По алому снегу

      Конёк застриг ушами и фыркнул, ещё раз попробовал на зуб уздечку, обмотанную вокруг древесного ствола. Та не поддалась, и он принялся щипать зелёную сочную травку у корней, слушая шум ветра в кронах и напев хрипловатого голоса. Его хозяин был неподалёку, проверял капканы и силки. В последнее время выбирались с ним всё чаще, да конёк и сам чуял неладное в лесу… Снова притаилась опасность в чаще. Не был бы моуром, брыкался бы.       Берт вылез из кустов, наматывая на локоть канат, на крюках болтались кроличьи тушки. Пошёл к коню, на ходу поправляя кушак на тёмно-зелёном кафтане с распахнутым воротом. Волосы сейчас собирал в хвост на затылке, отросший уж до лопаток, грозящий превратиться в тугую косу на островной манер. Стричься до сих пор не хотелось.       Минуло четыре года, как он обосновался в Озёмках, под боком здешнего эйлэ пригревши, а всё привыкнуть не мог, что на улицах кланялись, шапками колена обмахивая. Всё бурчал, что наместником пока его не назначили, неча и честь отдавать. Да помнил народ. Вот и пришлось сменить лён на бархат, крашеную нить на восточный шёлк, плащ прикупить поярче. Но ещё просматривался сквозь холёную шкурку тот заезжий охотник, выструганный в боях и обветренный чужбиной. Закалку и разворот плеч одеждой не скроешь. Хоть и пыталась тихая мирная жизнь…       Которой Берт был вовсе не прочь пресытиться здесь, в лесной глуши самоцветного края Мигрееса, вдали от склок и восстаний, от Тёмного и его прихвостней и развязанной ими войны.       Только опять в лесу было не всё ладно. Чужаков, говорят, видели. Мятежников али какое другое отродье, да только по законам Тёмного, тех полагалось ловить. Вот и наведывался Берт в лес, покоя не зная.       Возился с упряжью, когда заслышал шаги по шуршащему хвойному пологу.       — Добрый конь, — проговорил человек в тёмном плаще, стоявший на кромке тени и света на опушке. Лицо выше носа закрывал капюшон, губы кривились в усмешке. — Продашь?       — Ты ещё кто? — Берт взялся за нож у пояса, когда незнакомец вальяжной походкой направился к нему. Высокий, широкоплечий, ступает крадучись да упруго. От такого жди беды. На поясе длинный меч с простой рукоятью.       — По-разному в миру кличут, — белозубо усмехнулся тот. — Для местных — Кет. Рыбка такая есть. Кета.       — Угу, — искоса глядя на него, Берт всё больше мрачнел. Говорил этот Рыбный так, что заслушаешься, едва не стихи на ходу складывал. Подходил уже предвидя все его движения да на каждое загодя заступая в блок, как бывалый боец златнекорских ям. С таким не справишься. И откуда только взялся?.. — Коня не продам.       — Стало быть, в город пойду на своих двоих.       — Шагай.       Тот не торопился уходить.       — Не подскажешь, куда?       Берт вздохнул. Пришлось провожать.       — Видел тут мятежников? — спросил, на ходу подтягивая тетиву на небольшом арбалете. Конь стриг ушами, принюхивался, но не боялся. Не пристало порождению Пурги страшиться каких-то чужаков, пусть ветер рядом с ним и шептал молитвы на придыхании, вихрясь на рукояти и в ладонях.       — Не-а, — задумался тот, складывая руки за головой и перекатывая в губах травинку. — А что, их ещё не всех перебили? Вроде который год высыпают будто прыщи на заду Тёмного, а он всё вывести их не может…       Как пришли в поместье, так Берт сразу в конюшне заприметил новую лошадь. Вороная, длинноногая, дорогая что страх… Одна шея гордая лебединая чего стоит, шёрстка так и искрится, шелковая.       — Кого ещё нелёгкая принесла?.. — закашлялся: в конюшне было накурено. Да вот только у мари сладкий дух, а эта горечь, чёрные завитки которой ещё парили под потолком, так и першила в горле.       — Подлунник, — принюхался Кет, — притупляет голод, в больших количествах губит напрочь нервы.       — Голод? Что за чертовщина… Ты откуда знаешь?       Тот усмехнулся, да вышло как-то горько.       Двор переходили, так Берт не мог нарадоваться, как на срубе да на свежевыструганных брёвнышках играет солнце: похорошело поместье при двух хозяевах, дышало теперь жизнью. На славу с Иллансом управились, подрядив горожан. Кого путнего с города наняли, кого из неволи пригрели, а лентяев за порог выставили. Теперь на песчаной площадке объезжали новых лошадок, за плетнем молодёжь набивала бока соломенным чучелам, кузнечный горн дышал жаром. У крыльца девушки вышивали, поглядывая на гостей из-за ярких платков, на щеках свекольные круги, на губах улыбки нескромные. Берт однажды прознал, какие слухи среди них гуляют о нём с наместником, так впору было самому краснеть.       В зале переливался солнечный свет на росписи стен, сиреневым сверкали витражи, Да никого не было, как попрятались.       — Странно, где это все, — протянул Берт, направляясь к лестнице в башню. — Обычно тут хоть Язок на лавке храпит…       Ещё сквозь скрип ступеней услышал голоса. Так Илланс пригласил чужаков к ним светлицу. И не предупредил ведь, что ждёт гостей, а то он бы хоть прибрался, портки с ширмы убрал…       Отворив двери, различил за столом алый летний кафтан эйлэ рядом с чужим чёрным. Блеснул круглый бок самовара, дыхнуло травами, а Берт застыл как вкопанный, не в силах оторвать глаз от гостя. В спину ему чертыхнулся Кет.       — Драсте, — чужак вскинул перед собой чашку, пар подсветило солнце. Белозубо улыбнулся от уха до уха, заставляя холодок пробежать между лопаток.       Потому как глаза его были нечеловеческими: круглыми золотыми блюдцами, лишёнными белков. Белоглазый, нечисть колдовская, восточная скверна… Но тем дикарям, обретающимся в лесах за Зелёной речкой, на честной народ что звери бросавшимся, полагалось быть рыжими, как древесная кора или хна. У этого к пояснице спускались смоляные гладкие пряди. Всё равно что у нормальных черноволосых людей.       — Оп-па, чай! — оттолкнул его Кет, проходя в комнату. — Ну-ка наливайте.       — Берт, не стой ты на пороге как неродной, заходи, — окликнул Илланс. — Не видишь, друг ко мне приехал. Кречет, ты не серчай, тут на Юге все такие.       — Здравствуйте, — по стеночке прошёл в комнату Берт, следя за разворотом острых плеч, покачивающимися ногами в высоких шнурованных сапогах, на каблуке куда выше, чем то нужно для стремени.       Сам Кречет. Ох и принесло беду им на головы. А Илланс говорил, что не имеет дел с Пепельным замком, что нарочно в глушь сбежал от Тёмного. Вон оно как получилось. Сразу два колдуна в одной комнате — это не к добру. Когда за одним из них кровавый след тянется аж с самого Края…       Кет тем временем нацедил себе кипяточку, выудил из-за ширмы табурет. Капюшон скинул, показал шрам на полголовы, забравший волосы слева и бровь. Другая половина головы была до уха ровно подстрижена, волосы русые с прядями цвета перги, примесь микейской крови. Лицо было приятным, гладко выбритым. Да вот только в карих глазах собирался, клубясь, мрак.       — Как тут у вас с богами? — кивнул Иллансу.       — Ригатсон, — прошипел Кречет. Тут же сменил гнев на милость, хохотнув. Закинул ногу на ногу, чтобы под столом провести носком сапога по ноге Кета. — Теперь уж получше, а?..       — Нет их здесь, — невозмутимо ответил Илланс. — Ни одного не видел, а уж к кому народ ходит, не знаю. Может, есть, да только ложные.       — В Вершунгарне и ложному приносили жертвы, — мрачно протянул Кет. — Людей истина не больно волнует.       — Вы преследуете кого-то из Светлой Дюжины? — предположил эйлэ, от его слов Берт упал на скамью у стены. — Или ищете скрытых? И чья это инициатива?       — Наша, — помедлив, ответил Кет. — Хотя первоначально моя. Мне кое-что нужно от них. Я ведь не ошибаюсь, ты входил в Тёмный Культ? Мёртвый город сохранил воспоминания о тебе.       — Было время, — кивнул Илланс. — Правда, застал я его уже на закате, в упадке и разобщённым между кучкой саэлов. Но, надеюсь, после стольких лет застоя, мои навыки пригодятся его последователям.       — Ещё как, — улыбка Кречета была, вопреки слухам, даже тёплой. — Ты мог бы пойти с нами.       — Всего лишь смертный старый эйлэ и его подруга-ромфея, — Илланс отпил чай, отстранённо глядя за окно. — Не самый почётный жнец для вечных созданий.       — Предатель, — положил тонкую кисть себе на грудь Кречет, — и неблагодарный сын. Мы тоже не подходим на роль убийц богов.       — Я жду подробностей.       — После них тебе захочется надраться.       — Мне уже хочется, — вздохнул Кет. — Есть что в погребах?       — Как раз собирался, — поднялся Берт, выходя с усталым хлопком двери.

***

      — Объяснитесь, вашество? — хмыкнул Берт, приваливаясь к дверному косяку, когда Илланс остановился рядом. В руках эйлэ дымилась полупустая кружка крутой гимели, пряной, ягодной, прошлогоднего урожая.       Эйлэ обернулся на гостей, улыбаясь. Кречет расстегнулся до рубахи и декларировал несвязные куплеты лёжа на перине, Кет под ним рассматривал расписные стены.       — А что тут объяснять, — отпил Илланс гимели, придыхая от горячего, положил голову ему на грудь, заглядывая в глаза. — Я больше хочу их в гостевую комнату выгнать, а с тобой здесь остаться…       Берт перехватил пальцы, подцепившие пару пуговиц его кафтана.       — Ты был в Тёмном Культе.       — Я был молод, во мне плескалась сила и жажда справедливости, — от улыбки в уголках раскосых глаз собрались мимические морщинки. — Прямо как ты четыре года тому…       Берт притянул его, накрыл губами макушку, на кафтан упали несколько капель гимели. Всегда, стоило вспомнить ту зиму, как на него нахлынули чувства.       — Мне не довелось поучаствовать в настоящей охоте, — успокоил его эйлэ. — Но признайся, ты думал, что я младше.       — Нет.       — Ах ты…       Вывернувшись из рук Кета, Кречет вскочил на ноги, скорым шагом направляясь к двери.       — Хочешь хозяев подставить?! — крикнул ему тот, бросая вслед подушку и рассыпая ворох перьев по спине.       — Ещё чего!       — Стой, — встал на его пути Илланс. — Что задумал?       — Невмоготу совсем уже, пусти.       — Когда в последний раз ел? — спросил у него Кет, вставая следом и закатывая рукава до локтей. — Есть верёвка покрепче?       — Целый арсенал, — мрачно буркнул Берт, не спуская взгляда с колдуна.       — Неделю… полторы? Не помню, — Кречет прикусил губу, смотря за спину Илланса, на голову выше эйлэ. — Да бросьте, там тьма народу. Одним больше, одним меньше. А мне надо. Мне скоро пускать кровь.       Одна радужка Илланса, кроваво-бордовая, сверкнула ярче. Эйлэ отступил в сторону:       — Найдёшь кого-нибудь, кого не жалко.       — А по мне, так лучше связать его в подвале и накурить подлунником, — процедил Берт. — Мы с Кетом управимся…       Кречет поднял на него взгляд, от которого его окатило тьмой и загробным холодом, что-то в крови Берта поднялось с потоком, пуская струйку смертоносного яда. Сердце забилось надрывнее и туже, с уголков глаз потекли щипучие алые слёзы, к горлу от желудка начал подниматься ком, который, показалось, шевелился.       — Прекрати, — остудил его Илланс. — Иди.       — Вы не управитесь, — напоследок прошипел Кречет, белозубо улыбаясь. — Ты слаб. А он… не причинит мне боли.       Берт тяжело дышал, когда колдун сбежал вниз по ступеням. Кровь остывала, возвращаясь на прежнее место. Он и думать не хотел, что было бы, повстречайся они в битве.       Кет молча смотрел вслед.              Оставшись в башне одни, потушили свечи, только очаг и остывающий самовар ещё согревали воздух. В тусклом неверном свете пляшущего за чугунной решёткой пламени Илланс расплетал косы, и, как повелось, Берт наблюдал за этим ежевечерним ритуалом, лёжа между подушек.       — Младший учудил? — усмехнулся в бороду, нарушая тишину.       — Тебе шутки, а я ведь слышу все его мысли и не всегда могу совладать, — вздохнул тот. — Моуру, как он, по душе своенравность и ярость, я же больше полагаюсь на холодный ум. С Кречетом, как понимаешь, мы с братом во мнениях расходимся.       — Что они тут забыли?..       — Не бойся, скоро уйдут.       — А потом что, Тёмный припрётся?       Илланс замялся, обернулся на него с тревожно обнажёнными клыками.       — Сплюнь.       — Так, — скрестил руки на груди Берт. — Поспать, чувствую, сегодня не удастся. Что делать будем?       Тот встряхнул пургу распущенных волос, ведя пальцы между прядями, лёгким движением плеч скинул рубашку на талию. Берт усмехнулся, когда он подбежал, утопая в перине до босых лодыжек, упал в его объятия, попутно скидывая одёжку и даря быстрые поцелуи. От Илланса пахло гимелью, но глаза не застила дымка алкоголя, словно тот от одного бочонка вовсе не напился.       — Ясно, что, — сдул с лица белую прядь, прикусывая губы.       Берт повалил его в мягкость подушек, накрыл собой, только ноги взметнулись, большими пальцами поддели его штаны и стянули. Сквозь поцелуи эйлэ звонко рассмеялся.       Ничего не мог с собой поделать бывший княжий охотник, да в объятиях Илланса он нашёл настоящее счастье. Находил раз за разом, тёмными зимними ночами и летними вечерами, падая заново в омут с головой, окунаясь в негу и жар близости. И хотел, чтобы так продолжалось всегда.       Прижимал его к постели, схватившего изголовье кровати, прогибающего спину, отпускавшего с губ стоны и мольбы на придыхании. Любил до испарины, влажных хлопков о бёдра, прозрачных капель, стекающих на живот. Илланс обхватил его шею, ластясь и двигаясь в такт, за клыками с его губ протянулась нитка слюны. Сам не уследил, как держал его на весу, подкидывая на бёдрах и заставляя скользить вниз с приглушёнными стонами, медленно, от тесноты внутри заставляя тлеть и полыхать. Прогнувшись назад, Илланс уперся макушкой в постель, растаяв вовсе, ноги разжав, да не падая. Охнул, истекая негой и прижимаясь к накрывшему его телу. Берт от такого задержался в нём, рвано выдыхая на острое ухо и вздрагивая.       А откинувшись на спину, восстановив дыхание, поднялся с перины, накинул кафтан на голое тело, натянул штаны да сапоги.       — Куда? — потянулся Илланс, сморённый усталостью.       — До обедни схожу, — улыбнулся, оборачиваясь на это создание Пурги, лежащее в ворохе постели и изорванном шёлке волос. Так редко улыбался, но при виде такого Илланса в сердце неизменно ёкало, теплело в груди. — Утром проголодаемся, а к завтраку ещё подумаю, отпускать ли тебя.       Тот улыбнулся в предвкушении, отворачиваясь и подтягивая к себе одеяло.       Берт вышел из башни, без света помня все ступени, прошёл холодный пустой тронный зал, завернул в обеденный, проходя между столов и скамей до арочного проёма кухни, где за поворотом притаилась лестница в кладовую. Только у открытого окна задержался: с той стороны двора донёсся хлюпкий протяжный звук, от которого по спине взобралась мерзкая дрожь. Он прислонился к стене, прислушиваясь к ночной тишине. Гулял ветер, кто-то оставил открытой скрипучую дверь, доносился храп слуг. Но в конюшне горел огонь. И звук повторился, в сопровождении… стона.       Берт схватил со стола нож и крадучись пошёл к конюшне. У стены притаившись, подумал, не кликнуть ли кого на подмогу, что, ежели какое чудище в поместье пробралось… Но с новым стоном узнал голос Кречета:       — Ох, хорошо…       Выйдя из укрытия, Берт завернул за угол и покачнулся на ногах, зажал нос рукой, подавляя тошноту, от которой глаза заволокло дымкой. Нож задрожал, бликуя от света факела.       Кречет поднял голову, вымазанный в крови, сунул в рот пальцы, сглатывая кусок плоти. Это был конюх, которого Берт не раз уговаривал завязать с марью, не спать около лошадей, прекратить ночные прогулки… Прекратил. Кречет поднялся на ноги, вылезая из разверстого трупа, полностью нагой, одежду с лихвой заменяют разводы крови, волосы из чёрного отливают в бордовый, липнут к телу.       — Берт, да? — пропел, капая с губ слюной и подаваясь вперёд. Рука перебрала паучьими пальцами, завлекая. — Иди ко мне.       Тот не отводил глаз от движений колдуна, вдоволь насмотревшийся на раны конюха и убедившийся, что колдун отнюдь не безоружен. Словно в подтверждение его мыслей, из пальцев выстрелили когти. Кречет склонил голову набок, сделал небрежный шаг, другой, на нетвёрдых ногах. Берт с запозданием понял, что он возбуждён, что из-под ресниц стекает раскалённое золото, а вены на руках расцарапаны, вымазаны чёрным поверх алого.       Он слышал, что колдуны пожирают человеческую плоть, чтобы восстанавливать кровь, но и думать не смел, что это столь непотребное, дикое зрелище. Недаром их больше не считали за людей.       — Ты мне нравишься, — продолжил Кречет, подходя на расстояние вытянутой руки, и без каблуков едва пониже Берта, сплетение мышц на длинных острых костях. Разводы крови очертили поджарые мускулы, пальцы, красуясь, огладили тело, оставляя на округлых бёдрах и узких боках полосы. Низкий голос хрипел от курева и возбуждения. — Мне нравится, как бьётся твоё сердце. Я хочу достать его… Уверен, оно ещё краше на вкус…       Берт смотрел на смерть и не мог отвести взгляда. Нож был бесполезным против колдуна, который вскрывает вены, чтобы достать из себя силу, что любую рану обернёт в оружие. Смерть казалась мягкой и обещала обласкать, под длинными ресницами Кречета он видел себя распотрошённым, выпитым до дна.       Но не таким его хотел видеть Илланс. И он обещался вернуться к утру.       — Так ты… — Берт сглотнул, собираясь с словами. — Ты ушёл от Тёмного, да?       — Да, — протянул Кречет, щурясь и кладя руку ему на грудь. Берт заставил себя дышать ровно, когда когти проткнули кожу. — Я был для него не более, чем доступным развлечением, одним из… — он оскалился, — и знать не хочу, из скольких.       — И теперь с мятежниками?       — Ригатсон — не мятежник, — прищурился тот от мерцающего света факела. — Он со мной, а я с ним. Мы против них всех.       — И как успехи?       Кречет провёл линию по его шее, останавливаясь и смотря в глаза, с приоткрытых губ стекала нитка слюны, смешанной с кровью. Мог запросто как оторвать ему голову, так и поцеловать, и Берт не был уверен ни в чём. Настоящий ужас — иметь дело со столь непредсказуемым чудовищем. И как Кет справляется…       — Мы убили Йолу, — медленно проговорил колдун. Йола была младшей богиней Светлой Дюжины, не самой опасной, но обладающей довольно распространённым культом. — Проникли в Мёртвый Город и увидели его сны.       — Про тебя я понимаю, но Кет… Он ведь не колдун?       — Он — нечто большее, — улыбка Кречета была безумной, заточенной до невидимого гранью между чудовищем, коего растил Тёмный, и человеком, которым он когда-то был. — Ты не поймёшь, даже если я скажу. Он — то, что грядёт и то, что покончит со всеми и всем. Иди за ним. И спасёшься.       Берт сосредоточенно кивнул. Отпустив его, Кречет отступил на шаг, оглядывая конюшню и развороченное тело в соломе. Внутрь проник холодный ветер, колдун сморгнул наваждение и упал на колени над своим ужином.       — Спокойной ночи, — проговорил, заправляя волосы за уши и сглатывая, прежде чем приникнуть к остывающему мясу.       — Спокойной ночи.       Стоя на ночном прохладном ветру, Берт ощупал себя, не до конца веря, что всё ещё цел.

***

      Утро заглянуло сквозь ставни лучиками солнца, добралось до перины, коснулось белых ресниц. Илланс перевернулся, потягиваясь, и обнаружил Берта спящим сидя на лавке у двери. На его шее и груди остались кровавые отпечатки рук.       За завтраком сидели они вдвоём, не зная, с чего начать. Тишину нарушил Кет, проходя в залу и опускаясь на лавку напротив.       — Мы решили наведаться в деревни близ Ворота, пока дороги не замело, — проговорил он, перемежая слова откусыванием от пирога с творогом. — По слухам, там есть те, что не отмечены на картах. Хорошо бы проверить. Авось, кто окопался. Места-то глухие.       — Я поеду с вами, — вскинулся Илланс, перебрасывая косы за спину. — Может, там найдётся что полезное для Озёмок. Когда ещё соберусь. Берт, присмотришь за хозяйством?       — Хочешь сказать, среди вас я самый бесполезный?       — Хоть одному из хозяев надо остаться. А на тебя оставлять город не страшно.       — Оставь на Язока, не на год же едем. За пару дней даже он справится.       Илланс посмотрел на него со смесью осуждения и понимания. Вздохнул, смиряясь. Всё ж оба ещё каких-то четыре года тому домоседами не были…       Ворот был скальной грядой, защищающей южные земли от губительных ветров Пустоши, издалека напоминая острый хребет, вблизи оборачивающийся поднятыми и окаменелыми брызгами горной породы, оставшимися после мощного взрыва. Дороги к нему не вели. А те, что были когда-то, поросли травой без намёка на каменные плиты. Берт даже думать не хотел, сколько всему этому лет.       Ехали вереницей, друг за дружкой. Первым Илланс, Берт за ним, после — Кречет, Кет замыкает. Взяли ещё проводников из лесничих, чтобы не заплутать, но тем ни слова не сказали, кто с ними едет. Хватило, что духом колдовства от их компашки разило за версту. И наряда колдуна, приковавшего непривычные к моде взгляды местных, отнюдь не одобрительные. Берт поймал себя на мысли, что высокий глухой воротник и тонкие разговоры на чёрном кафтане в пол походят на форму, пригодную и для женщин. Что только задумал Тёмный… а ну как станется, все колдуны теперь так разодеты. У Илланса с Пепельного Замка осталась похожая одёжка, только пёстрая.       Первая деревня показалась в сумерках, круг огней в тени посреди поля, точно свернувшееся клубком животное. Кречет вышел вперёд, стягивая перчатки и простирая руки в стороны. Поднялся ветер, устремившись в сторону деревни, на него легли когтистые руки, с ладоней сеял поверх колосьев чёрный дым.       — Ищет божественную кровь, — кивнул Илланс в ответ на вопросительный взгляд Берта. — Забирается в вены и слушает.       Звёзды ярче вспыхнули на небосводе с упавшим сумраком, когда колдун поворотил коня прочь, ничего не найдя. Для деревенских они были всё равно что тени в тёмном подлеске.       Громада Ворота от версты к версте росла, закрывая треть неба. Где-то за ней бушевали грозовые метели и летели сани вслед за тягловыми чудищами, едва не кладя полозья на сам ветер. Берт никогда не грезил Пустошью, памятуя, что выжить там человек не может. Для того надо иметь звёздный свет в крови, острые уши и белые что снег волосы. Но было, конечно, неплохо хоть раз узнать, как оно.       На ночлег не останавливались, бредя сквозь просеки и молодые рощи, слушая волчий вой и далёкие голоса призрачных моуров. Лесничие вздрагивали, но Берт ещё никогда не чувствовал себя в большей безопасности, чем со всеми этими чудовищами. Из которых ещё не ясно, кто был бОльшим злом.       Вскоре провожатых пришлось отпустить, потому как дальнейшую дорогу уж никто не помнил, даже старики. Увешанные охранными амулетами, лесничие повернули прочь.       — Неужели я смогу положить этому конец? — спросил Кет пустоту, привалившись к спине коня на привале, смотря перед собой. Берт невольно прислушался, сидя с флягой неподалёку. — Эта война мне кажется бесконечной.       — Таков исход, — ответил Кречет, подходя и кладя руки ему на плечи, поднимая его голову. — Ты помнишь, о чём были сны. Твоё время придёт. Недолго уже осталось.       — Просто… давай дойдём до Обители Молний, а там я решу, сбываться ли предсказаниям.       Тот выдержал взгляд, полный сквозящей грусти, притянул его за талию, и Берт отвернулся, кривя уголок рта. В его руках была оловянная фигурка Зверобога с янтарными глазами. Когда-то он даже верил, что боги отвечают на мольбы, сказанные с пустыми руками и одним чистым сердцем. Теперь донесли весть, что старый Вепрь не выходит боле из чащи на юге Межи, не отвечает молитвам. Недолог час, когда люди пойдут в священный лес, а выйдут с его обглоданным черепом.       Четыре года назад Берт не понимал, что сделал Тёмный, проснувшись от векового сна. Изорванный силуэт Ворота над деревьями же служил молчаливым напоминанием, что мир, оставленный почти без богов, стал взрослеть. Что Светлая Дюжина, — название без Йолы потеряло смысл, — будет сражаться до последнего, бросив все силы на то, чтобы уйти достойно. Что мир наточил клыки, готовясь к решающей схватке. И те, кто был с ним этой тихой лесной ночью, не останутся в стороне.       Кет с Кречетом всё не могли оторваться друг от друга, и он поднялся, проходя в высокой траве до сидящего на нижней ветке яблони Илланса. Эйлэ смотрел на звёзды сквозь плешь в листве.       — Сегодня скорбь Великой Богини мерцает ярче, чем в былые ночи, — проговорил с полуулыбкой. — Красота именно в том, что сделано с такой надрывной тоской и любовью. Пришёл утешить её? Или меня?..       — Пришёл за обещанием, что всё будет хорошо.       Илланс прикрыл веки, болтая ногами над гибкими стеблями трав. Вздохнул прохладу, откидываясь назад и кладя голову ему на плечо.       — Будет, — сказал тихо, словно раскрывал секрет. — Пока я с тобой, нам ничего не страшно.       Берт опустил взгляд на линию челюсти, изгиб тонких губ, поцеловал в благодарность, скользя рукой по бедру в гладкой парче алого кафтана. Тот ответил с жаром, зарываясь рукой в его волосы и распуская их, на придыхании шепча слова нежности.       Хотелось ему верить, хотелось быть ведомым в этой просыпающейся тоске, не слушая вестей из внешнего мира о войне, что год от года губила прежнее. Не мог Берт свыкнуться ещё с тем, что Мигреес самоцветный пал, на кучки городов под крылом у Тёмного распавшись с переворотом в столице. Что убит рукою Бестии князь, которому он и отец его служили. Что почти все города, через которые тогда шло его войско, теперь лежат в дымящихся руинах. И стоят над ними стелы, восхваляющие душегуба-Змея. Берт хотел верить, что, пока рядом с ним до острых кончиков ушей мудрый да заколдованный эйлэ, пока они есть друг у друга, весь этот ужас обойдёт их стороной.       Илланс перевёл взгляд ему за спину, зрачки чуть расширились, прежде чем над ухом Берта раздался хриплый гортанный рык, и в спину не врезалось что-то тяжёлое. Кречет залился хохотом, обхватывая его шею и повисая на нём. Кет обнял обоих, запуская пятерню в волосы Берту и творя беспорядок.       — Мы уж думали, вы нас бросили, — пожаловался он. — А вы уединились, голубки. Нет уж, извольте все вместе любиться!       — Оставь это в Пепельном Замке, — отпихнул его Илланс, спрыгивая в траву и оказываясь по другую сторону Берта. Тот не мог совладать с Кречетом, кусающим за уши и порыкивающим разные непотребства в процессе.       — Чья живая кровь? — откинул колдун волосы, стоило Берту скинуть его навзничь.       — Надеешься, что уступлю? — в темноте глаза Кета вдруг подсветились синим пламенем. Он весело взглянул на Берта, огладил кончиком языка передние зубы.       — Беги, — хохотнул Илланс. — Я вам двоим его отдавать не собираюсь.       Берт с мгновение изучал всех троих, а потом чертыхнулся и кинулся наутёк по склону с холма. Трава хлестала по ногам, посеребрённая лунным светом. Песня цикад, ветер в листве и танец болотных огней в подлеске создавали музыку этой ночи. За ним, загоняя как дичь, бежали три пары лёгких ног, каждая опасней самой смерти и не единожды её заменившая на земле. Звёзды кружились, проворачивался небесный купол над миром. И что-то неуловимо и неотвратимо изменялось уже навсегда.              Рассвет застал их вповалку, на брошенных на землю скомканных плащах. Берт поднял голову, наблюдая на своей груди белую макушку Илланса, обнимавшего Кречета, уснувшего чуть ниже, под его рукой. На ухо Берту храпел Кет, закинув на него ноги. Сверху их пока что не озябшие от утреннего холода тела накрывала общая одежда. Рукав колдуна был пропитан кровью и дымом, Кетова куртка ещё сыпала златнекорский песок, а его собственный кафтан напоминал о доме. Не мигреесском княжьем дворе, а белокаменной башенке в дорогих сердцу Озёмках. Наверное, он старел, раз так скоро хотел вернуться, увидеть с высоты крыши в печном дыму, пройтись по полутёмным залам… И Илланса обнимать не на утреннем лугу, а в тёплой постели.       Надеялся только, что они вернутся, что бы не ждало у Ворота в лесной глуши.       Неспеша собрались в путь, направили коней под тень столетнего сосняка. Земля близ Ворота бугрилась, то и дело корни оплетали голые скалы в старых бороздах магмы. Не было слышно ни птиц, ни насекомых, только серые мотыльки порхали над жёлтой хвоёй. Дома показались внезапно, без троп и указателей, проступили отсыревшие тёмные срубы перекошенных изб. Людей не видать, да воздух вкруг этого места мёртвый, недвижимый. Илланс подобрался в седле, ладонь легла на рукоять. Опережая его, Кет обнажил меч и спешился. Берт успел заметить отблеск в клинке, отразивший половину лица беловолосой девушки-эйлэ, оскалившей клыки. Так забирать души могли не только ромфеи?..       — Я тоже слышу, Эзз, — прошептал Кет, — Там. Около дюжины моуров.       Он указал на едва просматривающийся сквозь подлесок овраг, где полусгнившими рёбрами протыкали кустарник балки и перекрытия деревянных руин былого храма. Что за бог возвёл себе эту клетку здесь, где ни паствы, ни пашен, ни дорог на мили окрест… Было в этом что-то неправильное, пугающее. Берт услышал шорох стали: ромфея покинула ножны и в руке Илланса расцвела светящимися письменами по клинку.       — Почему так много? — шёпотом спросил эйлэ. — Что их держит?       — …кто, — эхом произнёс Кречет, и мороз пробежал по спине.       Не в силах выдавить ни слова, Берт сжал рукоять топора у пояса, проверил оба колчана арбалетных болтов. Конёк белый оскалил острые зубы. Ветер притих, лес затаил дыхание, по ним скользнул внимательный взгляд. Кет пошёл вперёд, пробираясь мимо разваленного колодца, мимо пустых оконных провалов, обходя тушки животных и грибницы, пожиравшие падаль, что плотным пёстрым ковром устилала землю в высокой траве, меч в его руке поглощал солнечный свет. Кречет вынул из ножен изогнутый кинжал и вскрыл вены на левой руке, струя крови змеёй обвилась вокруг него, готовая обратиться в плеть и острейшие лезвия.       Берт выровнял дыхание, переводя взгляд от тех, с кем свела его пряха-судьба, к тому, что поджидало их в руинах храма. Страха не было. Здесь, на пороге Бездны, он отчего-то почувствовал в руках небывалую силу, а за спиной — опору всех тех охотников, которых знал или помнил, о которых слышал. Крепче перехватил рукоять, мрачно улыбаясь своей уверенности.       Даже если он переступит порог, то сделает это как подобает охотнику, плечом к плечу с теми, кого уважал и кого любил.       …На высокой балке, балансируя на носках и развевая вокруг себя летящие серебристые одежды, сидел босой худощавый человек. Его обнажённые до плеч руки и лысую голову покрывали обугленные шрамы, глаза закрывала лента. Отчего-то он не внушал страха. Хоть Берт и знал, кто перед ними. Знал, что эти руки могли держать охапки молний и разить вражеские орды, слышал, что этот норов мог испепелять города в мгновение ока и сушить реки под бортами кораблей. Сейчас Маэс был слаб, но им четверым хватило бы и толики его былой силы.       — Я ждал, — прошелестел громовержец, поднимаясь на ноги. Он вне сомнений обращался к Кету, а тот всё шёл ему навстречу, остриём меча срезая травинки. — Готов ли ты узнать, мой дорогой племянник, смерть, что ты носишь с собой?..       И, ещё не окончив фразы, развязал узелок на затылке, позволяя упасть ленте с глаз.