Лютики, ромашки.

Во рту вперемешку с глухой гудящей болью чувствовался солоноватый металлический привкус, скребущий по языку, а по подбородку, извиваясь и неприятно щекоча кожу, как ядовитая змея, текла тонкая струйка ярко-рубиновой жидкости. Холодная земля, будто отталкивая, остро впивалась в нежные ладони, словно побуждая подняться, хотя вставать не было никакого желания. Лютик не страшился боли. За столько лет работы бардом, как-то ненамеренно и несправедливо докучающим каждому, ему не раз довелось терпеть побои, что порой бывали хуже и тяжелее. Он и сейчас готов был выдержать еще череду ударов, что по его мнению была бы несоизмеримо лучше этой повисшей в пространстве, буравящей ожиданием мозг тишины, пустой и жестокой настолько, что та словно в бесчувственных вибрациях содрогала холодный загустелый воздух. Он всегда был честен в своих эмоциях, предпочитая не скрывать то, что горячо разъедало изнутри. Он знал их цену, гибельную рискованность, но все же наивно теплил внутри надежду, что в одно неуловимое мгновение рассыпалась несовместимыми более осколками, оставляющими незаживающие, извечно кровоточащие шрамы. Жесткий взгляд беспрестанно пронизывал чужие мысли насквозь, яростью пытаясь вытеснить собственные, назойливо жужжащие в голове подобно неспокойному улию тревогу и непонимание, пылающие в янтарном пламени глаз напротив. Геральт был неожиданно напуган чужими чувствами, так неправильно и неестественно возникшими, относящимися к нему самому. Он боялся той резко вспыхнувшей внутри ненависти, тлетворной смертоносной бурей рушащей все суждения и понятия, сметающей силу и хладнокровность характера, заставляющей терять контроль и испытывать неприсущую ведьмакам безвольность и слабость перед собственными оголенными ощущениями. — Убирайся, Лютик, — сквозь сжатые с силой, от которой сводило челюсть, зубы гортанно прорычал Геральт, чей обозленный, ожесточенный вид заставлял барда в испуге затаить дыхание, обездвижено уставившись с одной лишь мольбой в глазах. — Это несправедливо, — сдавленно, едва ли внятно вымолвил бард сломанным то ли от ломающего после удара ощущения, то ли от щемящей боли в груди, хрипящим голосом, утратившим прежнюю живую сахарную мелодичность, ласкающую слух. — Ты — мерзкий выродок, что против моей воли увязался за мной. Проваливай, пока я не прибил тебя здесь же, — движимый неведомо чем, он, будто закованный в крепкие цепи своих же эмоций, сделал шаг вперед, едва остановив себя прежде исполнения нежеланных действий. Геральт с трудом мог понять свою реакцию: его мышцы сводило в легком, невидимыми зубьями покалывающем ознобе, а сердце непривычно мощными, отдающими в висках, частыми ударами разгоняло жаркую кровь, проносящуюся по взбухшим раскаленным венам. Бард медленно отстранено поднялся, чувствуя, как тело парализует необъяснимым холодом, ползущим склизкой дрожью по каждому миллиметру где-то под кожей, с трудом позволяя контролировать собственные движения. Он, мысленно прося о прощении, об ином шансе, с безнадежной горечью осознавая, что того не будет дано, неотрывно смотрел в знакомые, ставшие уже привычными глаза впереди, в холодном пламени которых чуждо горели ненависть и отвержение, с каждой новой секундой колечащие лишь сильнее. Лютик и сам уже готов был поверить в неправильность, заблуждение своих чувств, принять себя как ошибку, недостойную и примитивного существования. Это был тот единственных раз, когда он решился, наконец, стать смелым в своих слова и поступках, и это был тот последний раз, когда он стал смелым ради кого-то. Он шел прочь, хромая под весом собственных чувств, что раньше служили окрыляющим вдохновением, а теперь непосильным, невыносимым грузом тяжело осели внутри. Он не замечал расстояние, не осознавал неуловимое для его разума, окутанного ядовитым туманом мыслей и сожалений, течение времени, которое так неумолимо не возвращалось назад, не позволяя предотвратить собственные ошибки. Бард вдруг остановился, медленно обернувшись назад, туда, где все еще неподвижно, как и раньше, стоял Геральт, чья прежде всегда гордая фигура была неестественно и несвойственно ему сгорблена, дрожа в неуправляемом, сводящем с ума напряжении, лишь иногда перебиваемом тяжелыми размеренными вдохами. — Прощай, Геральт, — голос сломался, прозвучав едва различимым раздробленным шепотом, слова которого были легко подхвачены ветром, разобраны по буквам и звукам и безвозвратно унесены прочь, так, что никто больше не сможет услышать и понять их последнее прощание, прозвучавшее порванной струной опечаленной лютни, баллады которой никогда больше не будут сыграны.