НГ

      Темнота. Нет, не то. Тьма. Я нахожусь в ней, я падаю в неё, она обволакивает меня. Холодно, очень-очень холодно. И грустно. И одиноко. И отчаянно. И тошнит. Тошнит от этой радости, которую я вижу на лицах окружающих меня людей. Тошнит от чувства слабости и никчёмности. Тошнит от… от всего тошнит.       Почему здесь, в этой тьме, так темно? Почему там, где темно, — холодно? Почему там, где холодно — одиноко? Почему, когда одиноко, тебя тошнит? И почему, когда тебя тошнит, ты во тьме? Многие философы века Аристотеля пытались дать ответ на эти вопросы, но я знаю, что этих ответов просто не существует. Возможно, вам интересно, откуда я это знаю? А если нет… я всё равно сама не знаю. Мне будто открыли третий глаз, Боженька поцеловал в лоб.       Я слышу хлопки, такие громкие, такие частые. Я слышу крики. Связаны ли они с этими хлопками? Господи, почему именно мне выпала эта нелёгкая доля — гласить твоими устами?* Или я слышу твоими ушами? Но точно не вижу твоими глазами, ибо ничего я не вижу! Эти хлопки не прекращаются, мне становится страшно. «Всё будет хорошо», — откуда доносится этот чудесный голос? Он такой уверенный и хороший, я верю ему. Всё действительно будет хорошо. «Мы — молодцы», — снова этот голос. Молодцы. Да, мы — молодцы, не знаю почему, но мы — молодцы. Может с обладателем этого чарующего голоса мне удалось спасти кого-то? Или не кого-то, а что-то. Или не что-то, а много кого, возможно, целую страну. Или весь мир.       Снова эта тошнота. Съела что-то не то? Постойте, а ем ли я вообще? Человек ли я? Нет! Я — существо высшее, чем человек! Такое животное чувство, как голод, мне чуждо!!! Но чего тогда так тошнит?..       — Вика… — трясла рыжая девушка свою подругу, — Вика, ну Вика… — но та отказывалась подавать признаки жизни, — Вика, ВИКА ЁБТВОЮМАТЬ!!! — Рыжая залепила подруге смачную пощёчину.       — Б-б-больно, — отозвалась Викуся и потёрла ноющую часть лица.       — Б-б-боль, а мне думаешь было не больно, когда ты ёбнулась со стула прямо на меня?!       — Что? — Не поняла Вика и открыла глаза, что она сделала ой как зря. Свет казался слишком светлым и мог легко расплавить глаза нашей юной подруге, как ей казалось. Поэтому она предпочла вновь закрыть свои глазёнки.       — Ты что, вообще ничего не помнишь? Ты, уже опрокинувшая в себя бутылку шампанского, начала взбираться на стул с ногами, дабы задрать юбку и показать парням свои трусы.       — Н-нет, — Вика схватилась свободной рукой за голову, — не может быть… Как же стыдно…       — Стыдно то, что ты была в джинсах и до последнего пыталась их снять, задирая «юбку», пока не навернулась и не упала на пол, меня ещё с собой прихватив.       — Падение… я помню падение…       — Ну вот.       — Ещё помню холод, — нахмурилась Викуся.       — А это ты уже, моя дорогая, решила проветрится. Чуть с окна не навернулась, благо, второй этаж — не так страшно было. Хотя лицо бы ты всё равно расквасила, пиздюлей бы мы тогда огребли. Да и ты тоже.       — А голос, который говорил, что всё будет хорошо и что мы молодцы? — Отчаянно спросила Вика, начиная понимать, что она не открыла в себе третий глаз и не побывала во Вселенской тьме как ей казалось.       — Так это мы новогоднее поздравление президента смотрели. У него каждый год одна и та же речь.       — Так это я в двенадцать уже была бухая в хлам? — Вот на этом моменте Вика снова в удивлении открыла глаза, но это была очередная ошибка.       — Викусик, я тебя умоляю. Ты нажралась за 30 минут после того, как ушли твои родители.       — Родители… ТВОЮ МАТЬ! Который час?! — В этот раз попытка открыть глаза увенчалась успехом. Но всё, что видела Вика, было лишь разноцветными пятнами.       — Восемь. Ты так не кричи, все ещё спят. И голова, я думаю, у них будет болеть нещадно после вчерашней вечеринки.       — Бля, пиздец! Родители придут через два часа! Через три в лучшем случае, а нам нужно, наверняка, ещё прибраться. Уверена, кто-то где-то намусорил.       — Вика, ты так-то в туалете пол испачкала. Там всё заблёвано кроме унитаза. Прицел у тебя так себе…