По алому снегу

Смеркалось, пустые дороги припорошил снег, и по мерзлой земле конь бежал резво. Всадник подгонял белого степняка, стараясь успеть до темноты. Лёгкий длинноногий конёк шёл плавной рысью, хоть и притомился под седлом у крепкого, широкоплечего мужчины. Они торопились. Даром, что выпал снег, масть послужит отличной мишенью для хищников. Двумя милями ранее всадник видел отметины когтей на ободранном стволе и не хотел проверять свои догадки о природе зверя. Мужчина провёл в пути три утомительных дня и сейчас не надеялся даже на меч, который, должно быть, примерз к ножнам. Мороз под вечер ударил нешуточный: дыхание инеем замерзало на отросшей щетине и меховом воротнике кафтана. Холодно, тревожно, да ещё и живот от голода крутит. А как станется, если ворота здесь закрывают не с темнотой, а с первыми звёздами… Они-то уж сверкают на сиреневом куполе, едва повыше белых макушек берёз. Дороги близ Озёмок встретили недружелюбно — кольями, клетками, с которых снимались вороны. Благо, что пустыми. Видимо, прежний наместник их наставил, ворьё по большакам пугать. А новый оказался или мягкосердечным, или ленивым, но клетки пустовали. Про смену градоправителя он был наслышан. С тех пор, как Тёмный заграбастал самоцветный край Мигреес, то в каждый более-менее значимый город посадил по ставленнику, где советником, где наместником, а где и князем. Оно понятно: север никогда не славился послушанием, лучше перестраховаться от возможного бунта в тылу, чем рваться на южные земли без опоры под ногами. В Озёмки, говорят, выбрал кого-то из своих любимцев. То ли место для войны изломное, то ли хотел проложить дорогу, а пока не ясно, зачем ссылать путнего человека в такую глушь. Ворота уже закрывали, когда он успел к склону холма. Родившийся месяц нанизался на флюгер башенки, что торчала над крышами — чаще камышовыми, чем черепичными. Сама белокаменная, красные ставни синим разукрашены. Не рядовое поместье, а целый дворец. Как-то здешний правитель примет его далеко не добрые вести… — Кем будешь? — сипло поинтересовался последний страж, уже было собравшийся в сторожку. На вид обычный мужик, только такие не бьют татуировки на висках. Отметины лихой молодости вызвали на губах мужчины неодобрительную ужимку: какой же наместник поставит бывшего головореза на ворота? — Озёмки в той луне писали в Кесгерлен, то бишь зверь у вас завёлся в округе, — ответил он с приятной хрипотцой в голосе. — Нарушает поставки, честных людей задирает, по лесу валандается. Верно? Страж с недоверием присмотрелся к пришельцу. Тот же отметил, что, судя по истершемуся стеганому зипуну, да простому топорику за поясом, поставок и правда не было очень и очень давно. Не платит наместник ни гроша, то ли из жадности, то ли, что более вероятно, потому как и сам живёт небогато. — И прислали тебя? — недоумённо воззрился на него бывший бандит, сдвинув шапку на лысый затылок. — Вона как о нас князь заботится, целого одного молодца из дружины выделил на Зверя-то. Как звать тебя? — Берт, — с неудовольствием буркнул он, оглядываясь в сторону леса. Мягкая темнота выстлала кустарник фиолетовой дымкой, нижние ветви елей собрали под собой первый сумрак. — Князь посылал больше, да только перед тобой все, кто добрался. — Как? — ахнул сторож. — Зверь задрал?! — Да нет, — усмехнулся Берт. — Обычные, мать их, разбойники. Прослышали, что мы от князя едем, перестреляли, а когда денег не нашли, то сбежали. Ну я раненых отправил обратно, а сам поехал. Не одолеть, так хоть сказать, что пришла ваша жалоба. — Ты заходи, — спохватился сторож. — Скоро стемнеет уж. И только он поворотил к стене, взрывая рыхлый снег загнутыми носками сапог, как со стороны леса зашуршало, зашипело. Берт натянул поводья, развернулся, да так и слетел с коня — будто скинул его сам ветер, налетевший из ниоткуда. Он успел заслонить голову от удара о мёрзлую землю, даже шапка не слетела. Конь встал на дыбы, издав протяжный храп. Острые копыта просвистели над ним, степняк метнулся и едва не затоптал. Берт отполз подальше, схватился было за меч, да тот остался при седле. Доселе послушный скакун будто обезумел — вращал вылезшими из орбит глазами, истошно храпел, капая изо рта пеной. Берт вскочил, но вместо повода схватил воздух. Конь затанцевал, будто бы противился тому, что им овладело, но не выдержал и галопом устремился в лес. Берт остался стоять, хватая ртом морозный воздух. Темнота подкрадывалась всё ближе к стенам Озёмок. Но ни ветра, ни зримого врага, так и не было. — Кыш! Кыш! — голосил сторож, размахивая перед собой деревянной фигуркой Зверобога. — Пошла вон, нечистая! — Закрывай ворота! — крикнул Берт и уже сам кинулся к бревенчатым створкам. Сторож выплюнул проклятие и неуклюже побежал следом. Общими усилиями они закрыли створку и оказались за стенами в две сажени высотой. Берт тяжело дышал, сжимая пояс на месте рукояти, стараясь даже не думать, во сколько ему обойдутся чистокровный княжий степняк и меч. — Что это было? — спросил он мужика, который прекращал молиться только чтобы приложиться губами к амулету. — Зверь, — прошептал тот. — Аль ты не видел? — Чертовщина это, а не зверь. Почему сразу не сказали, что тут такое? Вам бы колдуна с юга выслали. — Нужен нам колдун! — испугался сторож. — Типун тебе на язык, ещё с колдунами связываться. Нам бы крепких парней, так любую заразу можно выкурить… — Знаешь что, — Берт глубоко вздохнул. — Веди меня к наместнику. С ним поговорю. — Уж сразу и к наместнику? А умыться, отоспаться с дороги? — К наместнику, — кивнул Берт. — Умыться и отоспаться я всегда успею, только бы деньги были. А из-за вашего зверя я остался без гроша. В сапог, правда, была зашита пара монет, да что-то подсказывало, что чёрный день ещё не наступил. Сторож помялся для виду, но послушался. Повёл его по взбирающейся в гору извилистой улочке. Берт оглядывался по сторонам, отмечая упадок во всём: и неровность постройки, и редких нервных прохожих в блёклой, изношенной одежде. Не было слышно детей, притихли собаки, под порог шныряли тощие крысы. Дома здесь остались со старых времён — большие, на несколько семей. За стенами ютились около тридцати дворов. Над крышами стелился чёрный дым, явно не от дров, а от того, что пошло на дрова. Дом наместника в этой разрухе оставался чистым и белокаменным, точно свежий снег. Сторож, который представился Язоком, рассыпался в поклонах перед хмурым человеком на воротах, долго втолковывая, кто и зачем хочет пройти к наместнику. Тот отметил, что и за стеной поместья не всё гладко. Мало у здешнего правителя людей, а те, что есть, похожи на остальной городской люд — заморённые да зашуганные. Они прошли мимо полупустой конюшни, кузницы, в горне которой ветер ворошил остывший уголь. Худые женщины у колодца покосились на них затравленно, с губ срывались шепотки. В общем зале было темно и слишком тихо. Не горел огонь на дне широких медных чаш, не плясали тени на резьбе колонн. Свет заката в маленьких высоких оконцах захлебнулся в гранях самоцветов, рассеявшись сиреневым сиянием по сводчатому потолку. Один очаг, сложенный посреди залы, сохранил огонь. О том, чтобы искать здесь наместника, не могло быть и речи. Даже слуги, кажется, появлялись в зале только затем, чтобы смахнуть пыль. — Он, наверное, опять в башне, — вздохнул Язок. — Подожди здесь, я кликну, авось, спустится. Берт приподнял брови, едва сдерживаясь, чтобы не сказать о наместнике всё, что накопилось. Но опыт подсказывал, что даже у таких заброшенных стен, бывает, отрастают уши. Он прошёл к высокой скамье, отодвинул наброшенный на неё половик, сел, широко расставив ноги и поставив локти на колени. В другом конце залы мрачно возвышались два кресла, вырезанных из чёрного дерева. Спинка того, что было больше и предназначалось градоправителю, удерживала громадные лосиные рога на высоте чуть меньше человеческого роста. Только легенды и сохранили память о таких могучих созданиях. Язок убежал в одну из дверей, что скрывались за пыльным гобеленом сзади от кресел. Полотно было сложно рассмотреть при таком освещении, но его, несомненно, мог наблюдать тот, кто добыл лося. Ждать пришлось долго, и Берт вспоминал год завоевания, когда Тёмный очнулся от векового сна. От него ожидали конца света, полчищ врагов, погребённых под пеплом руин городов… ждали, да не дождались. Протрубил рог на холме, войско встретило войско, а по итогу Мигреес присягнул новому владыке. Статуи прежних богов разобрали, из камня сложили стелы, написали на них про Тёмного, про Кречета, про Миссе, про всех, кто отличился. А жизнь осталась прежней. Уже привыкший к тишине, Берт различил поступь на лестнице. Сперва ему показалось, что Язок спускался один, но потом ступень скрипнула невпопад, знаменуя вторую пару ног, слишком лёгкую для взрослого человека. Пока занавески не откинули, Берт затаил догадку, что Тёмный посадил править ребёнка. Учитывая те слухи, которые доходили о нём из Пепельного Замка, это не казалось удивительным. Но вслед за нелепо ковыляющим стражником шёл даже не подросток. Плавная, упругая походка заставила Берта встать и поклониться, хоть он и не собирался. А он-то, дурак, думал, что его уже ничем не удивить. Вставая с преклонённых колен и выпрямляя спину, он откровенно разглядывал посланца, потому что впервые наблюдал вживую эйлэ. Вовсе не зимняя долгополая пёстрая одежда, подпоясанная серебряной цепочкой поверх кушака, не могла скрыть тонкого силуэта. Из распоротых до локтей рукавов появились узкие запястья в белых кожаных перчатках, скрестились на груди. Волосы, такие же снежно-белые, заплетённые в пять или шесть длинных кос, незримо переходили в высокий лоб. Алый, подступающий к горлу воротник нашёл пару с красной подводкой раскосых глаз и кончиков острых ушей. Голову наместник держал едва запрокинутой, поэтому улыбка вышла высокомерной. — Приветствую в Озёмках, Берт из Кесгерлена, — произнёс он вовсе без акцента, смягчавшего согласные, что стал уже чертой всех эйлэ. Этот день не уставал преподносить сюрпризы. — Доброго здоровья, господарь, — осторожно произнёс он, следя за реакцией. Моряки заверяли, что народ Пустоши любит, когда с ним обходятся как с желанными девицами, солдаты добавляли, что эйлэ ратуют за равенство. Но все сходились на том, что без должного почтения остроухие сразу хватаются за мечи. — Мир вашему дому, да обойдёт стороной вас и ваш город пурга. — Наслышан о твоих невзгодах, — наместник легко сошёл со ступеней, отдаляясь от нетронутого кресла. — Мне очень жаль, что твоим спутникам пришлось повернуть назад. Но, может, то к лучшему. Острейший клинок порой не так опасен, как наш Зверь. Впрочем, тебе довелось видеть всё своими глазами. Так сторож уже обо всём доложил хозяину. Что ж, впредь он будет осторожнее. Неизвестно, как эйлэ может расценить его слова, брошенные без всякого умысла. От эйлэ вообще не знаешь, чего ожидать. Один Тёмный с ними управился, и то не сумел заручиться поддержкой всех домов. А уж Берт в дипломатии и подавно не был силён. Остановившись на противоположной стороне очага, наместник поворошил угли железной шпажкой, добывая из них угасающее тепло. Вблизи он казался ещё меньше. Ростом на голову ниже Берта, а в плечах уже наполовину, тем не менее он держался подчёркнуто прямо. Поза, недостойная руин его владений. — То, что я видел, господарь, нельзя назвать зверем. Это колдовство, довольно сильное, ведь я не видел самого заклинателя. Эйлэ поднял на него глаза с серебристыми, как рыбья чешуя, радужками. Нет у людей таких, а значит, по роду положено этому остроухому править. Хотя кровь вождей давала о себе знать даже в дальних отпрысках. Да чего уж там — даже в бастардах. В отличие от низкородных сидов, лицо наместника было узким, губы едва изгибались под рельефом нижних клыков, у иных доходящих и до скул. — А ты разбираешься в колдовстве? — с лёгкой усмешкой поинтересовался он. Издевался. Уж кто наслышан о колдовском ремесле, так это остроухие: даром, что за их стычками тянулась колея истощённой земли. Выжатый, иссушенный север не так просто стал безжизненной равниной Пустоши. Одни горы ещё хранили оазисы жизни, но кто бы поручился, что надолго… — Нет, но я разбираюсь в зверях. Мой отец был охотником при князе. И ни одно из знакомых мне чудищ не может свести с ума лошадь, не показываясь ей на глаза. — Стало быть, ты не так просто здесь оказался. — Я подумал, что мои знания могут пригодиться, но не ожидал увидеть… Такое. Наместник опустил взгляд на носки тканевых расшитых туфлей. Эйлэ носили обувь на тонкой подошве, в этом они видели что-то вроде единения с землёй. Должно быть, очень приятно ходить по каменным плитам, чувствуя все неровности пола… — Ты прав, — повёл он узким плечом, смахивая одну из кос за спину. — Мне стоило более доходчиво изъясняться в письме. Прими в благодарность комнату и обед. Ты волен уезжать, когда хочешь. Берт с досадой оттянул уголок рта: стало быть, его утраченное богатство наместник возвращать не собирается. Может статься, что у него уже все лошади расписаны, когда какую употребить, да не его это дело. Город голодает как в осаде, а лишние рты никому не сдались. Вот только Берт не уйдёт, пока не получит назад свой меч или не уступающее ему в стоимости оружие. В Кесгерлене его попросту не ждут без меча и коня. Считай, своей оплошностью он низвёл себя до простого пехотинца. А возвращаться с пустыми руками и потерянными годами службы он точно не намерен. — Вам пригодятся лишние рабочие руки, — вздохнул он, и тот выпрямился, как гибкий тростник. От этих слов серебряные глаза наполнил тёплый мёд. — Я посмотрю, что можно сделать с этим… Зверем.