать в воздухе. Его взгляд сосредотачивается на развешанных на стенах рисунках: вот Лис стоит рядом с улыбающимся Хосоком, взяв того за руку, а вот Мальчик В Белой Одежде убегает вдаль, туда, где господствует снежная буря, а вон там, на рисунке, что булавкой прикреплён к обоям возле двери, Хоби пытался нарисовать ночное небо, которое иногда видел в своих снах. На нём ярко сияли миллионы искорок-звёзд, а посреди них, будто увалившись на землю в усеянном ромашками поле, угадываются Две Луны разного размера. Одна большая и яркая, на ней даже можно отчётливо разглядеть серенькие пятнышки — кратеры, как Хосок вычитал в книге по астрономии, когда ходил в библиотеку. Другая поменьше, да и тусклая она какая-то, совсем не такая, как её красивая и яркая соседка. Конечно, пока у Хосока рисовать не слишком хорошо получается, но он очень старался над этим рисунком. В его сне зрелище было просто незабываемым, и после, уже открыв глаза и наблюдая перед собой вереницу стеклянных звёзд, свисающих на верёвочке с потолка, Хо даже немного пожалел, что не взял ту старую камеру, которую нашёл в сарае. Та о-о-очень старая — Хосок понял это по большому числу, красивыми циферками выгравированном на её железном корпусе. Наверное, здесь написан её возраст — так думал тогда Хосок, проводя пальчиками по рельефной металлической поверхности. Сейчас же эта камера всегда при Хосоке, тот носит её даже в школу, молча игнорируя насмешки и упрёки одноклассников в том, что «фу, что за побрякушку ты носишь с собой постоянно?» Честно сказать, одноклассников своих Хо не очень-то и любит, потому что одной попытки рассказать этим «неандертальцам» о своём небольшом секрете ему вполне хватило — примерно месяца два над ним не прекращая шутили и смеялись, называя «песочным человеком». Вот и сейчас, беря лежащую рядом с будильником камеру и перекинув прикреплённую к ней кожаную ленту через голову, Хосок быстро надевает лежащие подле кровати тапочки с милыми мордашками кроликов, улавливая запах блинчиков. Кажется, с кленовым сиропом. Хосоковым самым любимым. Все неприятные мысли о предстоящем дне в школе тут же испаряются, а на смену им приходит тягучее предвкушение самого восхитительного завтрака в его жизни. Порывом ветра ворвавшись на кухню, где мама как обычно стояла возле плиты, занятая приготовлением любимых хосоковых блинчиков, Хо тут же глядит на место, где обычно, читая какую-то скучную газетку, сидит папа. Отец не может читать без очков, поэтому они всегда лежат на подоконнике, расположенном прямо возле его стула с высокой спинкой и мягкими бархатными подлокотниками. Всё это сегодня на месте, впрочем, как вчера, позавчера и даже неделю назад. Правда, не хватает только папы. Впрочем, как и всегда. — Мам, — грустно начинает Хосок, привлекая внимание матери. Та тут же оборачивается, одаривая доброй улыбкой спросонья такого милого и немного взъерошенного сына. — Доброе утро, Хосок-и, — ласково тянет она, наблюдая за тем, как Хо медленно взбирается на свою табуретку, расстроенно поглядывая в сторону пустующего отцовского стула. — А папа сегодня тоже не приедет? — игнорируя приветствие матери, безучастно интересуется Хосок, даже не надеясь на отличный от вчерашнего ответ. — Нет, солнышко, сегодня папа точно не сможет приехать... — мамино лицо вмиг погрустнело. Хосок даже немного пожалел о том, что спросил. Однако всё же спрашивает другое: — А когда сможет? В ответ он слышит лишь молчание, нарушаемое потрескивающим в сковороде маслом и шарканьем железного шпателя о её чугунную поверхность. Как всегда. Папа вечно пропадает в своих дурацких командировках, а дома появляется максимум раз в месяц, и то, если ему так посчастливится выбить выходной. — А ты всё так же не расстаёшься со своей камерой, да? — снова с нежностью в голосе спрашивает женщина, ставя на стол перед маленьким Хо наполненную блинчиками тарелку, ложку и пластиковую баночку с кленовым сиропом. Медленно кивая головой в ответ, Хосок тянется за маленькой деревянной ложкой, на ручке которой красовался забавный узор из хитро сощуривших глаза чёрных и белых кошек. Протянув руку теперь к банке с наклейкой кленового листа, Хосок хотел было его взять, но рука мамы опередила его, уже откручивая тёмно-коричневую крышку. — Слушай, малыш, может быть, после школы сходим куда-нибудь? — наливая Хоби в ложку небольшое количество вязкой жидкости, спрашивает женщина, немного расстраиваясь после того, как мальчик отрицательно качает головой, даже не поднимая на неё взгляда. — Может, тогда посмотрим фильм? Как думаешь? Ты же любишь смотреть телевизор, Хоби. Мальчик снова молча мотает головой из стороны в сторону и, аккуратно облокотив ложку вогнутой частью о край тарелки с машинками, сворачивает первый блинчик в треугольник. — Хосоки... — вздыхает женщина и садится напротив сына, грустно вглядываясь в его безразличное выражение лица. — Пойми, у папы работа и он просто не может взять и приехать, когда ему... — Его нет уже два месяца, мама, — резко произносит мальчик, тут же откусывая от пропитанного сладкой начинкой блинчика большой кусок. На это мать ничего не отвечает, только, посидев ещё с минуту так, поднимается, чтобы снять с плиты закипевший чайник. Налив в любимый хосоков пластиковый стаканчик с суперменом немного кипятка и окунув туда чайный пакетик, она тут же заливает всё прохладной кипячёной водой — Хоби не любит пить горячий чай. — Я не буду чай, мам, — тихо говорит Хосок, доедая уже пятый по счёту блинчик. — Да? А чем тогда будешь запивать те блинчики, что уже успел съесть, а? — шутливой интонацией произносит мать, продолжая размешивать сахар на дне маленького стакана. Хоби улыбается уголками губ — он любит свою маму за такой непоколебимый оптимизм. Она хорошая, правда, просто сегодня неправильно день как-то начался, вот и всё. Она ни в чём не виновата, это всё дурацкий Лис из снов и Мальчик этот В Белой Одежде. — Мама. — Да, солнышко? Хосок с секунду молчит, выбирая между «спасибо» и «я люблю тебя», которое женщина так сильно ждёт от своего не слишком разговорчивого, но всё равно горячо любимого сына. — Спасибо. Мама счастливо улыбается, продолжая размешивать уже давно растворившийся в чае сахар. — Всегда пожалуйста, Хосок-и.

★ミ

Ко входу в школу Хосок шёл счастливым, потому что мама отвезла его на своей машине, и они всю дорогу слушали их любимые песни. Он не знал много слов и подпевал английской речи невпопад, а мама звонко смеялась, хваля Хо за прекрасное исполнение. Однако радоваться суждено было ему недолго, потому что: — Эй, песочный человек, — послышался противный голос толстого мальчика-задиры, что частенько подтрунивал над Хосоком, иногда доходя и до толчков в спину, которые нередко приводили к потере равновесия и, как следствие, к падению. Благо дома каждый синяк мама бережно обрабатывала и, по просьбе Хо, заклеивала милыми пластырями с Молнией МакКуином. — Ну что, сегодня тебе снились какие-нибудь чудилы, а? Может, ты уже там, у себя во сне, и друга нашёл? — ощутимо сильно пихая Хоби в плечо мясистой рукой, с издёвкой тянет толстяк, проходя мимо и, оглянувшись напоследок, скривив некрасивую рожицу. — Наверное, такого же неудачника, как ты сам, бе! От окружающей его парочки низеньких худощавых ребят и девочки с брекетами донёсся противный крякающий смех. Однако Хо это особенно не задело, он сам прекрасно понимал, что допустил ошибку и теперь пожинает плоды. Папа говорил ему об этом. «Не все смогут понять тебя, сынок, далеко не все. Поэтому будь осторожнее, когда захочешь с кем-то подружиться». Хосок тогда не очень понял значение слов отца, но после того случая он стал действительно осторожен. Правда, ему кажется, что он делает что-то неправильно: кроме этого противного толстячка, Хо все сторонятся, стараясь даже не смотреть в его сторону лишний раз. Конечно, это не сильно мешает, однако как Хосоку с кем-то подружиться, если никто не хочет даже посмотреть на него? С такими вот не очень весёлыми мыслями Хоби молча прошагал до нужной классной комнаты, после медленно опустившись на деревянный стульчик. Первым уроком должно было быть PE¹, однако идти в спорт зал на построение вместе с остальными и уж тем более бегать пять изнуряющих кругов вокруг огромного школьного стадиона не очень хотелось. Он во сне и так набегался, а на большее нет никакого желания. Поэтому, сделав вид, что он идёт следом за классной руководительницей, ведущей вереницу из переодевшихся в спортивную форму детей, Хосок быстренько заворачивает в один из удобно подвернувшихся пролётов, под шумок незаметно выскакивая из толпы и тут же пулей мчась на третий этаж обратно к кабинету. Конечно, пробежка была та ещё, так что некоторое время ушло на болезненную отдышку, после которой обычно у Хо лицо становится красным, похожим на спелую помидорку, как сказала один раз мама, тихо хихикая над прибежавшим к ней из продуктового магазина мальчишкой, держащим в руках полосатый пакетик с рисом. Еле приведя дыхание в норму, Хоби обессиленно плюхнулся на стул, мысленно обещая самому себе больше не совершать таких вот побегов, иначе рано или поздно от его лёгких только ошмётки и останутся. Грудь всё ещё часто-часто вздымается, а дышит мальчик шумно и тяжело. Пролежав так на неудобном стульчике, облокотившись на его спинку, ещё минут пять, и почувствовав, что дышать уже стало гораздо легче, Хо всё же решает начать делать то, что было изначально запланировано. Достав из жёлтого рюкзака с подвешенным на бегунок брелоком в форме логотипа мультфильма «Тачки» свою большую тетрадь с нарисованными на ней двумя красивыми павлинами, которым Хо на головах дорисовал по короне, он начал аккуратно перелистывать в ней страницу за страницей, ища самую последнюю. Вчера Хосок пытался нарисовать снежный пейзаж из сна, но, к сожалению, наискучнейший урок арифметики закончился как раз в тот момент, когда он уже был на пути к завершению. Осталось только дорисовать пару больших снежинок в «преспективе»², как однажды сказал Хосоку преподаватель изобразительного искусства учитель Пак, когда мальчик рисовал свой дом и машину папы рядом с ним. Учитель сказал, что она помогает сделать рисунок более настоящим, поэтому профессиональному художнику никогда нельзя о ней забывать. Хосок хочет стать профессиональным художником, поэтому обязательно сделает эту сложную перспективу. А ещё Хосоку нравится учитель Пак, в отличие от учителя Мина — «злобного лепрекона», преподающего такую же злобную арифметику, явно недолюбливающую Хосока почти настолько же, насколько сам учитель Мин. Поэтому, найдя нужную страницу и достав из пенала неподточенный карандаш и когда-то бывший жёлтым ластик, Хо приступает к рисованию, полностью погружаясь в процесс, а вместе с тем и в мысли о своих снах, об отце, которому он доверил их и не услышал упрёка, о том Мальчике В Белой Одежде, что всегда убегает от него... Куда же он бежит? И что кричит ему? Что хочет сказать? Может, он просит о помощи? Может, ему одиноко посреди снежной бури и холода, и он просто хочет найти себе друзей?.. Голова начинает болеть от таких загадок. Но всё же... Что это? Не может же всё это быть просто так. Все эти сны, бури, Лис... И Мальчик... Что это всё значит? Вопросов больше, чем ответов, блин... — Э-эм, п-простите... — чей-то тихий голос вырывает Хосока из раздумий, заставляя направить взгляд в сторону источника звука. В дверном проёме, ведущем в класс, где сейчас сидит Хосок, стоит высокий мальчик с растрёпанными тёмными волосами и большими блестящими глазами. Те смотрят на Хосока как-то странно испуганно и растерянно, будто выглядящий значительно больше самого Хо мальчик вот-вот расплачется, если последний промолчит ещё хотя бы секунду. — Привет, — тихо здоровается с незнакомым мальчиком Хосок, окидывая того внимательным взглядом. — Я э-э... Опоздал, вот, и... Ну, долго ходил по школе, и никак не мог найти нужный кабинет, ещё и учительницы нигде не было, а-а т-тут ты, ну в-вот я и подумал, что мне сюда... — невнятный рассказ мальчика был ещё более разрозненным и сложным для понимания из-за долгих пауз, которые он выдерживал, видимо, чтобы более-менее нормально организовать собственные мысли. С секунды три помолчав, старательно переваривая в мозгах короткие фразы мальчишки, сказанные неуверенно дрожащей интонацией, Хосок снова возвращает внимание тетради, будто не замечая того, как паренёк перед ним ещё больше погрустнел, а в уголках его глаз, кажется, начала собираться влага. — Ну так заходи, чего стоишь, раз тебе сюда, — пробурчал Хоби, пододвигаясь на край своего стула, как бы намекая неожиданному гостю присесть рядом, дабы не вынуждать того одалживать чей-то стул. — С-спасибо! — тут же радостно проговорил мальчишка, быстро сократив расстояние между ними. Непонимающе постояв недолго возле продолжившего рисование Хосока, незнакомец медленно присел рядом, однако поза его показалась Хо какой-то напряжённой: ладони с тонкими длинными пальцами, сжатыми в кулак, были плотно прижаты к худым сведённым вместе коленкам. Хоби не мог видеть лицо гостя, потому что сел тот к нему спиной так, что он мог видеть только немного подрагивающие от неловкости и стеснения плечи мальчишки. — Не беспокойся, сейчас придёт госпожа Вонг и точно поможет тебе... — Госпожа Вонг, да! — обернувшись к Хосоку лицом, тут же громко отозвался мальчик, — Она и есть моя классная руководительница! Вот это сюрприз. — Ого, отлично... — безучастно проговорил Хосок, так и продолжая старательно выводить узоры на большой снежинке. — Поздравляю, теперь мы, вроде как, одноклассники. — Угу! — согласно закивал мальчик, вновь отворачиваясь. Повисла неловкая тишина. Только шуршание карандашного грифеля о клетчатую поверхность бумаги было слышно в пустой классной комнате. — Слушай, — первым начал Хосок, всё же отложив карандаш на парту. — А как тебя звать-то? — Ким Намджун, — отозвался юноша, неуклюже поворачиваясь к Хосоку. На его лице играла радостная улыбка, а ямочки на кимовых щеках отчего-то показались Хо очень даже симпатичными. — А тебя? — Чон Хосок, — ответив на протянутую Намджуном руку неохотным рукопожатием, Хосок быстро отвёл взгляд с его лица на тетрадь, не в силах поддерживать зрительный контакт дольше двух секунд. — Приятно познакомиться, Хосок-и! — весело протянул Намджун, теперь развернувшись на стуле так, чтобы не было нужды смотреть на новоиспечённого друга через спину. Хосок хотел было резким тоном попросить Намджуна не называть его «Хосок-и» (потому что так называть его может только мама), но не стал ничего говорить. Сдержать себя от колкости оказалось в этот раз удивительно просто. — И-и мне тоже... — Так, подожди-ка... Намджун вдруг начал внимательно присматриваться к рисунку Хосока, смешно сведя брови в задумчивом жесте. — Слушай... А ты тоже во снах видишь, как какой-то мальчик убегает от тебя в поле? Там ещё сильная буря вокруг, ни зги не видно... Кажется, Хосок снова забыл про папин совет об осторожности.

★ミ

— Знаешь, мне тоже снятся такие сны. Намджун вновь сидит напротив рисующего Хосока, повернув свой стул так, что спинка теперь опиралась на выкрашенную в небесно-голубой стену. — Ты уже это говорил миллион раз, Намджун, у тебя что, пластинка заела? — делано раздражённо спрашивает Хосок, не поднимая взгляда на виновато улыбающегося Кима. Они дружат уже почти восемь с хвостиком лет, а Намджун до сих пор вторит Хосоку одно и то же. Впрочем, именно благодаря этой отчего-то чересчур часто повторяемой Кимом фразы они и стали близкими друзьями. Сначала Хо не поверил, решив, что Намджун очередной задиристый придурок, решивший самоутвердиться из-за единственной в жизни Хосока ошибки, но сколько бы он не игнорировал просьбы Кима показать ему рисунок Мальчика В Белой Одежде с неудачно получившейся перспективой ещё раз, тот всё не отставал, а с каждым разом был всё более настойчивым. Ну и в один прекрасный день Хосок не выдержал и швырнул тетрадкой Киму в лицо нарочно, чтобы неповадно было, а тот, как назло, легко её словил, начав бережно листать изрисованные страницы, периодически восторженно охая и ахая. Но всё же самой главной связывающей их обоих нитью оказалась странная маска из снов Хосока, которую Мальчик В Белой Одежде стал носить, теперь не убегая от Хосока в даль, а наоборот, всюду следуя за ним по волшебному миру из снов. Теперь, их общих с Намджуном снов. — Ну так и у тебя она тоже заела! Сколько не прошу рассказать, зачем ты таскаешь это старьё с собой, при всё при том ничего не фотографируя, а ты всё «нет», да «нет»! — возмущается Намджун, скрещивая руки на груди. Выглядит он точь-в-точь как когда-то очень давно, когда Хосок запрещал ему «ну ещё хоть одним глазком» глянуть в тетрадь. — А помнишь, как тогда мы с тобой поняли, что можем видеть во сне друг друга? — ностальгически проговорил Хо, со странной теплотой на душе вспоминая этот момент. — Ага, мы ещё сверяли наши с тобой рисунки, — прыскает смехом Ким, тоже погрузившись в воспоминания, вмиг забыв о своей маленькой «обиде». — Я ещё и рисовал тогда просто ужасно. Стоило мне принести рисунок, как ты тут же давал мне подзатыльник за то, что я не умею рисовать так же шедеврально, как ты. — Хах, да уж... — вздыхает Хосок, продолжая выводить на листе скетчбука ту самую маску. Тогда они только парой слов о своих снах обменивались, боясь показаться друг другу сумасшедшими (боясь, что один разочаруется в другом и они потеряют связь). А потом Намджун рассказал, как ходит во сне по лесу с молчаливым Мальчиком В Белой Одежде и этой самой странной маске — такой же, которую Хосок видел в своём сне. Ещё Намджун рассказал ему, что тоже бежал за этим мальчиком в пустом снежном поле, а после пробуждения всё ещё продолжал чувствовать леденящий холод бури на кончиках пальцев и щеках. Тогда-то они и поняли, что их связывает гораздо больше, чем они себе представляют. Конечно, никто из них даже предполагать не мог, что это за волшебные сны такие и почему в них они не могут говорить друг с другом, но их дружба от этого слабее не стала нисколечки. Всё наоборот. Они друг для друга гораздо более ценны, чем просто друзья, гораздо более важны, чем просто знакомые. Они — это нечто большее. Непонятное. Неизведанное. Но определённо восхитительное и прекрасное. — Слушай, Хосок-и... — тихо начал Намджун, уставившись на выбеленный потолок. — Ты никогда не думал, что всё это должно что-то значить? Думал. Много думал. Честно сказать, это единственное, о чём Хосок думает почти так же много и усердно, как о том, что отец так и не вернулся, а маму уже которую неделю не отпускает сильный кашель. — Думал, — коротко отвечает Хосок, кладя карандаш на парту. С листка бумаги на Хосока одним глазом смотрит Намджун, половина лица которого скрыта под маской, что тот немного приподнимает одной рукой, видимо, чтобы взглянуть на Хо и лучезарно улыбнуться ему своей фирменной улыбкой с ямочками. Хосок чистосердечно признаётся, она ему чертовски нравится. — И что? — Я думаю, что нам никогда этого не понять, однако... Мне не кажется, что непонимание — причина это отвергать. — Что «это»? — уточняет Намджун скорее для галочки, хотя прекрасно знает ответ. — То, что происходит между нами.

★ミ

Тот день был последним, когда Хосок видел Намджуна. Они в очередной раз пошли вместе домой. Погода стояла отменная: снег падал с неба величаво медленно, создавая непередаваемую, даже сказочную картину на обычно совсем ничем неприметных, скучных улицах. Играя в снежки и громко смеясь, парни медленно продвигались по заледенелой дороге домой, совсем не желая так скоро расставаться. Даже спустя час радостных возгласов и смеха никому не хотелось уходить, прерывать ту магию, что с их же позволения творилась между ними. Хотелось дольше, хотелось дальше, хотелось громче, веселее, ближе. Однако нагрянувшая буря, прямо как из их снов, всё смела своими ледяными порывами ветра, облепляя вечным снегом их чувства, сковывая в лёд их стремительное движение навстречу друг другу, разрывая тонкую, но достаточно прочную красную ниточку, завязанную узелками на их мизинцах. Они этого не заметили, просто, крепко обнявшись и обменявшись тёплыми взглядами, настолько тёплыми, что, кажется, окружающая мерзлота начала медленно подтаивать, пошли каждый своей дорогой, даже не допуская в голове мысли, что сегодня ночью они могут не встретиться во сне. Хосоку не приснился Мальчик В Белой Одежде в тот день. Как и через неделю, через месяц, через год. А Намджун бесследно исчез из его жизни, не оставив ни единого следа: даже те, что они тогда оставили, в последний раз прогуливаясь до своих домов вместе, уже давно занесло снегом, смыло дождём и испепелило жарким летним солнцем. Никто не знал, куда Ким пропал. Сколько бы Хосок не звонил на давно заученный номер, слышал лишь долгие гудки, после которых не следовало ответа, а потом и вовсе начал слышаться автоответчик, оповещавший о том, что такого номера не существует. Хосок много кричал, разбил почти все вещи, которые только можно было разбить в их с матерью доме. Он чувствовал так много всего сразу, но преобладающими были всё же злость и горькая обида. Он злился на Намджуна за то, что он бросил его. Он ведь сам всегда таскался за Хосоком, а во взгляде читалась чистая и щенячье искренняя преданность. Сам просил не оставлять его, когда после первой стычки с одноклассниками какой-то придурок избил его, после получив в глаз от Хо, привыкшего разукрашивать наглые рожи задир в фиолетовый. А обидно было за то, что он исчез абсолютно бесследно, даже перед уходом не попрощавшись. Не позволив Хосоку его отпустить, как следует проплакавшись. Теперь-то Хосок плачет почти каждый вечер, не в силах смириться, простить, найти хоть какую-то причину. Хоть какое-то оправдание. Ведь Намджун был единственным, кому Хосок мог доверять так же сильно, как матери и отцу. Единственным, благодаря кому скитаться по тёмному лесу ночью во сне было не страшно. А что теперь? Теперь Хосок каждую ночь видит один и тот же сон, в котором прежде тёплый летний лес, что освещался маленькими летающими в темени огоньками-светлячками, а его тишина разбавлялась журчанием родничка или щебетом ночных птиц, занесён вечными снегами, а с неба так противно медленно и поддельно умиротворённо падает снег, предвещая бурю. Снова этот Лис. Он теперь ходит по пятам за Хосоком и смотрит своими чёрными глазками, нарисованными на деревянной маске, грустно и будто извиняясь. Знает, поганец, что произошло, но сколько бы Хосок в истерике не кричал на него, сколько бы в порыве ярости не рвал чёрную ткань на его плаще, тот всё молчал, а вокруг стояла ничем не нарушаемая тишина. Ведь в снежную погоду всегда тихо. Однако для Хосока это оглушительно тихо. Неужели это и есть зима в его жизни? Последний раз взглянув на занесённое снегом надгробие с высеченным на нём именем матери, Хосок тяжело выдыхает, зажмуривая глаза и прикусывая изнутри щёку, чтобы вновь не расплакаться. Каждый раз, когда Хо приходит «повидаться», он всегда плачет по дороге к прохудившейся ржавой калитке, ведущей из кладбища на широкую дорогу. Однако перестать приходить сюда он не может. После похорон мамы думал, что никогда не придёт сюда, однако прошёл уже целый год, а он всё ещё приезжает в это место на выходных. И каждый раз горько плачет, стоя на коленях перед холодным куском мрамора, подле которого на небольшом овальном металлическом листе напечатано чёрно-белое фото улыбающейся матери. Она смотрит на Хосока всё так же любяще и тепло, так, что он всем телом чувствует её любовь к нему. И чертовски жалеет, что до самого окончания школы так редко говорил ей заветные «я люблю тебя, мама», а начал только тогда, когда её нескончаемый кашель усилился и перерос в хронический. Ведь Хо любил свою маму и боялся потерять её. Особенно после того, как Мальчик В Белой Одежде перестал ему сниться. Только она успокаивала Хосока, заплаканного и разбитого, позволяя ему греться в своих объятиях ночи напролёт. Она понимала, что это ему физически необходимо. А теперь (почти) некому Хосока согревать морозными ночами в еле-отапливаемом общежитии захолустного художественного университета, на который только и хватило отложенных матерью денег. Вот и сейчас он туда пойдёт, мёрзнуть в одиночестве. Почти. Путь до нужной остановки был чертовски долгим, но как думает Хосок, это всё из-за его дурацких мыслей, что никак не хотят отпускать его. Кажется, что он может расплакаться в любую секунду, потому что горло постоянно что-то сдавливает, а разрастающаяся внутри пустота только больше пожирает его разум, не позволяя сдерживать всё внутри. Сейчас... Ещё чуть-чуть, и Хосок доедет до общежития, а потом добежит до своей комнаты, где как обычно Чонгук — его сосед — будет смотреть очередной сериал, накрывшись с головой одеялом. Там-то он сможет, отвернувшись к стенке, тихо поплакать, зная, что Гук его всё равно не услышит. Конечно, потом мелкий всё же будет доставать с вопросами о том, почему у Хосока опухшие глаза, красный нос и щёки, да и голос, севший и дрожащий. Чонгук хороший. Он внимательный и заботливый, хотя Хосок совсем не даёт ему никаких поводов для проявления этих чувств. Наоборот, он постоянно ругается на него, явно задевая того резкими выражениями, часто кричит, не в силах сдерживать неясно откуда взявшуюся агрессию. А Чонгук всё продолжает покупать хёну блинчики, не забывая докупать к ним и баночку кленового сиропа. Каждое утро он заваривает Хо его любимый чай с сахаром, разбавляя тот водой. Чонгук не засмеялся над Хосоком, когда увидел его маленькую пластиковую кружку с нарисованным на ней суперменом. Чонгук не стал лезть в душу, когда Хосок всё же не смог сдержать себя и громко разрыдался, после долгого сопротивления всё же успокоившись в тёплых объятиях младшего, испачкав его любимую жёлтую толстовку с железным человеком. Чонгук напоминает Хосоку маму. Хо улыбается этой мысли, пока смотрит на зимний пейзаж за окном автобуса. Сойдя на нужной остановке, Хосок глубоко вдыхает холодный воздух, позволяя этому холоду распространиться по всему телу, чтобы остудить пылающую неясным бормотанием мыслей голову. Головные боли не отпускают уже месяца три, а чонгуковы таблетки, которые тот ему одолжил, совсем не помогают. Но это ничего. Ведь рано или поздно всё будет хорошо, правда?.. Будет ведь... «Главное, никогда не сдавайся» «Если ты сдашься, ты навсегда потеряешься в собственных мыслях, сынок» «Поэтому никогда, слышишь? Никогда...» — Не сдавайся... — шепчет Хосок, наблюдая за витиеватым паром, что он выдыхает в холодную атмосферу улицы. Он тут же растворяется, а в лицо начинает дуть холодный ветер, заставляя поскорее идти в здание общежития, что, благо, находится неподалёку от остановки. Внезапно облачённой в чёрные митенки³ ладонью в кармане чувствуется вибрация телефона, а из динамиков начинает доноситься знакомый ритм. Этот рингтон поставил ему Чонгук, «чтобы ты сразу узнал, что звонит тебе не абы кто, а я!» Вытащив устройство из карманов старой чёрной куртки, немного прохудившейся и в некоторых местах дырявой, Хо отвечает на звонок, поднося телефон к уху. — Эй, Хоби-хён, привет! — как обычно громко здоровается Чонгук, — Как делишки? Ты чего так рано ушёл, мог бы разбудить, я бы хоть чай тебе заварил? — Голос Чонгука звучит обиженно. — Я не маленький, могу и сам чай себе сделать, — тихо бормочет Хосок, — Ближе к делу. — Ну вот ты, как всегда, блин, даже поболтать с тобой по телефону нельзя! — ворчливой интонацией сетует Чонгук, явно расстраиваясь, что Хосок и в этот раз не особо рад его идее разговора по телефону. — У тебя единицы быстро кончатся, дурень, — как бы констатируя очевидное, Хосок сводит брови на переносице в раздражённом жесте. Единственная черта, которая не нравится ему в Чонгуке, — это его назойливость. Конечно, малой очень добрый и общительный, так что его желание поговорить с соседом по комнате вполне предсказуемо, но Хосоку всё равно не очень нравится попусту болтать о всякой фигне, в отличие от Чонгука, естественно. Тот большой фанат подолгу рассказывать Хосоку о любимом фильме про железного человека, а на парах по истории искусств шёпотом в деталях описывать вышедшую вчера новую серию «Сверхъестественного». — Не кончатся, у меня безлимит. А ещё с Чонгуком бесполезно спорить. — Ну-ну, — соглашаясь, тянет Хо, — Так чего тебе? — А... Так мы со старостой договорились собраться всей нашей группой и дружно сегодня вечерком съездить в один загородный домик потусить, — с надеждой в голосе, в красках Чонгук начинает описывать, как они со старостой их группы искали этот дом в интернете и каким милым оказался престарелый хозяин этого дома, что даже в честь скорого рождества немного снизил для них цену за аренду. — Так, а я тебе для чего сдался? — Хосок прерывает Чонгука тогда, когда тот, совсем уже заговорившись, начинает рассказывать о какой-то девчонке из их группы, которая (конечно, по большому секрету всему универу) Чонгуку нравится. — Ну так ты же в одной со мной группе, а значит, на вечеринку ты тоже приглашён, — тон у Чонгука а-ля «не тупи, бро». — Не хочу я ни на какие вечеринки, — резко отвечает Хосок, поднимаясь по лестнице на последний этаж, где они с Чонгуком живут в самой крайней слева квартире в конце коридора. — Ты где сейчас, кстати? Обычно, когда Хосока нет в их общей квартире, Чонгук включает музыку в колонках на полную громкость так, что всё общежитие может отчётливо слышать каждый её бит. Сейчас же как-то совсем тихо. — А я вот за выпивкой пошёл, скоро приду, — заговорщицки тянет Чонгук, а Хосок в голове представляет его хитрый прищур. — Тебе что-нибудь взять? — Да тебе же не продадут ничего из-за твоего детского личика, — ухмыляясь собственной шутке, отвечает Хосок. — Тц, ну так бы и сказал, что не хочешь ничего! — возмущается Чонгук, в очередной раз злясь шутливому замечанию Хо о его чересчур миловидной внешности, — Отключаюсь. Честно сказать, Хосок не самый большой любитель выпить. После алкоголя его мысли становятся будто ещё громче, а сдерживать крики и ругательства в адрес всех бросивших его людей вообще станет чем-то из области фантастики. Хосок совершенно точно не хочет, чтобы Чонгук узнал обо всём. Тому достаточно того, что Хосок уже сказал ему в приступе истерики. Хосок хочет, чтобы Чонгук жил дальше так же счастливо, как и сейчас, наслаждаясь молодостью, общаясь со всеми подряд, флиртуя с красивыми девчонками, шутя и задорно смеясь. Хосок желает Чонгуку всего самого лучшего. Сам же он... Что-нибудь придумает. И всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Будет. Непременно.

★ミ

В загородном доме, куда Чонгуку всё же удалось затащить Хосока на свою «тусу», довольно уютно. В большом камине тихо потрескивает заботливо разведённый старичком-хозяином огонь, а на стенах красуются разнообразные картины. Пейзажи, портреты, натюрморты — всё на любой вкус и цвет. Хосоку очень нравится разглядывать их, в то время как его одногруппники уже во всю при свете неоновых ламп, что кто-то додумался взять с собой, играют на желание в «Бутылочку». Иногда от них слышатся громкие охи и ахи, а иногда и подначивающее кого-то выполнить загаданное желание побыстрее и покачественнее бормотание. Чонгуков смех Хосок различает лучше всех — тот у него очень громкий и заразительный, так что отличить его в громком галдёже небольшой горстки людей не так уж и сложно. Хосок рад, что Чонгук счастлив. Рассматривая картины, развешанные на обклеенных старыми обоями с красивым узором стенах, Хосок вдруг натыкается взглядом на большой чёрный комод, стоящий в углу. Подойдя к нему поближе, чтобы рассмотреть небольшую фотографию, обрамлённую в обычную деревянную рамку, Хосок узнаёт на ней два знакомых лица. Одно бледное, с немного выпирающими из-за худобы скулами и маленькими серьёзными глазами, кажущимися больше из-за толстых линз очков, и милой улыбкой с открытыми верхними дёснами. Лицо другого человека на фото смуглее, а на его левой щеке виднеется, кажется, не стёршееся пятнышко синей краски. То были учитель Мин и учитель Пак. Две противоположности, как тогда, в далёком детстве думал Хосок. Юнги — так звали вредного низкого математика — на фотографии обнимает Чимина — любимого хосокова преподавателя из начальной школы по искусству — за плечи, а тот лучезарно улыбается в камеру. В правом нижнем углу выведена синей пастой надпись неаккуратным почерком: «13.02.10. С днём рождения, Чимин-а~». Видимо, тем самым милым стариком, что сдал в аренду этот дом, являлся ненавистный Хосоком Мин Юнги. Неужели бывший противный преподаватель арифметики в начальных классах смог вызвать у обычно хорошо разбирающегося в людях Чонгука положительное впечатление? Ну что же сказать, времена меняются, и люди меняются. Может, он к старости подобрел? А что же учитель Пак? Выходит, они были друзьями ещё тогда? Как... Мило. Нет, ну серьёзно. Учитель Мин был просто отвратительным, задавал кучу домашки, постоянно делал Хосоку замечания на пустом месте, да и вообще складывалось такое ощущение, что Хосок как-то перед ним провинился, причём настолько сильно, что Мин теперь ни за что не станет его прощать. К тому же Хосок был не очень хорош в математике, так что давление учителя возрастало вдвое. Но теперь, глядя на улыбку молодого и радостного учителя Мина и такого же счастливого учителя Пака, Хосок, отбросив детские обиды, тоже тепло улыбнулся. Всё-таки даже у такого ворчливого и на вид не самого дружелюбного человека, как учитель Мин, были друзья. Даже он был счастлив. Хосок искренне рад за него. — Эй, Хобс, ты чего тут завис? Чонгук подошёл к Хосоку, положив большую тёплую ладонь тому на плечо в дружеском жесте. — Да так... Вспомнилось кое-что. — Что-то хорошее? — в голосе Чонгука различалась улыбка. Немного помолчав, Хосок всё же ответил: — Да. Теперь Чонгук улыбался во все тридцать два зуба, обнажая два передних зубика, по-кроличьи мило выпирающих. — Я очень рад, — хлопая друга по плечу, тихо проговорил Чонгук, продолжая улыбаться, — Это... — начал он, убрав руку, — Мы решили немного потанцевать и открыть банки с пивом. Не хочешь к нам? — Нет, спасибо, — разворачиваясь в сторону выхода и шаря в кармане толстовки рукой в поисках завалявшейся там пачки сигарет и зажигалки, аккуратно отказывается Хосок, виновато поглядывая на Чонгука. — Я выйду покурить. Чонгук на это лишь понимающе улыбается и кивает головой, ещё с секунд пять наблюдая за тем, как старший исчезает в тёмном коридоре, в котором никто не додумался включить свет. Еле найдя свои прохудившиеся ботинки среди моря как попало брошенных сапог и кроссовок, Хосок натягивает те, не зашнуровывая, рассчитывая на своё скорое возвращение. Накинув на плечи всё ту же чёрную куртку, Хо выходит на улицу, вдыхая ещё более холодный чем в городе воздух полной грудью. Здесь он чистый, свежий, даже приятный. Заходить обратно пока даже не хочется, но из-за минусовой температуры скоро захочется точно. Погода была безоблачной, так что усеянное звёздами небо прекрасно видно сквозь ветки окружающих дом елей. Усевшись на корточки на деревянной скрипучей лестнице, Хосок достал из кармана старую зажигалку и пачку дешёвых сигарет. Курит он не так часто, поэтому и денег на это всё уходит не так много. Пачки хватает на недели две точно, а с пластиковой зажигалкой из супермаркета Хосок ходит уже почти полгода. Прикурив последнюю оставшуюся в пачке сигарету, Хо суёт пустую пачку обратно в карман, прежде закинув в неё и зажигалку оранжевого цвета. Умиротворённый небесный пейзаж напомнил ему о том, как когда-то давно он всюду таскал с собой старую камеру, думая, что рано или поздно сможет запечатлеть то восхитительное зрелище из сна на фотоплёнку. Как каждый вечер заботливо укладывал её на тумбочку возле кровати рядом с будильником, надеясь, что та будет у него во сне, и он сможет сфотографироваться вместе Лисом, а потом показать маме и небо, которое иногда видит во снах. Чтобы она тоже полюбила смотреть на Вторую Луну. На ту, что поменьше и стеклянно-блёклого цвета, совсем некрасивая. Однако камеры той уже нет давно, потерялась где-то после того, как... Намджун пропал. Зажмурив глаза от неприятных воспоминаний, Хосок глубоко затягивается. Чтобы снова не расплакаться, чтобы снова не сорвать голос в немом крике. Он уже забыл, он уже смирился, он больше не думает об этом. Ведь всё хорошо. Всё отлично. Хосок нашёл себе прекрасного друга. У Хосока всё хорошо в учёбе, у Хосока... Никого кроме Чонгука не осталось. Никого. Все ушли куда-то вглубь снежной бури, все кричат ему что-то призраками-мыслями на задворках сознания, а Хосок вновь ничего не слышит из-за свистящего над головой ледяного ветра, снова не может найти в себе сил пересечь, наконец, это заснеженное поле и догнать ускользающие от него воспоминания. «Всегда оставайся сильным. Даже если чувствуешь, что больше не можешь». Хосок нарушил отцовское правило уже очень давно и продолжает нарушать его каждый вечер. Он не может перестать, не может остановиться. Не может никак убедить себя в этом лживом «всё хорошо», сколько бы раз не повторял это себе. Не может. Он ведь один, а Чонгук — незнакомец, просто очень (чертовски) сильно напоминающий заботливую маму. Он не заменит её. Чонгук не заменит Хосоку отсутствие матери в его жизни, не заполнит ту пустоту, что образовалась после её ухода. И уж точно не поможет потушить то пламя обиды, что полыхает у него внутри до сих пор. Обиды на то, что его бросили все, кто только мог. Все, кем Хосок дорожил, его бросили, не оставив даже прощального письма с извинениями. Хосок один. И никакие «всё хорошо» этого не исправят. Он всегда это понимал, просто не хотел принимать. Слишком горько и больно, слишком невыносимо. Он просто хочет стать счастливым, таким же счастливым, как учитель Мин на той фотографии, таким же счастливым, каким он был тогда, когда они были с Намджуном связаны тонкой красной нитью судьбы. — Неужели я прошу так много? — с блестящими от всё же проступившей влаги глазами Хосок смотрит на яркие звёзды, переводя взгляд с одной на другую, словно ожидая, когда какая-нибудь из них наконец ответит ему. Но все как одна молчат, грустно глядя на Хосока, освещая его лицо холодным голубоватым светом, что поблёскивает дорогими бриллиантами на солёных дорожках слёз на хосоковых щеках. Потушив сигарету о небольшой сугроб справа, Хосок резким движением отбрасывает её куда-то в сторону, тут же запуская пальцы в свои растрёпанные волосы, немного зажимая те. Сжав челюсть до тупой боли и сильно зажмурив глаза, Хосок вновь плачет, не в силах сопротивляться очередному порыву. Воспоминания плохо влияют на него. В уголках глаз противно жжётся. Голова чертовски раскалывается. Снова. Хосок снова переживает слишком много всего сразу. Он так долго не протянет... Потому что так много всего от обычных воспоминаний никто не испытывает. А Хосок живёт ими. Они — единственное, что у него осталось. Больше ничего нет. Только он и пустота внутри. Так. Глубокий вдох, Хосок. Раз. Два. Три. А теперь выдыхай. Медленно. Выдыхай всё плохое, перестань об этом думать. Расслабив хватку на волосах и в итоге вовсе убрав руки, Хосок ещё раз шумно вздыхает, чувствуя, как холодный ветер проходится по его щекам, и как на влажных от слёз местах низкая температура ощущается будто немного сильнее. Не раскрывая глаз, Хосок облокачивается поясницей о предыдущую ступеньку, выпрямляя ноги. Всё хорошо. — Пройдёт. Всё пройдёт, — еле-заметно улыбаясь, одними губами произносит Хосок, глядя на звёздное небо. Хосок вздрагивает от внезапный громкого звука захлопнувшейся входной двери, тут же начав утирать холодным рукавом куртки слёзы — не дай бог кто-то из его одногруппников увидит Хо здесь таким вот расклеившимся. Тем более Чонгук. Он очень сильно расстроится, если поймёт, что его идея вытащить Хосока на природу не увенчалась успехом. Удостоверившись, что влага полностью стёрлась с щёк, Хосок резко оборачивается, тут же непонимающе сведя брови. На пороге никого не было. Медленно поднявшись на ноги, Хосок неспеша прошагал к двери, потянувшись к железной ручке. После того, как Хо дёрнул за неё, дверь безо всяких проблем открылась. Всё тот же коридор, всё та же куча обуви, валяющейся на полу, всё та же гора курток, как попало повешенных на маленькие крючки возле двери. Всё те же неоновые лампы, свет которых видно даже из коридора. Только вот тихо. Для шумной компании одногруппников, которые к тому же, как сказал Чонгук, собрались потанцевать и выпить, даже слишком тихо. — Чонгук... — негромко позвал Хосок друга, решив не снимать обувь, на улице он всё равно пробыл не долго. Ответа не последовало. — Чонгук! И снова тишина. Пройдя по небольшому коридору и тут же очутившись в гостиной, Хосок широко распахнул глаза в удивлении. Та пустовала, будто никого здесь и не было. В камине всё так же горел огонь, а на большом комоде всё так же стояло фото счастливых учителей. Только вот никого из одногруппников не было, да и Чонгук тоже куда-то запропастился. Это что, шутка? Они, наверное, просто решили так разыграть Хосока, ведь это очень смешно. Сейчас они прячутся где-нибудь в доме, ожидая, что он начнёт их искать, и, в итоге наткнувшись на кого-то, испугается их совсем не страшного «бу!» Да, именно так. Но что Хосоку ещё остаётся делать? Обойдя весь дом и даже полазив по шкафам, прежде немного помучив совесть тем, что это, всё-таки, не совсем хосоковы вещи, никого из одногруппников Хо так и не нашёл. Они все с Чонгуком будто испарились. — Эй, это не смешно, выходите уже! — прокричал Хосок, спускаясь по винтовой лестнице со второго этажа. Везде теперь горел свет, потому что Хосоку было так спокойнее искать всех этих придурков, которые, мало ли, решили устроить их «тихоне» фильм ужасов в стиле Голливуда. — Чонгук, хватит, ты же знаешь, что я терпеть не могу розыгрыши... Эта тишина уже начинает давить. Невыносимо. — Да что это за дерьмовый день-то такой, а?.. — расстроенно выдохнул Хосок, в очередной раз окидывая взглядом пустую гостиную. Вдруг в большом окне, что находится напротив камина, Хо замечает кого-то, неподвижно стоящего на улице. Начав подходить ближе, Хосок резко замирает в полутора метре от окна. Там, прямо на дороге перед коттеджем, стоит высокая тёмная фигура в большой маске лисицы с нарисованными на ней глазами, что уже успели облупиться из-за времени. Лис. Хосок что, спит? Ударив себя по правой щеке как можно сильнее, надеясь, что всё это сон, Хосок только морщится, чувствуя острую боль. Нет. Не спит. Но что здесь делает Лис? Не мог же Хосок застрять в своём сне, не мог же он... Нет. Нет. Быстрым шагом дойдя до незакрытой входной двери, после открыв ту резким пинком, Хосок снова оказывается на улице. Ветер вновь усилился, однако небо было всё таким же чистым. И на нём теперь красовались Две Луны. Хосок сходит с ума. Он бредит. Это всё его фантазия... Просто сон. Однако Лис, вполне реальный и осязаемый, стоит рядом, а Хосок, кажется, может даже слышать его шумное тяжёлое дыхание. Его костлявая рука, облачённая во что-то чёрное, указывает на тропинку, что плетётся вдоль леса, пропадая где-то в белёсой дали, где виднеются только заснеженные горные вершины. — Зачем? Лис ничего Хосоку не отвечает — только смотрит своими нарисованными чёрными глазами на него прямо, терпеливо ожидая, когда он пойдёт к тропинке. Спустившись по лестнице и направившись к протоптанной дорожке, периодически оглядываясь на стоящего позади него Лиса, Хосок быстрым шагом смеряет снежные сугробы, слушая, как те тихо шуршат у него под ногами. Что Лис забыл здесь, в реальности? В его, хосоковой, реальности? Ведь Лис — всего лишь плод его воображения, ненастоящий, нереальный. Так почему же, чёрт возьми, Хосок видит его? И куда пропал Чонгук? Куда ведёт его Лис? Вопросов гораздо больше, чем ответов. Поэтому Хосок молча следует за парящей где-то впереди тёмной фигурой, что периодически оборачивается, смотря на Хосока, словно проверяя, не догадывается ли тот ни о чём.

★ミ

Они идут, кажется, уже вечность. В промокших насквозь ботинках Хосоку невыносимо холодно, а тонкая дырявая куртка никак не помогает согреться. — Я замёрз! — не выдержав, громко кричит Хосок, привлекая внимание Лиса. Тот оборачивается и начинает медленно приближаться к обнявшему себя руками Хосоку, что недовольно смотрит на существо, не понимая его цели. — Мне холодно, и я не пойду дальше, слышишь? Голос уже начинает дрожать, а двигать конечностями совсем невмоготу. Он снова сдаётся. Не может противостоять этому холоду. — Чего ты смотришь?! Что тебе нужно? Лис склоняет голову набок, будто непонимающе глядя на Хосока. — Не понимаешь, что ли? Я спрашиваю, что тебе от меня нужно? Отвечай! Ты ведь всё знаешь! Так чего же молчишь?! Отвечай сейчас же! От безысходности Хосок всегда начинает кричать на Лиса, хотя прекрасно знает, что тот всё равно ничего не ответит. Никогда не отвечал. — Пожалуйста, — схватив свисающие чёрные лоскуты лисьего балахона, Хосок смотрит тому в глаза с отчаянной просьбой. Просьбой прекратить уже мучить. Прекратить это всё. Вообще всё... Хосок очень сильно устал. Ему нужно отдохнуть. Прижав голову к жёсткой поверхности одежды Лиса, Хо прикрывает глаза, сильнее сжимая в кулаках ткань. Ему так сильно хочется спать... Постояв так немного, но так и не ощутив чужого тепла, Хосок отстраняется, вновь накрывая ладонями плечи и начиная теми потихоньку водить туда-сюда, думая, что так он хоть немного согреется. Где он вообще? Как выберется? Куда ему идти? «Сюда». Лис снова указывает рукой куда-то, но какое Хосоку дело. В сон клонит неимоверно, к тому же он совсем не чувствует ног, куда же он пойдёт. Однако периферическим зрением Хосок замечает в той стороне, куда указывает худощавая рука Лиса, свет. Видимо, от костра или фонаря. А может быть и лампочки, чей свет проникает через стёкла окон, освещая пространство перед чьим-нибудь домом. Нужно дойти до туда и попросить помощи... Немного ведь пройти, совсем чуть-чуть, и Хосок будет в тепле... Будет не один. Шагать выходит не слишком быстро, но Хосоку достаточно. Иногда спотыкаясь о какие-то камни и окончательно изнашивая куртку, цепляя её за острые ветви деревьев, тем самым делая на ней новые дыры, Хо пробирается к свету, уже не оборачиваясь. Ведь даже если бы Хо обернулся, он бы не увидел Лиса стоящим позади, потому что его больше не существует. Исчез он бесследно. Хотя, впрочем, никогда и не существовал. Но Хосоку сейчас нет до этого дела, он упрямо продвигается вперёд, передвигая ногами несмотря на то, что те уже практически онемели. Сейчас, ещё чуть-чуть... Вот уже и забор виднеется в трёх метрах от Хо, вот он неуклюже преодолевает невысокое препятствие, падая на той стороне прямо на спину. Кое-как поднявшись и даже не предпринимая попыток отряхнуться, Хосок подходит к окну, из которого льётся тёплый жёлтый свет. Хо тянется к нему руками, словно мотылёк, летающий вокруг пламени, а после, прислонив ладони к холодной стеклянной поверхности, щурится, стараясь разглядеть людей в комнате. По его щекам вновь начинают катиться слёзы. Только теперь нескончаемым потоком. И это вовсе не слёзы боли или отчаяния, нет. Это слёзы радости. Те, полностью залив глаза и делая картинку перед Хо мутнее, скатываются по щекам и губам, на которых играет кривоватая (но абсолютно счастливая) улыбка, заставляя Хосока чувствовать их солоноватый вкус у себя на языке. Потому что сидящий в небольшом кресле мужчина, читая какую-то газету, улыбается подошедшей к нему маленькой девочке, так, как Хосок хорошо помнит, мило и искренне, так, что на щеках становятся заметны ямочки, а большие добрые глаза начинают радостно искриться. Та была одета в пышную розовую юбку и бежевого цвета футболку и улыбалась мужчине ярко-ярко, протягивая к нему свои детские миниатюрные ручонки. — Намджун... — севшим и немного дрожащим из-за переполняющих эмоций голосом хрипит Хосок, ладонями начиная стучать по стеклу. — Намджун! Намджун, это я! Намджун... Мужчина отвлекается от маленькой девочки, посмотрев Хосоку прямо в глаза. А внутри того всё начинает оттаивать. Его зима заканчивается.