Честно

Эл шагнула к нему через года, через боль, через шрамы и ужасы, через слёзы и ночные кошмары. Она сказала: — Я тоже люблю тебя, — будто швыряя эти слова на противоположную чашу весов. И восстанавливая равновесие.

***

Во времена покрытого дымкой «до», она не знала, что такое — радость. Тепло, поддержка, уют, любовь и вот это вот всё, что для остальных детей было ежедневной нормой. Пока кто-то праздновал День Благодарения и Рождество в кругу семьи, Эл не подозревала, что что-то в жизни может быть лучше, чем целые сутки без изощрённых пыток. Её готовили для чего-то важного. Сама Эл, очевидно, была важной и очень особенной, хотя сползая по стене своей квадратной комнатушки, скручиваясь в болезненный клубок, сдирая в кровь ногти, она чувствовала себя брошенной и невозможно, невыносимо одинокой. Те дни (года) Эл вспоминать не любила. Эта бесконечная боль должна была остаться с ней навсегда, но, как ночной кошмар с восходом солнца, она стала глупой и смешной, стоило только спуститься в подвал Майка Уилера — мальчика, который желал ей добра. Внутри его дома не шёл дождь, вот, что она заметила и чему порадовалась в первую очередь, хотя ещё не знала, что когда он рядом дождь не идёт никогда. Кажется, жизнь началась именно в то мгновение. Вдруг оказалось, что не нужно никуда бежать, что можно радоваться и смеяться, что чужие слова и глаза — искринние, а ладонь, что сжимает её собственную — тёплая. Майк был кудрявый, худой и очень честный. И Майка были смешные ямочки, искренний смех и искорки в глазах. С ним — тогда — было просто, хорошо и совсем не страшно. Они могли сидеть и разговаривать о глупостях, Эл могла с удивлением заметить, что улыбка — это просто, что вот она, на губах. Майк мог рассказывать о самых простых вещах и радоваться, что для неё и они были удивительными, а ещё он мог быть смелым, мог сказать ей: «ты красивая». И она, бритая под мальчика, грязная, измученная, видя в зеркале какое-то несуразное чудище, абсолютно точно верила этим словам, потому что, разве мог Майк лгать? Нет. Тысячу раз нет. И да, он стоил того, чтобы ради него сигануть в бездну. И когда Эл, повзрослевшая, искрящаяся этой непонятной уверенностью в глазах, внезапно, спустя триста пятьдесят три дня вернулась, Майк оказался таким же, каким она его помнила. Да, черты его лица вытянулись, да, тело стало угловатым и нескладным, да, голос стал ниже, но это был всё тот же Майк Уилер, который прятал её у себя дома, который защищал Эл от собственных друзей и ещё, кажется, от всего на свете, который никогда не лгал, который был кудрявый, добрый, честный и совершенно — свой. Её обняли руки — длинные и сильные, её прижали к грудине, в которой сердце билось часто-часто, её любили и ждали и Эл подумала, что, Господи, если ты есть, не отнимай всё это снова. Эл подумала, что боль и одиночество не так страшны, если не знаешь, что такое — радость, тепло, поддержка, уют и любовь, но теперь она знала. Знала, что если поцеловать Майка в щёку, он смущённо улыбнётся и сверкнёт глазами, знала, что кудряшки его хорошо и удобно наматывать на пальцы, знала, что если переплести их пальцы, то ни одно чудовище не страшно. Эл знала. И, наверное, ночью на веранде дома Байерсов, прощаясь с ним конечно-же-теперь-не-навсегда и потом, все последующие дни, она была счастлива. Кажется, они были вместе с тех пор всегда. Их общие друзья закатывали глаза и всё больше раздражалась, когда понимали, что общество друг друга Майку и Эл (теперь Джейн) намного интереснее, чем все развлечения мира. Эл чувствовала вину каждый раз, сбегая от всех по летней, звенящей кузнечиками траве и закрываясь в маленькой комнатке деревянного дома, но ровно до тех пор, пока их руки снова не тянулись друг другу. Можно было не говорить. Можно было сидеть, положив голову на его острое плечо и читать одну книгу на двоих. Можно было перебирать его волосы или вдыхать его запах. Можно было смеяться ему в шею, так, чтобы он вздрагивал и дёргался — «щекотно», но всё равно не отстранялся. Можно было закрыть глаза и целовать его — впервые. Чувствовать, как воздух исчезает, как по телу расползается это сладкое нечто, как он отвечает, честно и искрине, как делает всё на свете. Позволять лету переполнять их изнутри, делать лёгкими, воздушными, способными взлететь. Теперь, в этой самой комнатке, на этом самом диване рядом с ней сидела рыжая и безбашенная Макс, и Эл (которая так и не привыкла к имени Джейн) чувствовала себя вынырнувшей из водоворота чудесных, счастливых событий, чувствовала себя — без Майка — брошенной, несуразной, неполноценной, одинокой. Теперь некому было убедить Эл, что она красивая, и почему-то ей казалось, что это более чем серьёзная потеря. Всё случилось как-то внезапно и глупо. Макс говорила, что Эл нужно найти себя. Быть не такой, как понравится Майку и Хоперу, а такой, какой ей хочется быть. И ещё: «бойфренды лгут постоянно», — для рыжей подруги это было очевидно. Эл подумала, что Майк, её милый кудрявый Майк, всегда был до одури честным. Вспомнила их первый поцелуй, все последующие поцелуи и всё, что он говорил ей за эти три года. Вспомнила волну бешенства, которая зародилась в ней, когда на глаза впервые попалась Макс, наматывающая круги на скейте вокруг её Майка — когда это было? Год назад? Казалось, будто не прошло и минуты. Эл решила, что ей нужно срочно снова позвонить ему и выпытать всю правду. Макс решила, что им нужно пойти по магазинам, и почему-то Джейн ей поддалась. Да, наверное, теперь она была именно Джейн. Здесь, рядом с Макс, сидя на кровати в окружении комиксов, слушая про Супер Женщину и ещё про много вещей, про которые она раньше ни с кем не говорила. Без Майка было почти терпимо. «Мир не крутится вокруг него», — подумала Эл. Она могла чувствовать себя хорошо, они с Уилером могли веселится и порознь, а это значило, что все эти солнечные поцелуи и сокровенные объятия были не так уж важны. «Да, жизнь продолжается», — заключила она, вспоминая, как там, возле Молла, эта новая Джейн, одетая по моде, независимая и знающая себе цену, уверенно и с достоинством выплюнула: «я бросаю тебя». Но спину погладил растерянный взгляд Майка Уилера — того самого, кудрявого, худого и очень честного. Наверное, это был всё тот же мальчик, который ждал её целых триста пятьдесят три дня. Внутри вспыхнуло адское пожарище, но любовь, казалось, сгорела за минуту. Сидя в автобусе, Эл поймала преисполненный уважения, но в то же время и какого-то беззаботного веселья взгляд Макс, и снова начала дышать. Вспышка боли затихла, оставляя только тихо саднящие раны. А Джейн улыбнулась, будто и не было их. А Джейн лизнула мороженное, не чувствуя его вкуса и притащила подружку Макс в свою (в их с Майком) комнату. «Никогда» казалось правильным и совершенно бесконечным словом, которое Джейн мысленно повторяла с завидным упорством. Никогда — снова. Но когда жизнь снова превратилась в ночной кошмар и дети — самые обычные подростки маленького города Хоукинса, штат Индиана — оказались одной ногой в аду, Уилер снова оказался рядом. Между ними была стена из лжи Майка, обиды Эл, их приобретённой с возрастом разности, но они касались стены по разные стороны и, казалось, чувствовали руки друг друга. И, казалось, стена под пальцами была почти прозрачной. Они чувствовали себя невозможно взрослыми. Всё стало сложнее, всё стало иначе, но они были рядом. Тогда — теперь. Всегда. Выныривая из Изнанки и слыша отчаянное и обречённое, принадлежащее Майку «я люблю её и я не могу её потерять», она подумала, что «всегда» — это намного лучше, чем «никогда». Разговор должен был случится, потому что недосказанность давила на плечи даже с сильнее, чем усталость от очередной стычки с очередным монстром. Когда время снова замедлило свой бег, она сидела на полу пустого магазина, ночь молча наблюдала за учинённым группой школьников безобразием, а Майк как и всегда, был около неё, у стеллажа, смотрел на кровь и казалось, что ему было даже больнее, чем ей. Эл вдруг поняла, что не надо ничего говорить. Это было странно, но в то мгновение, она могла почувствовать, как мысли сбивались и путались в чужой (разве чужой?) кудрявой голове, как Майк, в силу своей этой внезапно пришедшей взрослости, всё никак не мог заговорить, боясь показаться глупым. Наверное, он и был глупым в тот момент, если и впрямь решил, что ему нужно прикидываться кем-то другим рядом с ней. Эл хотела сказать: «как же так? Ты всегда был честным! Почему ты не можешь проломить эту стену и всё держишься за неё, стоит нам остаться наедине. Я же слышала твоё «люблю». Ах, глупый, глупый Майк! Я же всё слышала». Разговор не случился. Тот самый, нужный — в ту ночь не произошёл. Эл отняла свои пальцы от больше не прозрачной стены, скорбно сощурилась и снова сказала себе: «никогда». В конце концов, когда тебе четырнадцать, очень трудно не впадать в крайности и смотреть дальше своего носа. А они с Майком всё это тяжёлое приключение были так далеко-близко, что у Эл не хватало слов, чтобы всё это объяснить. Было сложно, но это было, а значит в них всё ещё оставался шанс, всё исправить, хоть отчуждённость угнетала. Наверное, тех самых их больше не было, потому что Джейн теперь не нуждалась в Майке, а Майк почему-то вдруг разучился находить правильные слова. Когда время снова остановилось, будто давая им передышку, этот новый, незнакомый Уилер только и смог выдавить: «мне нравится твой новый стиль». Эл почувствовала, как внутри что-то шевельнулось, как дрогнула та девочка, которая вечность назад спустилась в подвал к Майку и которой только предстояло узнать, что такое — жить, но Джейн была так далека от этой девочки, как Хоукинс далёк от солнечной Калифорнии, о которой с трепетом вспоминала Макс. Те спокойные мгновения вдвоём растворились, просочились сквозь пальцы. Лёжа на грязном окровавленном полу Молла, глядя в искривлённое лицо Билли Харгроува, она думала, что место, созданное для развлечений через минуту станет её могилой. Она думала, что всё это невероятно глупо, она думала, что они с Майком так и не успели, так и не успели... Эл пожалела, что не сказала ему ничего тогда, на полу магазина, когда друзья искали, чем лечить её окровавленную ногу, оставив их с Майком; пожалела, что не целовала его так невероятно долго, что не успела запомнить, какие у него губы на вкус и успела забыть, какие на ощупь — кудри. Эл не умерла. Эл смотрела на мир, замедленный в тысячу раз, на Макс, которая в тот миг разбилась на части и понимала: выстояли. Они (снова) выстояли, но от этого не становилось легче ни на грамм. Становилось легче от того, что руки Майка сжимали её крепко-крепко и он был — как она могла забыть? — худой, кудрявый и очень честный. Обнимал честно. Отчаянно. Что у неё осталось? Что у неё осталось в самом конце? Раны. Деревянный домик стал пустой без Хопера и сама Джейн, казалось, стала совсем пустая без него. Без Майка. Без своей силы. В сторону отброшено залитое слезами письмо, искренне и простое, как и сам шериф, о котором ещё заплачет маленький городок. Эл стояла посреди комнаты, потерянная и невозможно взрослая. Она, выброшенная вихрем тревожных событий, стояла на месте и совершенно не знала, куда идти. Майк оказался рядом, как оказывался всегда, когда был действительно нужен. Он протянул свою бесконечно длинную руку к игрушке на верхней полке шкафа и молча отдал её Джейн. Они всё ещё зачем-то хранили это молчание, как будто слова могли разрушить что-то незыблемое. Глупость — всё, что было незыблемо, рухнуло в пропасть вместе со смертью Хопера. Эл посмотрела на него, родного. Худого, кудрявого и невозможно честного. Наверное, теперь был её черед произносить честности, как будто они бежали куда-то всё это время, но теперь остановились, чтобы выяснить нечто важное. Как будто вся их история была для того, чтобы случилось это мгновение и эти слова. Эл шагнула к нему через года, через боль, через шрамы и ужасы, через слёзы и ночные кошмары. Она сказала: — Я тоже люблю тебя, — будто швыряя эти слова на противоположную чашу весов. И восстанавливая равновесие.