Потерянный рай

— ...Нет, ну ты можешь себе представить рассвет с двумя солнцами? А там так будет каждую осень! — Рафаэль аж захлёбывался восторгом, взбудораженно взмахивая длинными руками, не в силах сидеть спокойно. Азирафаэль тихо рассмеялся. Они сидели под великолепным раскидистым апельсиновым деревом, с которого свисало двенадцать солнечных плодов, и разговаривали, не зная счёта времени. Потом, в далёком девятнадцатом веке, какой-то русский писатель придумает выражение «счастливые часов не наблюдают», сам не зная, как чётко опишет этих двоих. Никто не будет знать, что каждая строчка, каждое слово, каждый из недр души вынутый звук любви, каждый сладкий стон, сорвавшийся с губ среди ночи — это всё про них, о них, благодаря им. Каждая искра любви в этом мире была — про них. — Ты ведь покажешь мне, правда? — Азирафаэль осторожно коснулся сплетённых в толстую косу медно-рыжих волос, отливающих в свете луны и звёзд бледным золотом. Из причёски, самозабвенно сделанной херувимом утром, чтобы густая копна не лезла настырно в глаза и не мешала работе, выбилось несколько прядей — Рафаэль всегда был слишком активным, текучим, с быстрыми, но плавными движениями. Просто смотреть за тем, как он творит звёзды, было блаженством — изящные жесты руками, сосредоточенное лицо, прикушенная верхняя губа, трепещущая на ветру одежда, облепляющая длинное стройное тело, как вторая кожа, и зреющая в умелых ладонях пригоршня звёзд всех цветов и размеров, дающая неясные отсветы на точёный профиль. Он был произведением искусства, скульптурой, какой никогда не сделать людям, картиной, какую нельзя написать никакими красками мира, песней на невыразимом языке. И Азирафаэль так сильно любил его. — Конечно покажу! — горячо отозвался Рафаэль, позволяя снять с плеча косу и развязать отливающую золотом ленту. Он сидел меж его ног, только вернувшийся после тяжёлого дня, счастливый и донельзя довольный собой, и теперь взахлёб рассказывал о том, что сумел сегодня создать. — Я думаю, что Альфа Центавра — лучшее из всех моих творений. Ты должен увидеть. Херувим нежно улыбнулся, всем своим нутром излучая невыносимую любовь к этому угловатому, тёплому и родному существу. Рафаэль был огнём лампады в морозный зимний вечер, костром посреди степи для одинокого путника, путеводной звездой для моряка. Причёска распадалась на крупные пряди под плавными мягкими пальцами, и серафим блаженно прикрыл глаза, подаваясь к рукам Азирафаэля. Он действительно сильно устал, и теперь ласковые пальцы разбирали его густую копну на отдельные пряди, прочёсывали, перебирали, зарывались в самую середину огненной массы, будто взвешивая на ладони. Рафаэль, наконец, выдохнул и позволил себе расслабиться, позволил сладкому утомлению навалиться на него, свинцовой тяжестью надавив на веки, тихой болью заполнить натруженные мышцы, пройтись по всему телу до кончиков крыльев и замереть между лопаток. — Обязательно посмотрим, дорогой, — херувим подушечками пальцев массировал кожу головы, раздвигая тяжёлые пряди, позволяя рыжему водопаду стекать по спине ниже лопаток, до пояса, и Рафаэль тихо стонал от наслаждения, запрокидывая голову назад, выпрашивая ещё и ещё. Он был такой тёплый и тактильный, так сильно тянулся к Азирафаэлю, подставлялся, как домашняя кошка, распушал белоснежные, отливающие светом звёзд крылья, придвигался ближе к его груди, что-то умиротворённо вздыхая, и требовательно толкался головой в ладони. Азирафаэль заливисто смеялся и зарывался носом в сладковато-горько пахнущую макушку и целовал крепким, целомудренным поцелуем текучую медь волос. Рафаэль умостил голову на плече у херувима, окончательно распластавшись по его груди всем своим длинным стройным телом, и тот сполз спиной по стволу ниже, чтобы можно было прилечь, уложив под бок, на ещё не остывшую после жаркого дня землю, рыжеволосого серафима; чтобы Рафаэль распластал свои огромные крылья во всю ширь, укрывая их обоих и сетуя на то, что крылья Азирафаэля так медленно растут, а затем трепетно целуя каждое из первостепенных маховых. Херувим всё время смущался — крылья у серафима были воистину роскошными, мощными, они венчали его лучше любой короны, тогда как у самого Азирафаэля с ними как-то не заладилось — внешне здоровые, крылья росли медленно, и сейчас едва достигали двух третей от положенной им величины. Нет, он, конечно, вполне сносно мог летать — ещё бы, с таким учителем, как Рафаэль, научиться летать мог даже камень, — но всё ещё не обрёл полную мощь. И серафим просто обожал его крылья. Относился с каким-то дичайшим трепетом, через день, а то и каждый день чистя белые перышки, любуясь, как они отливают небесной лазурью, будто покрытые тончайшим слоем перламутра, массируя по всей длине, проходясь чуткими пальцами по всем мышцам и связкам, бережно потягивая, разминая там, где нужно, внимательно отмечая, казалось, каждое новое пёрышко. Он считал их руками, как свои любимые звёзды, помогал расти, зреть, наливаться истинной силой. И каждый раз, завершая свой доскональный осмотр, целовал основание каждого из четырёх крыльев, припечатывая губами, будто до того выписывал мудрёный рецепт из множества трав, а теперь одним поцелуем подписал — Misce. Da. Signa. Так они и лежали, укутанные в густую чернильную ночь и укрытые звёздно-белым покрывалом перьев, в тепле и блаженной неге усталости прошедшего плодотворного дня. Рафаэль совсем скоро уснул, обхватив херувима длинными руками поперёк груди и воткнувшись лбом куда-то подмышку. Полноводная река медных волос, освобождённая от пут косы, разлилась по его плечам, по чистым одеждам их обоих, по рукам Азирафаэля, и затерялась мелкими ручейками рыжих прядок где-то среди трав и дремлющих в своих бутонах цветов. Херувим вздохнул совершенно счастливо, и внутри него, прямо у диафрагмы, расцвело, распирая изнутри, потрясающее ощущение радости и наполненности. Он осторожно положил ладонь между крыльев Рафаэля, притягивая ещё ближе и обнимая это тёплое, гибкое тело, чтобы уткнуться в гнездо рыжих волос, чтобы вдохнуть родной запах и снова и снова поцеловать в макушку, пытаясь выразить то, что и выразить-то словами не получится, ибо нет таких слов ни на одном языке, и не будет никогда. Когда на гладь огненной реки осел мелкий снежно-лимонный цветок, сорвавшийся прямо с апельсинового дерева, Азирафаэль уже крепко спал. До Падения ангелов оставался один день. *** Он сжимал в дрожащих пальцах грязную вымокшую прядь, и не мог поверить в то, что это произошло. Он едва сумел выбраться из озера, в которое камнем упал, и которое в мгновение ока почернело, осквернённое, стоило студёной воде коснуться его крыльев. Боже, крылья… Его крылья горели, их выжигало адским огнём. Пламя, занявшись на кончиках первостепенных маховых, охватило их целиком, жадно поглощая каждый сантиметр. Их, эти белые, чистейшие перья, наполненные светом самых ярких звёзд, эти роскошные полотна, это божественное великолепие без следа уничтожал огонь. Крылья обожгло от кончиков до самого основания, оставляя лишь палёную вонь, обнажившееся кое-где до костей мясо и чёрные, будто в смолу обмакнутые перья. И они болели. Они так чертовски сильно болели. Падший из последних сил сложил жалкое подобие крыльев, спрятав верхнюю и нижнюю пары в нематериальное. Адское жжение слегка притупилось, и взгляд прояснился настолько, что он смог оглядеться вокруг. Всюду, насколько хватало глаз, простиралась каменистая бесстрастная пустошь, иссохшаяся, покрытая ранами трещин и язвами озёр. Воняло серой и палёными волосами, а под ногами что-то густо чернело. Он с трудом склонился ниже и поднял крупное маховое перо, чуть обгоревшее и обломанное у основания. Откуда бы ему здесь быть? Разве здесь водятся птицы? Тогда он всё ещё не понял. Взгляд растерянно скользнул по глади почерневшего озера и вдруг наткнулся на маленькими корабликами кружащиеся по воде кромешного цвета перья, такие же, как то, что он зажал между пальцев. Страшная догадка прошила его от самого основания черепа до копчика, и падший с ужасом и отчаянной надеждой обернулся на свои ободранные крылья. Его нечеловеческий вой разнёсся на километры вокруг. Он кричал долго, до тех пор, пока не сорвал голос и не выплакал все слёзы, до тех пор, пока совсем не осталось сил. Падший придёт в себя ещё нескоро, опустошённый, разбитый и замёрзший, но решительный, как никогда. Одни лишь звёзды увидят, как бывший ангел будет разглядывать в ночи свои изуродованные крылья и глаза, залечивать раны и пытаться вправить сломанный нос. Одни лишь звёзды увидят, как он возьмёт в руки только что созданный короткий широкий кинжал и решительно отсечёт когда-то роскошную копну медных волос чуть ниже лопаток. Неровно обгоревшие пряди упадут на холодные глыбы камней, походя на извивающихся рыжих змей, а затем лавой впитаются в расщелины меж ними, согревая самое земное нутро и обращаясь в медную руду, и подбородок упрямо вздёрнется кверху. В этот день он потерял всё — свои белые крылья, свою благодать, свои звёзды, свои похожие на галактики глаза, свой роскошный водопад волос, своего первого и единственного возлюбленного. В этот день он Пал. А в эту ночь он поднял взгляд к Небесам, к таким далёким теперь звёздам и к Ней самой, и взгляд его не был похож на взгляды его непрощаемых собратьев. Его взгляд остался всё тем же — упрямым, волевым и решительным. Не изменится он и через тысячи лет. В эту ночь он впервые обратился к Ней с вызовом, а не с любовью. «Если Ты думаешь, что я всё брошу и сойду с пути — так знай же, что Ты ошиблась, как никогда». *** Солнце запуталось в густоте медных прядей, затрепыхалось, пуская золотые нитки в рдяные волосы, и мягкие ухоженные пальцы тут же к ним присоединились, играя с этой причудливой переливающейся канителью. Руки бережно прочесали рыжий водопад, разделяя его на три равные части почти у самого высокого лба, а затем неторопливо переплетая их, как в дальних японских поселениях плетут разноцветные браслеты из нитей, именуя это ремесло «мусуби». Мусуби значит «узел» и «конец». Сплетать нити — это мусуби, сплетать жизни — это мусуби, и даже само течение времени — мусуби. Нити сплетаются и обретают форму, скручиваются, перепутываются, порой распутываются, рвутся, но потом сплетаются вновь. Это мусуби, плетение узлов, это само время. Ангельские пальцы аккуратно слагали мягкие рыжие кудри в единую плотную косу. У Кроули в волосах поселилась вечность, зацепившись за кудряшки от лица и назад. Демон закрыл глаза и улыбнулся, подаваясь назад, к приятно трогающим голову и пряди рукам Азирафаэля. Волосы у него теперь, спустя почти три месяца после неслучившегося Армагеддона, не без помощи чуда отросли по плечи, и ангел обожал их расчёсывать, гладить, собирать в причёски, а ещё — утыкаться носом в густо пахнущий гречишным мёдом затылок и сидеть так долго-долго, пока солнце не выкрасит киноварью шторы в светлой спальне на втором этаже их маленького коттеджа в Саут-Даунс. Сейчас, конечно, находиться в спальне было бы настоящим смертным грехом — на дворе лениво-разморённо расцветал июнь, а вместе с июнем благоухало и всё живое. Особенно благоуханием отличался их сад — небольшой, но уютный изумрудный уголок, который Кроули берёг пуще своих глаз и ухаживал и летом, и зимой, как за своим детищем. Про себя они оба называли это место Эдемом. На город медленно опускался закат в меру тёплого, но свежего и ветреного английского дня, солнце клонилось к горизонту, и его лучи уже покрывали листочки на маковках деревьев и черепицу на западных сторонах домов золотой поталью. Начинало веять влажностью — с побережья надувало дождь, но нашу пару это никак не беспокоило. Азирафаэль закончил своё нехитрое плетение и закрепил результат широкой чёрной резинкой, снятой с тонкого запястья Кроули. Тот совсем по-кошачьи потянулся, заулыбался и сполз по его груди куда-то на живот, устраивая рыжую голову на подреберье и прислушиваясь к упругим толчкам родного сердца. Ангел огладил леплёную скулу, спустился на подбородок, а затем привычно устроил ладонь между острых лопаток, пододвигая любимого ближе к себе. Казалось, что здесь, под сенью сада, они могли находиться весь остаток отведённой им вечности на двоих. Прошло бы ещё шесть тысяч лет, а Азирафаэль всё так же сидел бы, опёршись спиной на мощный древесный ствол, и перебирал огненные пряди вытянувшегося на нём Кроули. Всё повторяется. Очередной порыв ветра принёс прохладу и оставил привкус морской соли на губах, а мир покрасился в багрянец. Солнце клонилось за горизонт. И продолжается. С тонкой упругой веточки сорвался, кружась, белоснежный цветок, и опустился аккурат на рыжий висок. Ангел осторожно подобрал его, будто величайшую драгоценность, и усадил сладко пахнущий бутончик прямо в косу, словно в христианскую подвенечную причёску. Прямо над ними впервые за сотню лет распускался апельсин, усеивая белыми лепестками, словно снегом, весь квартал. Вдалеке прогремела первая летняя гроза. Кроули улыбнулся. На Альфу Центавра они ещё обязательно слетают.

От края до края небо в огне сгорает, И в нём исчезают все надежды и мечты, Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает, Смахнёт твои слезы, и во сне смеёшься ты. 3асыпай, на руках у меня засыпай, Засыпай под пенье дождя, Далеко, там, где неба кончается край, Ты найдёшь потерянный рай.