Игла

Игла входит в шею легко. Акааши отстраняется, обрывая поцелуй, ловит ничего не понимающий взгляд, отступает на шаг. Так же легко игла из шеи выходит. “Последний”, — обещает себе Акааши и прячет иглу в бумажных ножнах за поясом. Она найдет свой покой на дне ближайшей реки, а утром в подворотне найдут очередной труп. Здесь это не редкость. На счету Акааши их малая часть. Он оправляет кимоно и, мелко перебирая ногами – аккуратно, практически бесшумно, — идет из темноты узкой улицы к свету. Его ловят за очередным поворотом. Выкручивают руку, заломив ее за спину. Акааши даже не вздрагивает. Он намного слабее, но несколько ловких движений — со всего размаху деревянным гета по стопе, ослабнет хватка — вырвет руку, тогда с разворота локтем в висок — будет достаточно. А если нет, он знает, как убить себя быстро и так, чтобы не остановили. Акааши подается назад — так легче руке и можно примериться к росту. Чувствует чужое дыхание на своей шее. Он подается вперед, скользит губами по шее. — Отсоси, — говорит на ухо знакомый голос. Акааши в нем слышит то ли мольбу, то ли приказ. Если честно, его устроил бы любой из вариантов. Он разворачивается, когда хватка исчезает, и едва улыбается, послушно опускаясь на колени, раскидывая полы всех кимоно в стороны — пачкаются они проще, чем мнутся. Земля сухая, но лучше не рисковать: изнутри пятен не будет видно. Он толкает к стене, дергает пояс хакама — узел легко поддается. Акааши облизывает губы и прижимается ими к головке. Чужие пальцы соскальзывают по плечу. Ему нравится запускать руки в волосы, нравится толкать на себя, заставляя заглатывать до упора, Акааши точно знает. Еще он знает, что женский парик не позволит этого сделать. Акааши мог бы поиздеваться, мог бы ласкать мучительно нежно, едва касаясь, доводя до исступления, до желания громко просить больше. Мог бы заставить умолять. На это нет ни времени, ни желания – он соскучился. Акааши широко лижет по всей длине, а потом резко заглатывает до упора, зажмурившись, стараясь расслабиться. Сразу не получается: горло сдавливает спазм, под веками выступают слезы. Он отстраняется, но, даже не дав себе отдышаться, заглатывает снова. Цепляется пальцами за бедра, царапая твердыми ногтями, будто стараясь удержать на месте, хотя никто и не пытается дергаться — глубже уже просто невозможно. Акааши смаргивает слезы, но останавливаться не собирается: ему самому это нравится. Еще больше ему нравятся сдавленные стоны — в голос нельзя, подворотня тиха, их могут услышать случайные прохожие. Акааши глотает все, облизывается, нарочито медленно встает с колен, еще медленнее расправляет кимоно, складывает руки на животе и только потом поднимает взгляд. Лицо Куроо тонет в темноте, но Акааши очень ярко может представить, как он выглядит: мутный поплывший взгляд, припухшие от укусов губы, неровный румянец на обычно бледных щеках, прилипшие к влажным вискам волосы. Акааши это нравится. Даже во мраке подворотни он видит — или представляет — чужую улыбку и ярко-красными губами улыбается в ответ. Куроо молча протягивает руку раскрытой ладонью вверх, Акааши вкладывает в нее использованную сегодня иглу — тупой частью с яркой кисточкой вперед. Куроо стоит перехватить ее, всего лишь немного двинуть вперед, и она вопьется в ладонь. Весь яд, что на ней остался, смешается с кровью Акааши. Куроо этого не делает. Он подается вперед, но Акааши привычно уворачивается от поцелуя, подставляя всего лишь щеку. Они расходятся в стороны, так ничего и не сказав друг другу. У Акааши нет времени, те минуты, что были ему отведены на избавление от иглы, он потратил на Куроо. Теперь избавляться ему. — Как все прошло? — спрашивает наставница. — Хорошо, — ровно отвечает Акааши, склоняясь в поклоне и усаживаясь на колени. — Посмотри на меня. Акааши повинуется. Буквально чувствует, как цепкий взгляд шарит по лицу, норовя найти хоть какие-то признаки неповиновения, нарушения правил, другого настроения, быть может, преступных мыслей. Акааши смотрит в ответ уверенно и твердо — его так учили. — Ступай, — говорит наставница и машет рукой. Акааши встает, снова кланяется и спиной выходит из комнаты, закрывая за собой седзе. В крохотной комнате в три татами — в углу свернутый футон, низкий стол, чаша с водой и маленькое зеркало — Акааши провел большую часть своей жизни. После каждой встречи с Куроо она кажется ему чуждой. Комната под самой крышей, на третьем этаже дома. Наставница всегда говорила, что через нее проще всего сбежать, если на них вдруг нападут. Никто никогда не проверял, пролезет ли Акааши в маленькое окно. В последнее время ему нестерпимо хочется проверить. В последнее время он слишком расслабился, потерял осторожность. Теперь за ним тщательнее следят. Он снимает все кимоно, накидывает юкату. Тщательно проверяет, не осталось ли где пятен, только после этого относит их в хранилище. В юкате дышится легче, но он все равно задыхается. Его купили у семьи так много лет назад, что лиц отца и матери он не помнит. Он был слишком слабым ребенком, думали даже, родился мертвым. Так и бросили в окровавленных тряпках, решив похоронить позже. Он пришел в себя. Закричал. Радости родителям это не принесло. Каждый день, неделю, месяц они ждали, что он умрет. Просто лишний рот. Мать кормила только потому, что иначе грудь болела, и только так ей давали перерыв от тяжелой работы. Прикрываться ребенком было удобно. Иногда даже срабатывало. Акааши рос худым и мелким, негодным для тяжелого труда. Акааши было три, когда его купили. Четыре, когда ему начали прививать преданность, вдалбливать правила послушания. Шесть, когда начали учить так, как учат девушек из самых богатых и состоятельных семей. В семь к этикету, умению вести беседы, танцам и игре на музыкальных инструментах прибавились яды. Ближнему бою начали учить много позже — никто не думал, что ему хватит сил побороться хоть с кем-то, все таким же худым и слабым он казался. В пятнадцать он впервые убил. По указке, по вбитому в голову сценарию. Не дрогнув, даже не засомневавшись. Тогда его впервые похвалили. Тогда наставница сказала, что вообще-то брала в семью только девушек — Акааши пришлось переодеваться, он был и не против, — а для него сделала исключение. Еще сказала, что купила его только из-за воли к жизни. Из-за желания жить, которое помогло ему не сдохнуть еще в той маленькой деревне. Акааши восемнадцать, он все еще убивает, не дрогнув, и все еще безумно желает жить. Акааши восемнадцать, и любовь к жизни ему очень сильно мешает. Он кладет парик на специальную подставку, сложная прическа из искусственных волос скреплена заточенными заколками, которыми он никогда не пользовался. Рядом на столике — ножны с оставшимися иглами, их всего три. “Последние”, — обещает он себе, любовно расправляя разноцветные кисти. “В этот раз точно”, — повторяет он про себя, памятуя, что уже давал это обещание. Думал, что та игла — последняя. Думал, что вслед за ней прыгнет в реку, если не найдет другого способа освободиться. Не нашел. Даже не пытался. Сделал новые иглы. Снова обещает. — На этот раз точно все, — говорит он своему отражению в зеркале. Своему, а не тому странному, с накрашенными ярко-красной помадой губами, покрытым белилами лицом, подведенными черным глазами. Акааши задувает лампу и кутается в легкое покрывало. Под закрытыми веками вспыхивает образ Куроо. Акааши может представить его лицо в мельчайших подробностях, оно будто выжжено на внутренней стороне век, впечатано в мозг, захочет — не сможет забыть. Становится хуже. Акааши дышит чаще, пока в голове проносятся непрошеные сцены всех их встреч. Возбуждение горячей тяжестью опускается вниз. Он накрывает рукой пах и сжимает пальцами до боли — просто не знает других способов отвлечься, остыть. Игла входит в шею очень легко. Помнится, когда Акааши убивал таким способом впервые, он ожидал сопротивления, думал, что острие будет с трудом пробиваться вглубь. На деле все оказалось легко. Он отстраняется, облизывает губы, привычно ловит непонимающий взгляд. Он точно знает, куда бить. Так, чтобы даже вскрикнуть, понять, что происходит, не успели. Он точно знает, что яд действует за несколько секунд. Акааши даже до конца подворотни дойти не успеет, а очередной человек будет мертв. Очередной, кто на свою голову повелся на уловки, на грацию движений, на нарочитую приглушенность мягкость голоса — иначе можно понять, что он мужской, – на сладкие разговоры. Из всех, кто повелся на Акааши, жив только Куроо. В этот раз он не ловит. Акааши и не ждет. Он никогда не ждет, так легче переносить разочарование. Он просто знает, что Куроо его найдет. Всегда находит, в любом из обликов. Это пугает и интригует с тех пор, как Куроо впервые поймал его на выходе из какой-то подворотни. Тогда Акааши подумал, что его заметили. Подумал, что убивать на довольно оживленной улице не очень удобно, но он может немного поцарапать и успеть скрыться. Вот только ощущения опасности от Куроо не исходило, несмотря на внимательный — слишком пытливый — взгляд не в глаза, а, казалось, в самую душу. Тогда Акааши думал, что это просто случайная встреча. Но она повторилась. Куроо узнал его без парика, макияжа и дорогих одежд, а в обычных, серых хакама и такого же цвета кимоно. Узнал. Поймал за руку, улыбнулся широко и также молча отпустил. Акааши смотрел ему вслед и пытался унять бешено бьющееся сердце. Он все еще не боялся Куроо, но думал, что все теперь будет иначе. Он не ошибся. Акааши разжимает пальцы, и игла бесшумно — на фоне звуков города — падает в воду. Река темная. Акааши стоит, облокотившись о перила, смотрит на нее. Кажется, прыгнуть не так уж страшно. Кажется, в этом нет никакого смысла. — Почему девушка одна в такое время? — раздается за спиной смешок. Акааши оборачивается, кокетливо прикрывая половину лица веером, стреляет глазами и тут же опускает веки. Всего лишь пьяная компания, в это время на улицах города других и нет. — Простите, господа, меня ждут, — тихо говорит он, кланяется и мелкими, но быстрыми шагами уходит прочь. Последний. Следующий точно станет последним. Акааши лежит в своей комнате и старается не замечать, как давят на него эти стены. Старается не думать, как невыносима стала без Куроо жизнь. Не иметь возможности просто встретиться, поговорить, побыть вдвоем, когда никуда не нужно спешить — это убивает быстрее тесной комнаты и подчиненной чужим правилам жизни. Акааши любит даже такую жизнь. Акааши начинает казаться, что Куроо он любит сильнее. Все, что у них есть — вечера в самых ужасных реканах на краю города, быстрые встречи в подворотнях — когда Куроо его находит — несколько мест в городе, где иногда они оставляют записку со временем и местом и просто надеются, что другой найдет ее вовремя. В последний раз Акааши как раз и расслабился слишком сильно, заснул и вернулся в свой дом только утром. Вернулся без придуманной правдоподобной лжи и просто смолчал, когда его спрашивали, где он был. Наставница ничего не сказала, только ударила несколько раз плетью — через одежду, чтобы не так сильно разрывало кожу. Ведь если кто-то захочет Акааши себе, шрамы могут оттолкнуть. Акааши хочет только к Куроо. Куроо больше не находит. Акааши бродит по городу то в одном облике, то в другом, посещает чайные дома — хорошо, если его знают. Плохо, если видят, как он уходит с жертвой. Но такого он не допускает. Мало кто из всего этого высшего общества хочет показывать всем, что уходит с очередной девкой. Акааши это на руку. Они всегда встречаются в какой-то другой день, не тот, что проводят вместе на виду. Акааши в чайном доме никогда не работает один. Он смешивается с другими гейшами, другими работниками, если это необходимо. Приветливо улыбается и вежливо кланяется. Пока нет гостей, с готовностью обсуждает последние сплетни, узнавая все обо всех, не выдавая ничего о себе — его этому тоже учили. Он думает, что ему уже дают достаточно свободы. Что он снова заслужил доверие. Его не спрашивают, где он был и почему так поздно вернулся. Он всегда завтракает с настоятельницей, подливает ей чай, передает последние новости. Красится тщательно каждый вечер, надевает на коротко стриженые — так удобнее — волосы парик, выбирает кимоно и уходит. Его ни о чем не спрашивают. Он старается верить, что это хорошо. Так уже бывало, после его первого убийства. Прошло все хорошо, но отголосок, осознание, что он лишил человека жизни, накрыло позже. Акааши хотелось сбежать из этого дома, сбежать от ненависти к себе. Он все равно вернулся. Ему некуда было уйти. Тогда он рыдал на груди наставницы, а она прижимала к себе, как мать никогда не делала, и баюкала в руках, гладила по волосам. Тогда с ней стало так спокойно. Акааши казалось, что он нашел свой настоящий дом. Теперь он не может найти в нем себя, но ничего другого у него нет. Другим всем стал Куроо. Куроо, который не отвечает ни на одну записку. Акааши оставил целых три. Как условлено, ждал по десять минут у выбранного места и уходил — дольше просто опасно. Куроо объявляется спустя долгий месяц. Акааши так часто проверяет все места, в которых они оставляли записки, что ещё немного, и они перестанут быть секретными. В этот день он без грима и женского кимоно. Просто гуляет по городу, мерить шагами комнату наскучило очень быстро. Никто и не признает в худом коротко стриженном парне красавицу-гейшу. Ему это на руку. Он тенью скользит по вечернему городу. Под перилами на мосту — ничего, в щели рассохшегося столба — тоже пусто. Под камнем у корней молодого клена только земля. Акааши находит записку в самом неожиданном месте: буквально на пороге собственного дома. Ему искренне кажется, что, когда он подходил, ее не было. И вот белый лист бумаги светится в темноте прямо под ногами. Акааши молниеносно прячет его в ладони и только после этого оглядывается: вокруг никого. Куроо всегда его находил. Акааши не мог похвастаться тем же. В записке дата и место. Не обычный самый дешевый рекан или заброшенный хлев, или чистое поле за городом, такое тоже бывало, а адрес чуть ли не самой дорогой гостиницы в городе. Акааши хотел бы спросить, что Куроо задумал? Но связи с ним нет. Встреча уже завтра. Акааши весь день боится, что что-то пойдет не так: его вызовут, дадут новый заказ, укажут новую цель. Но ничего не происходит. На самом деле, это пугает даже больше. Акааши красится тщательно, как никогда, выбирает другой парик — говорит, что прежний ему надоел. Гейши должны порой укладывать волосы иначе. Наставница не спорит. Акааши выскальзывает из дома, когда темнота накрывает город. Подходит к условленному месту точно в срок. Куроо подхватывает его под руку и идет нога в ногу, словно всю дорогу так и шёл. Акааши даже не вздрагивает. Наоборот, вздыхает с облегчением, прикрывает глаза и едва сдерживает широкую улыбку. — Веер, — одними губами говорит Куроо. Акааши понимает моментально. Стыдливо опускает взгляд, плавным движением открывает веер и прикрывает лицо. Слышит тихий смешок, но не реагирует. Больше всего на свете ему хочется повернуться к Куроо, посмотреть на него, но не время и не место для этого. — Я просил подготовить комнату, — говорит Куроо встретившей их хозяйке так, как ни разу не говорил с Акааши: холодно, строго, высокомерно. Акааши ещё сильнее хочет увидеть, какое у него в этот момент лицо. Но все, что он может — опускать глаза, выше поднимать веер. — Конечно, конечно, Куроо-сан, все готово, я вас провожу, — хозяйка низко кланяется, жестом приглашая войти. На Акааши даже не смотрит. Идеально. Комната большая. Намного больше всех, где когда-либо бывал Акааши. Едва за ними закрываются седзе и шаги хозяйки стихают, Куроо протяжно выдыхает и за плечи тянет Акааши к себе. — Я так скучал. — Я тоже, — выдыхает Акааши и прижимается. — Привет, — говорит Куроо, отстранившись, и смотрит в глаза. Большим пальцем ведёт по губам с нажимом, соскальзывает на подбородок, наверняка размазывая красную помаду по белилам. — Умойся. Акааши повинуется. Кладет парик на низкий столик, хорошо смачивает ткань в стоящей тут же чаше с теплой, пахнущей травами водой. Водит ей по лицу, стирая косметику, в зеркале наблюдает, как Куроо смотрит на него. Глаз не сводит. На Куроо, против обыкновения, не простые хакама и однотонное кимоно, а дорогие, расшитые узорами одежды. Акааши не знает о нем ничего: ни чем занимается, ни откуда родом, ни как ему удается всегда его находить. Акааши даже не думает о том, что должен вернуться домой в том же виде, в котором ушел, а косметики у него с собой нет. Акааши, если честно, вообще ни о чем не думает. Он доверяет. Его жизнь ему никогда не принадлежала. Если выбирать между наставницей и Куроо, кажется, он уже выбрал. Куроо не выдерживает первым: опускается позади Акааши на колени, ведёт по шее носом, а потом языком. У Акааши от этой нехитрой ласки все тело прошивает дрожью. — Отпусти, — тихо просит он. — Отойди. У Куроо на лице непонимание, но он повинуется. Отступает на пару шагов. Акааши встает тоже, развязывает оби, позволяет ему упасть. Распахивает все кимоно, ведет ладонями по плечам. Ткань с тихим шорохом падает на пол. Акааши может поклясться, что каждой клеточкой своего обнаженного тела чувствует взгляд, которым его пожирает Куроо. Акааши безбожно соврет, если скажет, что ему это не нравится. Ему было бы интересно проверить, сколько еще Куроо сможет просто смотреть, но не трогать. Вот только Акааши первый проиграет в эту игру. — Разденьтесь, — тихо просит он. Куроо усмехается, но подчиняется: дорогое кимоно падает к его ногам мягкой волной. Акааши нравится. Акааши хочет насмотреться, запомнить его тело в таких же подробностях, в каких он запомнил лицо. — Иди ко мне, — тихо говорит Куроо, и Акааши тут же забывает о своих планах. Прижимается всем телом, целует шею, плечи, скользит губами по груди, руками гладит бедра. Опускается на колени, но Куроо цепляет за плечо и тянет обратно. — Ложись, — он кивает на разложенный футон. Акааши, конечно, подчиняется. — Сегодня моя очередь, — улыбается Куроо и ведёт губами по груди и животу. Акааши выгибает так, будто Куроо не кожи касается, а оголенных нервов. Когда он опаляет горячим дыханием пах и накрывает губами головку, Акааши и вовсе забывает, как дышать, полностью отдаваясь ощущениям. — Давай сбежим. Акааши замирает. Они никогда не говорили ни о чем таком. Вообще ни о чем не говорили. Знали друг о друге разве что имена, и то Акааши, назвав настоящее имя, не был уверен, что Куроо поступил так же. Они не обсуждали прошлое или настоящее, не смотрели в будущее. — Это невозможно, — тихо говорит Акааши, хотя все внутри буквально кричит: «Давай, сегодня же, и будь что будет». Больше всего на свете он хочет вот так лежать на плече Куроо, закинув ногу на его ноги, выводить пальцами узоры на груди, спросить, откуда все эти тонкие, кривые шрамы. Даже несколько таких ночей, даже одна стоит всей жизни, которую Акааши любит непонятно за что. — В городе сейчас мой хороший друг. Он поможет. С его помощью получится. Куроо никогда не спрашивал, чем занимается Акааши, где живет, почему переодевается в девушку. Акааши всегда казалось, что он просто знает. А значит должен знать, что таких, как Акааши, просто так не отпускают. — Не получится, — тихо говорит Акааши и прижимается губами к плечу. — Хотел бы, но не получится. Куроо притягивает его к себе и резко перекатывается, оказываясь сверху. — Почему ты так уверен? Ты еще даже не пробовал, — Куроо приподнимается, опираясь руками о футон. — Попытка может быть только одна, вы должны это понимать, — Акааши улыбается. В глазах Куроо светится понимание и несгибаемее упрямство. Акааши невыносимо это видеть. Даже осознание того, что он с Куроо вот так — наедине, телом к телу, душа в душу, — возможно в последний раз, не делает его менее счастливым. Он закидывает ноги ему на бедра, вплетает пальцы в непослушные волосы и тянет к себе, подставляя под поцелуи шею. Новая цель появляется через неделю. Акааши готовится тщательно: цель в одном из лучших чайных домов. Цель сама его пригласила. Хорошо, что об Акааши распространяются только хорошие слухи. Акааши рассматривает его исподтишка, прикрываясь веером и в тон с другими девушками смеясь. Намного моложе чем все, с кем приходилось иметь дело раньше. Волосы странно светлые на концах, но темные у корней. Он смеется так громко, как в воспитанном обществе не принято, но это отчего-то не раздражает. Напротив, Акааши становится веселее. Если не думать о том, что он должен сделать. В ближнем бою с таким точно не справиться. А единственная цель — убить. Даже информации никакой у него добыть не нужно. Это странно. Акааши старается об этом не думать. Он должен выполнять приказы — это дарует ему жизнь. К тому же, этот точно станет последним. Цель смотрит на него внимательно, Акааши чувствует этот взгляд. Смотреть в ответ прямо нельзя, заговорить, пока не пригласят к беседе, тоже. Акааши не выдерживает. Смотрит в ответ поверх раскрытого веера, ловит насмешливый взгляд и широкую улыбку. Как хорошо, что его собственную не видно. Цель приглашает его сесть ближе, просто хлопает на место рядом с собой. Когда входит Куроо, Акааши как раз открывает рот, чтобы спросить, где он мог видеть господина, а если тот только приехал в их город, то откуда. Когда входит Куроо, Акааши как раз берет чайник — сакэ цель не пьет. Когда входит Куроо, Акааши вздрагивает всем телом, проливает чай и перестает дышать. Спасительный веер лежит рядом, только руку протяни, но не выходит. Время будто останавливается, вязкий воздух забивает легкие, оседает неподъемным комом где-то на уровне желудка. Осознание бьет под дых, пробивает грудную клетку бешено колотящимся сердцем. Акааши трясущимися руками ставит чайник и смаргивает непрошеные слезы. Вся его выдержка летит к чертям, когда входит Куроо. — Вы в порядке? — обеспокоенно спрашивает цель. — Да, господин, простите мне мою неловкость, — Акааши старается, чтобы его голос звучал ровно, но слова едва продираются через сжатое спазмом горло. — Кажется, вам надо подышать. — Я помогу, — говорит оказавшийся рядом Куроо. Подставляет руку. Акааши хотел бы встать сам, но не выходит. Помощь приходится принять. — Это твой друг? — Он твоя цель? — говорят они одновременно, едва выйдя на улицу. — Да. — Да, — отвечают так же в голос. — Надо сбежать. Сегодня же. Нет, завтра, до завтра быть время, ты же не должен убить прямо в первую встречу? — Куроо замолкает, а Акааши чувствует его пытливый взгляд на своём лице. — Не должен же?! — шипит Куроо и встряхивает Акааши за плечи. — Нет. — Вот и отлично. Завтра. Значит… — Вы не понимаете... — Я все понимаю. Я не могу позволить пострадать никому из вас. — Кто-то все равно не… — Не смей, не произноси этого вслух. — Но вы ведь сами понимаете... — в голосе Акааши слышна мольба. Он не хочет, чтобы Куроо просил невозможного. Не хочет его разочаровывать. Почему все просто не может оставаться по-прежнему. Еще лучше так, как было до их встречи. Нет, не лучше. Акааши не может себе врать. — Обещай, — Куроо хватает его за плечи и сжимает пальцы так, что причиняет боль. — Обещай, что мы сбежим. Я буду ждать тебя на выезде из города ночью. Просто приходи, я тебя там найду. Бокуто поможет, я с ним уже говорил. Поедем в другой город. Он больше, чем этот, в нем проще затеряться. Переждем там, пока все не уляжется. Потом поедем еще куда-нибудь. Где хочешь жить? В большом городе или маленькой деревне? А, потом обсудим. Обещай. — Я не могу, — едва слышно говорит Акааши. Если бы Куроо не держал, он бы уже осел на землю. — Не желаю этого слышать. Обещай. Я буду ждать тебя на выезде из города. Я всегда буду тебя ждать. — Хорошо, — еще тише выдыхает Акааши. — Обещаешь? — Да, — Акааши силится улыбнуться. Он накрывает ладонями шею Куроо и тянется губами к губам, сминая их в поцелуе. — Да, — повторяет он, отстранившись, и натыкается на непонимающий взгляд. Наставница поджидает внизу. Стоит переступить порог дома, она окликает, зовет поговорить. Такого уже давно не случалось. Акааши низко кланяется и садится напротив. На столе две пиалы и чайник. Наставница делает жест рукой, Акааши разливает чай. — Как все прошло? — Хорошо, госпожа, — отвечает Акааши, осторожно опуская чайник на стол. — Как думаешь действовать? — она водит пальцем по краю своей пиалы, но не пьет. — Лицом к лицу мне его не одолеть. Подсыпать яды в течение долгого времени, чтобы ослабить, тоже не получится — он в городе ненадолго. Мне показалось, он не был мной очарован, так что вряд ли пригласит сразу на личную встречу, разве что в чайный дом вместе с друзьями и другими девушками. Это легко устроить — я знаю многих из них, проследить за ним не составит труда. А там, если не пригласит, я могу оказаться рядом случайно. Или же, самый быстрый вариант, внезапное нападение со спины. Но нужно улучить момент, а мне пока не удалось узнать, каким путем он возвращается и где живет. — Что скажешь про его друзей? Акааши сглатывает и берет в руки свою пиалу. — Я видел только одного из них. Куроо Тецуро. Кто он и чем занимается, я не смог узнать. — Он местный? — наставница поднимает пиалу, но ставит на место. — Вроде да. — Видел его до этого в городе? — Да, — твердо говорит Акааши и смотрит наставнице в лицо. Врать бесполезно. Как бы хорошо его этому не научили, врать учителю бесполезно — она все видит. — Знаешь, — начинает она задумчиво. — Я и правда не брала к себе мальчиков ни до тебя, ни после. Я ведь тебе уже говорила, какая главная проблема у женщин? — Чувства, — без запинки отвечает Акааши. — Да-да, вечно вообразят себе, что достойны любви, что есть лучший мир за пределами этого дома, и перестают слушаться. Совершают безумства. Знаешь, что с ними потом происходит? — Нет. — Никто не знает, — наставница смеется. — Что же ты не пьешь? — она говорит мило и с отеческой заботой, а чувство, что ломает изнутри. — Простите, госпожа, — Акааши берет в руки пиалу, но чтобы отпить нужно собрать всю силу воли в кулак. Ядам обучала его тоже она. — Ты так долго со мной. На самом деле, мало кто был со мной столько лет и оставался лучшим. Пей, пей. Акааши благодарит легким поклоном и одним глотком выпивает все до капли. Ничего не происходит. — Благодарю, очень вкусный чай, госпожа. — Правда ведь? — она отпивает из своей пиалы. — Мне тоже очень нравится. Еще мне нравится доверие, которое установилось между нами за все эти годы. Не обмани его, — она улыбается и расправляет складки на своём кимоно. — Ступай. Акааши тут же встает, старается сдержаться, чтобы движения не были слишком быстрыми, кланяется и спиной идет к выходу. Уже через закрытые седзе до него доносится: — Третий лишний, кто-то должен решить, кто именно. Надеюсь, решать не придется мне. В окно пролезть не получится. Акааши думает об этом, пока мучается без сна. Лежит, так и не сняв кимоно, прямо на татами в квадрате лунного света и думает, что ему не выбраться. Он все-таки заставляет себя встать — лицо под косметикой нестерпимо тянет. Он привычным жестом снимает парик, отточенными движениями смывает с себя чужое лицо, смотрит на свое отражение. Снаружи все, как обычно. Внутри будто все переломано. Кто-то из них должен умереть. Акааши любовно гладит яркую кисточку на последней игле. Красная, его любимый цвет. Если он вгонит эту иглу в шею Бокуто, Куроо его не простит. Да и сам он не сможет теперь этого сделать. Если они попытаются сбежать, их убьют. Если он не убьет Бокуто, ему самому не выжить. А Бокуто и Куроо все равно могут пострадать. При любом раскладе, Акааши не выжить. Но кому-то может повезти. Возможен только один выбор. На самом деле, не так уж он и любит эту жизнь. Игла входит в шею легко. Его всегда это удивляло. Куроо ждет намного дольше назначенного времени. Ворота в город уже закрыты, но есть другой путь, если источники Бокуто не врут. Куроо верит ему, как себе. Акааши он тоже верит. Но уже начинает сомневаться. На крайний случай они договорились, что Бокуто будет ждать их в лесу недалеко от города. Заброшенный дом они нашли еще в первые дни, когда Бокуто только приехал в город, а Куроо уже заговорил о побеге. Бокуто не спрашивал, Бокуто думал, как помочь, взялся за дело с присущей ему энергией. Без него Куроо не решился бы. Без Акааши вообще все теряет смысл. Куроо хочет пойти к его дому, вычислить окно, влезть к нему в комнату. Уговорить, выкрасть или утащить насильно. Куроо не самоубийца. Еще меньше он хочет подставить Акааши. Куроо сдается, когда небо над городом начинает светлеть. Бокуто ничего не говорит. Только хлопает по плечу и тихо сидит рядом на прохудившихся досках почти развалившейся веранды. — Нам нужно ехать. — Мне нужно вернуться. — Нет, — в голосе Бокуто неподдельная грусть. — Тебе нельзя. У Акааши были причины не прийти. Я видел, как он на тебя смотрел. Он не бросил бы тебя по собственной воле. Если о вас узнали, то тебе может грозить опасность. Я не позволю. Куроо все это понимает. Если Акааши сделал что-то — он старается даже мысленно не уточнять, что — чтобы спасти Бокуто или его, у Куроо нет ни малейшего права рисковать. — Пора, — Бокуто легко встает на ноги, чуть ли не подпрыгивает от нетерпения. Он никогда не умел сидеть на месте. Куроо хотел бы остаться здесь наедине с верой в Акааши навсегда. Куроо идет за Бокуто. Дом слишком большой для них двоих, но другой Бокуто занимать отказался. — Он принадлежит верной моему отцу семье. Я просто сказал, что погощу немного с другом. Они не будут задавать вопросы или разносить сплетни. Но долго оставаться тут нельзя. — Сколько? — Неделя, — с сожалением говорит Бокуто и хлопает Куроо по плечу. — А потом поехали со мной? Отец тебя хорошо примет. — Буду служить великому клану Бокуто, — Куроо даже смеется. — Будешь жить в безопасности и ни в чем не будешь нуждаться. Ведь то, в чем он нуждался, он уже потерял. Не за что больше цепляться. Он давно хотел уехать из того города, а потом случился Акааши. Теперь Куроо нестерпимо хочется вернуться, и причина снова в нем. Перевернуть бы весь город разом, найти его. Убедиться, что может, он просто не захотел? И на самом деле счастлив и живет дальше своей жизнью. Куроо принял бы такой вариант. Во всяком случае, попытался бы. На фоне других мыслей, он даже хотел бы, чтобы так было. Но много больше он хотел бы, чтобы Акааши сейчас был с ним. С Куроо только Бокуто и на самом деле это не так уж мало. Бокуто всегда умел заряжать волей к жизни. Вот только сейчас у него получается откровенно паршиво. Куроо ссылается на усталость, прощается с гейшами и убеждает Бокуто, что тот вполне может остаться. Они ведь только пришли. Бокуто так хотел еще раз посетить этот чайный дом перед отъездом. Бокуто смотрит с подозрением, но остается. Выбирать самые темные и узкие улочки по дороге домой уже вошло в привычку. До дома остается не так уж много, когда Куроо ловят за запястье, выкручивают руку и толкают к стене. Захват не такой уж сильный, он легко может освободиться. Только сердце замирает так, что не хочется. — Я скучал, — говорит знакомый голос. Захват тут же исчезает. Куроо моментально разворачивается, перехватывает чужую руку. Другой цепляет подбородок и дергает на себя, целует в губы, кусает, не может поверить, что все происходит на самом деле. Сжимает Акааши так, будто боится, что чуть ослабит хватку — он исчезнет. Акааши обнимает в ответ так же крепко, кусает в ответ так сильно, что на языке разливается вкус крови. Куроо отрывается с неимоверным трудом. Перехватывает руку за запястье и так быстро идет в сторону дома, что Акааши едва за ним поспевает. Но не пытается затормозить, не пытается вырвать руку. Куроо снова вжимает его в себя, едва за ними закрывается дверь. Шарит нетерпеливо по телу, забирается ладонями под легкое кимоно. От Акааши пахнет грязью и лесом. Куроо хочет спросить, как он выбрался? Почему сразу не пришел? Все ли с ним в порядке? Не пострадал ли? Не пришел ли сюда убить кого-то из них? Спрашивает только: — Как ты меня нашел? — А как вы меня всегда находили? Куроо только улыбается и пожимает плечами. — Вот и я знаю. — Как ты выбрался? — Использовал последнюю иглу, — говорит Акааши и в ответ на вопросительный взгляд добавляет: — Наставница. — Тебя не поймали? — глупо спрашивает Куроо. Акааши качает головой. — Но я не уверен, что меня не ищут. Мне некуда больше возвращаться. — Тебе и не нужно, — говорит Куроо и улыбается счастливо. Сердце так сильно бьется в груди, будто пытается до всех донести свою радость. Хочет, чтобы все услышали. Куроо напротив хочет молчать. Просто держать Акааши — осунувшегося, уставшего, — в своих руках и никогда больше не отпускать. — Почему ты все-таки решился? — молчать Куроо умеет не очень хорошо. — Я просто слишком люблю жизнь. — Жизнь? — Вас.