Исправленному верить

Hoping for a Miracle — Pet Shop Boys Майкрофт честно пытался заниматься работой, а не думать о том, как отвратительно прошла их поездка. Из-за своей несдержанности он едва не провалил переговоры, показав куда больше эмоций, чем следовало. Вместо того, чтобы довлеть над другой стороной раздражающим спокойствием, он позволил им обнаружить свое раздражение тем, как протекала беседа, и, если бы не вмешательство Антеи, изобразившей попытку переубедить его интимным шепотом, который услышали все (в то время как под столом она наступила ему на ногу) и его последующего смягчившегося тона (Господи Боже, судя по тому, как оценивающе на нее пялились после, все решили, что он с ней спит, а она вертит им, как того пожелает), многомесячные труды огромного количества людей пошли бы прахом только из-за того, что он был не в настроении. Если можно назвать расстроенным настроением то, что в последние дни он прибывал в трансе, большинство своих действий совершая на автомате. Как сейчас, например: он практически закончил с документами, но и под дулом пистолета не смог бы вспомнить, о чем в них говорилось. В раздражении, ставшем его постоянным спутником в последние недели, он отпихнул ноутбук и, ткнув подушку кулаком, сунул ее под щеку. Он не мог даже уснуть так, чтобы не быть разбуженным посреди ночи безо всякой причины. Вероятно, ему снились кошмары, которых он, проснувшись, уже не помнил. Все чаще Майкрофт ловил себя на мысли, что, возможно, тот удар по голове не прошел для него бесследно, и это пугало его больше всего. Вдобавок, он снова делал это. Раз за разом он ловил себя на том, что Антея косится на него, потому что он выстукивает по ручке зонта или качает носком ботинка или еще Бог знает что он мог не осознавать… выходит, что достаточно долго, чтобы она обратила на это внимание. Подобные привычки для политика были непозволительны. «Боже», — он провел по волосам и до боли сжал виски кончиками больших пальцев, — «теперь она думает, что я болен или в конец тронулся головой, и я даже не знаю, что из этого хуже. Что из этого можно вылечить?» Если он обратится к мозгоправу и об этом кто-то пронюхает, что обязательно произойдет, это повлечет за собой еще большие проблемы, не говоря уже о том, что все они бесполезны. Таблетки, конечно, помогали справиться с непреходящей тревогой, но он не мог принимать их постоянно, потому что те мешали ему думать. Нет, нужно взять себя в руки. И Рик так некстати уехал, а мог бы отвлечь его своей пустой болтовней или подбодрить, как он это умел, то есть совершенно дурацким образом. Майкрофт улыбнулся пришедшей мысли. И в довершение собственного позора, он запросил у Антеи отчет по Лестраду второй раз за два дня. Она, конечно, никак это не прокомментировала, но… Он и сам понимал, как нелепо все это выглядело, однако ничего не мог поделать с беспокойством. То, что было в докладе, впрочем, никак его не успокоило… — Надо ложиться спать, — сказал он себе, переворачиваясь на спину, и через несколько минут тревожной тишины глаза и правда начали закрываться сами собой. Но это ничего не значило — минуту спустя он открыл их, бодрее, чем был до этого. Живя с его мозгами, не стоило рассчитывать на гарантии. Он повернулся на бок. Хотелось написать Лестраду, чтобы спросить, как он, но все, что он мог — надеяться, что тот давно уже спал. Может, он бы и получил ответ, но меньше всего ему хотелось гадать. Даже меньше, чем в очередной раз оказаться проигнорированным. В конечном счете, он ведь заслужил все это. Решение расстаться было его — эгоистичной и малодушной попыткой ретироваться, и Грег не был дураком, чтобы не понять этого. То, что происходило с ними, было сильнее него, и он не хотел оставаться на корабле дожидаясь, пока тот потонет. Грег хотел. В конце концов, это он его вел — в тумане, который не мог скрывать ничего, кроме скал. Не то чтобы Майкрофт понимал карту — отношения были для него единственным кодом, который он не мог расшифровать, сколько ни пытался. И не то чтобы он пытался до последнего, добыча казалась неравноценной понесенным потерям. Хотя словарь и определял отношения как взаимную связь различных предметов, действий и явлений, ему было ближе другое, математическое определение: частное, получаемое от деления одного числа на другое. Он редко прибегал к самоанализу, но если и делал это, то старался быть объективным: если поделить его на Лестрада, не останется ничего. Так что, сделав соответствующий обратный вывод, он не нашел ничего лучше, чем отправить его в свободное плавание. Могла ли жизнь быть столь милосердна, чтобы уравнять их однажды? Ожидание было пыткой. Если попробовать поделить единицу на ноль в телефоне, тот выдаст ошибку. Забавная маленькая штучка гораздо умнее него. Жаль, ее не изобрели раньше. Как он мог быть таким идиотом? Майкрофт не знал, о чем он тогда думал. Он почти уверен, что Лестрад предупреждал его о том, в чем заключался его просчет. Он думал, что им обоим будет лучше по-отдельности (так говорят люди); не сразу, но по прошествии лет до него начало доходить, что он был самоуверенным и заносчивым придурком. Разумеется, Лестрад не заслуживал подобного — и он, тогда уже искренне, считал, что оказал ему услугу… все еще был придурком. Ему и правда стало легче, после того, как они разошлись, и он полагал, что обойдется малыми потерями. Он думал, что будет в порядке, ведь мысль о том, что он поступил разумно и даже сохранил контроль, убаюкивала его бдительность. Ему казалось: шторм позади, а берег — хороший, крепкий берег с пресной водой и уютной пещерой, — совсем близко, стоит рукой подать. Меньше всего он ожидал, что Лестрад снесет его своими шестью браками как девятой волной, и все его представления о происходящем разобьются о прибрежные камни. Все, что происходило с ним, он заслужил. Неудивительно, что Лестрад, после всего, предпочел его игнорировать. На его месте он никогда и ни за что не заговорил бы с собой. На его месте, он бы и вовсе не считал себя за человека. Сон все никак не желал приходить. — Расписание на день, — садясь в машину утром, скомандовал он с твердым намерением вернуть распоясавшуюся в последнее время Антею на место, а собственную жизнь — в прежнюю колею, что бы это не означало. Он больше не собирался тратить время на беспокойство о Лестраде — он справится, как и всегда, — или мысли о своих чувствах к нему. Он был полон своей обычной пугающей решимости и, что самое главное, сил, чтобы стереть оба пункта из повестки предстоящего дня. Антея открыла рот и бросилась искать что-то в телефоне, перебирая ноготками со звуком, напомнившим Майкрофту об августовских ливнях в высокой траве возле дома, где выросли они с братом. Он слушал ее молча, изредка отдавая неприветливые команды, не позволяя себе прислонить голову к стеклу или расслабить спину, даже если очень хотелось. Он был обычным собой и смеялся и недоумевал над собственным страхами, посетившими его вчера. Конечно, все будет в порядке. — На будущее, Антея. Находчивость, проявленная вами на вчерашних переговорах, хотя и пришлась кстати, ставит под сомнение как мою, так и вашу компетентность. Можно ли ожидать, что понимая это и сами, впредь вы воздержитесь от подобного компрометирующего поведения? Она посмотрела на него долгим взглядом распахнутых глаз и, моргнув, коротко кивнула. Обсуждать было нечего. Детектив-инспектор проигнорировал ее сообщение. Возможно, она недооценила степень возникнувших между ними противоречий. Может быть, она и вовсе была не права относительно природы их отношений. Тому, что босс был то необычайно притихшим, то, наоборот, на взводе, своими едкими замечаниями заставляя окружающих лезть на стену, могло быть иное объяснение. Может, вовсе не Лестрад, а Норфолкское дело так на него повлияло. Она слышала, что одна из убитых была его подругой — информация, которая не предназначалась для ее ушей. Вздохнув, она покосилась на босса и принялась корректировать расписание встреч, отвечать на сообщения, проверять письма — что угодно, лишь избежать его замершего, препарирующего внутренности взгляда. Она была спокойной и сдержанной, как и всегда — разве что пальцы порхали по кнопкам, задерживаясь на них чуть дольше и нажимая чуть яростнее обычного. Чертов, чертов Лестрад.

***

Он боялся воды, и она манила его. Больше всего он боялся того, что прячет под собой черная гладь, обещая избавление, обещая очищение, обещая приют. Она ждала его там, по другую сторону отражения города у него за спиной, города перед ним, и дрожа и качаясь разноцветные отсветы звали подойти поближе. Равнодушный, он шел мимо них, не касаясь перил. Руки в карманах: до Кингс-Кросс и вниз по Грейс-Инн до моста Ватерлоо — обычный его маршрут. Вечер был ничего: друзья, битком Эмирейтс и хет-трик их лучшего форварда, — команда выиграла, он почувствовал себя лучше… В конце концов, это то, что ты называешь жизнью: пять дней в неделю ненавидеть себя, два — стараться примириться с собой. Вечером пятницы, бросив бумаги прямо на пол, ты встречаешь незнакомого человека, поселившегося в пустой квартире и выдавливаешь улыбку; думая лишь о том, как не сойти с ума, следующие двое суток проведя наедине с тем, кто знает тебя лучше, чем ты хотел бы узнать его. Работе больше не отвлечь вас от встречи. Ты ее — заслужил. Он достал телефон. Входящее от Антеи. «Вы когда-нибудь были в Сирии? Место, где даже тишина заставляет тебя дрожать. Многим невдомек, как это — жить, в постоянном ожидании взрыва. Когда надеяться можно только на себя, и помощи ждать неоткуда. Слава Богу, в Лондоне все иначе». Грег пожалел, что когда-то у нее оказался его номер: не то чтобы у него был выбор сообщать его ей или нет. Быть может, она вообще взломала его блэкберри и писала прямо с него. Сообщение не удалялось. Суть его была предельно проста: ее начальник, пребывая в дурном расположении духа, пытался сжить ее со свету, и, по мнению Антеи, исправить это полагалось именно ему. Майкрофт оставался в своей лондонской квартире, адрес которой он знал и в которой ему совершенно нечего было делать. Облокотившись на перила, он написал: «Понимаю ваше огорчение, но не знаю, чем могу быть полезен. Сомневаюсь, что мои советы помогут, а не сделают только хуже», — и закурил, ожидая ответа. Машины за спиной гудели бесконечным слитным потоком. Он взглянул на воду — под подсветкой моста та казалась такой же живой, как оглушающий звуками город; он знал правду. «Когда слова бесполезны, остаются только действия». «Когда слова бесполезны, остается тишина, Антея. Мне очень жаль», — ответил он и, убрав телефон в карман, поспешил дальше — к тому, кто действительно ждал его дома.

***

Допрос Кэмпбелла длился уже семь часов кряду. Лестрад на экране монитора выглядел уставшим, но спокойным и твердо намеренным продолжать, стоически вынося насмешки обвиняемого. Донован, собравшись сменить его в очередной раз, чтобы дать возможность передохнуть, оказалась остановлена жестом. — Не надо. — Майкрофт подошел ближе к стене, всматриваясь в зеркало Геззела, замирая взглядом на расправившихся плечах Лестрада. — Он что-то нащупал. Войдете сейчас, все ему испортите. — Ладно, — отозвалась Донован удивленно и, мазнув взглядом по слившейся с дальним углом комнаты Антее, тоже стала смотреть. — Он арестован по последнему убийству, а пока шеф пытается привлечь его по максимальному количеству эпизодов. Кэмпбелл расчленял своих жертв по-особенному, но мы сомневаемся, что суд сочтет это его «автографом» и прямой уликой. Он ведь чертовский умный сукин сын, почти не оставлял следов. Прежде чем дело передадут в суд, — произнесла Донован сквозь зубы, — нужно вытрясти из него что-то еще: признание, вещи жертв, но, так как на первое надеяться не приходится, шеф пытается вытянуть из Кэмпбелла информацию о том, где он хранил свои сувениры. Майкрофт смотрел вперед себя, не мигая. У него было странное чувство, как будто… Слушая Лестрада, он не был уверен, что тот собирается соблюдать договоренность. — Боюсь, у детектива-инспектора свои размышления о том, удастся ли вам вытянуть из него признание… — произнес он тихо. — Что? — не поняла Донован. Она взглянула сквозь стекло и, когда понимание медленно проявилось на ее лице, дернулась — но Майкрофт был готов и удержал ее за запястье. — Пустите, — прошипела она зло. — Прошу прощения, детектив-сержант, но похоже, что инспектор не оставил нам с вами иного выбора, кроме как дослушать его до конца. К моему глубочайшему сожалению, вам лучше остаться здесь. Она посмотрела на него с неприязнью: он видел, как дернулась ее верхняя губа, и не отпускал ее до того, как она перестала сопротивляться, слишком увлеченная происходящим в допросной. — Итак, мистер Кэмпбелл, вы продолжаете утверждать, что не убивали всех этих девушек? На столе перед преступником были разложены фотографии останков убитых, но тот смотрел не на них, а прямо на полицейского, и на лице его застыло выражение оскорбленной добродетели. Преступник держался бодро, создавая впечатление, что пал жертвой чудовищной полицейской ошибки и оказывает им всем услугу, присутствуя на допросе. — Я утверждаю, мистер Лестрад, что не имею никакого отношения к этим бедняжкам и их убийствам. Лестрад откинулся на стуле, не впечатленный ни вперившимся в него взглядом, ни издевательским тоном преступника. Гребаный психопат. — А как быть с последней жертвой, найденной у вас в подвале? Кэмпбелл едва заметно пожал плечом. — Мне ничего об этом не известно. Я такая же жертва, как и все они. «Меньше всего на свете ты, ублюдок, походишь на жертву», — думал Лестрад, чувствуя, как натягиваются струны, которыми он удерживал себя в рамках спокойствия. — Почему вы напали на нас? — Напал? Я собирался освободить вас, — недоуменно ответил Кэмпбелл. — Как мы оказались у вас в подвале? — Это вам лучше спросить у Мин. Вы теряете время, думая, что это я убил их всех, тогда как настоящая преступница остается на свободе. По мнению Лестрада, это было даже не смешно. Сначала, на допросе в присутствии адвоката, на все вопросы он предсказуемо отвечал «без комментариев», но, стоило ей уйти, а Лестраду сменить Донован, этот ублюдок решил сменить тактику и перекладывать вину на напарницу. Грегу приходилось призывать всю выдержку, чтобы не отклоняться от намеченного им плана, но стоило признать, что эта попытка затянуть время здорово его вымотала; нужно было что-то, что развернуло бы ход беседы в задуманном им направлении. Что? — Как тогда быть с вашей ДНК на останках одной из жертв? С тем, что убийство было совершено в вашем доме, с тем, что последняя жертва была изнасилована? — Мне ничего об этом не известно. Моя ДНК могла оказаться там случайно. — Под ногтями у жертвы во время борьбы с убийцей? Не поймите меня неправильно, мистер Кэмпбелл, но я действительно пытаюсь разобраться во всем. Кэмпбелл промолчал, выглядя неуверенным. Похоже, то, что он ошибся и оставил следы, оказалось для него в новинку. Держать его в информационном вакууме оказалось хорошей идеей. Пока он молчал, на его бесстрастном лице отражалось подобие внутренней борьбы, будто он взвешивал за и против, решая, но Лестрад ни за чтобы не повелся на подобный дешевый театр. — Хорошо, — наконец выдохнул Кэмпбелл, уже не выглядя таким бравым, каким был, возмущенно глядя в глаза Лестраду до этого. — Я не хотел говорить, потому что боялся… да, боялся, что вы повернете все против меня, но теперь я вижу, что иначе вам ее не засадить. Она… — он сглотнул, словно воспоминания давались ему тяжело, — заставляла меня… Кое-что делать. Гребаный социопат, он даже не знает, как стоило бы изобразить страдания, чтобы походить на жертву, подвергшуюся тому, что он сам с ними делал. Достаточно было взглянуть на Мин — девчонка была совершенно раздавленной, едва способной вспомнить что-то о прошлой жизни или произнести два связных предложения кряду без того, чтобы удариться в рыдания, пока он сидел тут пытаясь выиграть БАФТА за лучшую драматическую роль, бросаясь при этом из крайности в крайность. Лестрад не забыл, каким он был тогда, в подвале, и жуткий, пробирающий до костей смех, и оскал, от которого сердце сжималось в сочащийся кровью ком. — Расскажите об этом подробнее. Что именно она заставляла вас делать? — Я… прятать их. Она заставляла меня помогать ей прятать… — Кэмпбелл проглотил окончание фразы. — Прошу прощения, можно мне воды? Самое время, решил Лестрад, для того чтобы побыть хорошим копом, раз в их паре с Майкрофтом именно Грег произвел впечатление доброго полицейского. Ему действительно повезло, что Кэмпбелл был в отключке, когда он сорвался на него тогда, в подвале. Он сделал вид, что слова убийцы принесли ему облегчение и что он ухватился за них как за нить, позволющую побыстрее покончить с делом. — Я понимаю, что вам нелегко говорить об этом. — Он потянулся к графину и наполнил стакан для подозреваемого. Тот принял его с видимой благодарностью и сделал несколько поспешных глотков. — Но подумайте о тех девушках и людях, которые провели несколько лет, не зная о судьбе своих близких. Сейчас они надеются на правосудие в вашем и моем лице. — Ладно, хорошо, — Кэмпбелл отставил стакан. — Я расскажу, если вы пообещаете, что не используете это против меня. Это длится уже многие годы. Я… понимаете, она меня заставляла. Я до сих пор слышу ее голос в голове, приказывающий разобраться с тем, что она наделала, — он замолчал, издав при этом такой звук, словно пытался подавить всхлип. — Я не хотел ничего этого, но я не мог сопротивляться, она как будто сковала мою волю, она… угрожала, что если я не помогу ей, то она скажет, что это я убил их всех. Она заставила меня напасть на вас тогда… Сказала, что, если я этого не сделаю, ее поймают и она сдаст меня полиции. Я не хотел, чтобы вы пострадали, но мне пришлось это сделать, чтобы бороться за свою жизнь! Он начал лепетать о том, как ему жаль, что ему, по ее приказу, пришлось сначала оглушить, а потом связать их обоих, пока Лестрад не досчитал до десяти и не прервал его излияния, понимая, что находится в шаге от того, что повлечет его немедленное увольнение без права на выходное пособие. — Скажите, а, вы могли бы указать места захоронений, чтобы помочь нам найти недостающие останки? — Я плохо помню, как делал это. Почти не помню. Было темно, и она вела, я не разбирал дороги. Лестрад наблюдал за его представлением с затаенным сарказмом. На его удачу, Кэмпбелл был плохо осведомлен о том, что им уже удалось раскопать, и поэтому сейчас, своими словами, выкапывал яму самому себе. — Что еще она заставляла вас делать? — Ничего. — Завлекать их? — подсказал Грег. Кэмпбелл мотнул головой, ничего не ответив. — Пожалуйста, говорите в микрофон, — подсказал Грег. — Вы завлекали девушек? — Нет. — Вы помогали связывать их? Производили над ними какие-то посмертные действия? Перемещали жертв при жизни? — Нет. — Они были довольно тяжелыми. Для девушки, — подсказал Грег. — И на одной из них была ваша ДНК. — Иногда она заставляла помогать ей. Один раз. У меня не было выбора. — И вы доставали наркотики, — подсказал Грег. — Мы нашли человека, у которого вы покупали лекарства, чтобы одурманивать девушек. Он сдал вас, как только понял, что вы использовали их не для себя. И он утверждает, что продавал их именно вам. — Я… — Она заставляла вас доставать наркотики, чтобы не подставиться самой, — подсказал он, пряча мрачную усмешку. — Да. — И вы побоялись обратиться в полицию. — Говорю же вам, тогда она спихнула бы все на меня. Ведь именно это и происходит сейчас! — Я крайне признателен вам за помощь, — выслушав его, наконец произнес Грег. — Ваши слова вполне разумны. Вот только… одна деталь не дает мне покоя, — он покачал головой, как бы досадуя на то, что части целого никак не хотят сходиться, внося в это дело ненужную волокиту. — Убийство Кимберли Ленг. Ведь когда она пропала, мисс Мин было… сколько? Четырнадцать? — Лестрад примерил на себя извиняющуюся улыбку, но вкупе с ледяным взглядом она смотрелась совсем не ободряюще. Кэмпбелл сглотнул, как надеялся Лестрад, осознав, что идет ко дну. Грег раскрыл папку и выложил на стол, поверх других, фотографии Ким, среди которых были ее прижизненные фото. Медленно, Кэмпбелл опустил глаза вниз и впился в них жадным взглядом, словно пытаясь впитать эти изображения в подкорку. — Не представляю, как нам быть с этим, — посетовал Лестрад. — Мисс Мин никак не могла убить ее тринадцать лет назад, хотя бы потому что в то время еще не эмигрировала из Кореи. Но и образ действия, и автограф убийцы абсолютно те же, и нашли ее вместе с другими останками. Кэмпбелл поднял на него свой мертвый взгляд, уже не заботясь о том, чтобы прятаться за личиной жертвы. — Я ничего об этом не знаю. Позовите моего адвоката, пусть придет. — Успокойтесь, мистер Кэмпбелл, я ни в чем вас не обвиняю. Должно быть, кто-то другой это сделал. Я здесь, чтобы разобраться во всем, помните? Может быть, мисс Мин лишь продолжила начатое кем-то дело? — предположил Лестрад и цокнул: — вот только я никак не могу взять в голову, кому могло понадобиться убивать ее. Такая красивая. Такая… добрая, — Грег остановился, удостоверяясь, что мужчина смотрит на фотографии. — Такая веселая. Невероятная. Ее глаза, то, как она могла быть милой и забавной, а в следующую минуту свести тебя с ума одним своим взглядом. Многие готовы были убить, за один ее взгляд. Но она всегда смотрела мимо… Она была невероятно умной, и могла причинить много вреда, если бы только захотела, и все же никому не делала зла. Все, чего она хотела — быть обычной девушкой, встретить хорошего человека, родить от него ребенка. Создать семью, которой у нее никогда не было. Завести настоящих друзей. Только взгляните, как искренне она смеется на этом фото, — Грег поднял одну из фотографий, где Ким задувала свечи на именинном торте. — Такая счастливая здесь. Но люди предавали ее. Она делала все, убеждая других, что ее это не волнует — такой уж она была. Но иногда… иногда в ее глазах можно было увидеть, как сильно она страдает. Должно быть, убийца разглядел это в ней. Должно быть, он знал ее слишком близко, чтобы разглядеть это в ней. Грег не собирался останавливаться: он наконец вошел во вкус и видеть, как от его слов преступник начинает нервничать, доставляло ему долгожданное удовлетворение. Он чувствовал себя умиротворенным, когда говорил: — Она отчаянно пыталась найти свое место… Ее можно было увидеть повсюду — любая вечеринка, всегда среди людей, которые должны были любить ее, всегда в центре внимания. Как роза посреди искусственных цветов — всегда в окружении, всегда одна. Должно быть, она встретила кого-то, кто понял это о ней. Кто пообещал заменить ей весь мир. Кто понял, как заманить ее… — Позовите моего адвоката, — сглотнул Кэмпбелл, выглядевший ощутимо взволнованным речью Грега, нервничавшим от того, что переставал понимать происходящее. — Не сомневаюсь, что в скором времени вам понадобится присутствие адвоката, — пожал плечами Лестрад. — Вы были ее начальником в Сити, Кэмпбелл, и отпираться бесполезно. Это вы убили ее и всех остальных девушек, похожих на нее. Почему вы сделали это с ней?! — Я ничего не знаю. Я ничего не делал. — Не страшно, мистер Кэмпбелл, если вы ничего не скажете мне сейчас, потому что в ближайшее время вам предъявят обвинение в убийстве Кимберли Ленг, хотите вы того или нет. И тогда ваше молчание сыграет против вас на суде. Как раз в данный момент наши люди обыскивают вашу недвижимость на предмет вещей, принадлежавших жертвам. Вот оно. Стоило надавить, как маска треснула, обнажая подлинную суть сидящей перед ним мрази. Недочеловек, — напомнил себе Грег, — это не человек. Не пытайся найти в нем хоть что-нибудь человеческое. — Не тратьте время. Вы ничего не найдете, потому что я этого не делал, — криво улыбнулся Кэмпбелл, наконец являя свое настоящее лицо. — Может быть. Может быть, мы не найдем их вещей, но мы найдем то, что вы взяли у нее в качестве сувениров — о, а я точно знаю, что вы не могли закопать ее в песок, не взяв что-нибудь на память. Что-то такое, что будет как нельзя лучше напоминать о ней. Кусок ее кожи или же ее… голову. Впервые за этот изнурительный допрос Лестрад действительно почувствовал триумф — когда на последних словах на лице ублюдка отразились сначала удивление, а потом — страх. Липкий, густой, словно настоявшаяся кровь — он собирался искупать его в нем, утопить его в нем, пока этот сукин сын не признается в том, что Ким умерла от его руки. Он закатал рукава.