На струнах лютни

От Лютика всегда пахло чем-то странным, скорее всего медом или брагой, но вдаваться в подробности не очень то и хотелось. Особенно после очередного тяжёлого дня, который все больше и больше убивал надежду на завтрашний. Признаться честно, вера в будущее не была свойственна ведьмаку. Геральт внимательно наблюдал за тем, как чужие пальцы ловко перебирают струны лютни. Одна за одной, одна за одной, а мелодия так и лилась рекой по помещению, заставляя слушателей прикрыть глаза от наслаждения. Это было здесь и сейчас, а остальное оставалось не важным. Мелодия то становилась громче, то тише, вызывая у посидельцев трактира совершенно разные эмоции, местные девушки смахивали робкие слезы с щек. Геральт не понимал подобного, никогда не смог бы понять, потому что получил отсутствие эмоций. Это дар, а, может, проклятье — тема спорная, но ей не найти ответа. Рука барда ловко била по инструменту туда-сюда, наигрывая кульминацию очередной пустой баллады, которую многие забудут, пропустив ещё пару кружек. Но друг, понимая это, все равно лучезарно улыбался и лишь говорил: «Ничего страшного». Он вечно задавал вопросы ведьмаку, которые уже порядком надоели и заставляли волосы белеть ещё больше от… Ярости? Геральту казалось, что все же она уцелела и не покинула его нутро. Но он терпел их, эти внезапные восклицания и хвалебные речи, лишь иногда совсем напивался под мелодичный голос, совершенно не запоминая какие-то обрывки стихов от Лютика. А со временем, кажется, привык или даже смирился. — О, а мой Белый волк снова на том же месте! — бард опустился на соседнюю лавочку. — Ничего не меняется, все по-старому. Может, выпьем? — Да я уже, — но это не мешало подставить кружку под изумрудное горлышко. Мимо пронеслась пышная зелёная юбка, заполонив собой весь проход между столами. — О, прекрасная барышня, — Лютик тут же вскочил с места, кивая головой в знак приветствия незнакомке. — А у вас прекрасная улыбка, надеюсь, что я действительно порадовал своей песней! И эти белоснежные зубки теперь радуют остальных из-за моих стихов и таланта! Она повернулась, закрыла лицо руками, боязливо озираясь по сторонам.  — Слышь, она твой визг поросячий уже забыла, — какой-то заросший мужик тут же поднялся из-за соседнего стола. — Думай, с кем разговариваешь! По нему было видно, что он уже не первый час сидит в этом трактире, распивая все, что только можно пить и бесконечно хмелеть. Борода торчала в стороны, а крепкая рука упала девушке на плечо, она тут же кивнула головой и поспешила к выходу. — Сел бы ты на место, пьянчуга, — глаза, пронизанные черными зрачками, вспыхнули в полумраке большого зала. — Или под ребра давно не получал? — Беловолосый выродок! Конечно, кто бы ещё мог защищать этого шута? Все посетители трактира тут же повернулись, некоторые начинали толпиться и гудеть, ожидая драки и подкидывая монеты, готовя ставку. Здоровяк был готов прямо сейчас ринуться в бой, он встал, хрустнул шеей и ударил по столу кулаком так, что выпивка перелилась через край. — Закрой свой рот, сучий сын, — в трактире стало тихо. Толпа не двигалась, предвкушая схватку. Ведьмак не заставил долго ждать и медленно поднялся, с вызовом оглядывая каждого. — Геральт, не надо, — Лютик махнул рукой перед глазами ведьмака, призывая к спокойствию. — Пойдем лучше, не связывайся. Звонкий голос приводил немного в себя, пальцы на рукоятке меча ослабли, визг тонкой стали в ножнах утих. Лютик подхватил свою лютню и зашагал к выходу, постоянно оборачиваясь назад, выискивая через толпу зевак белую голову. Все же, ведьмак не спешил оставить место конфликта. И это было понятно, потому что выпивка давала по голове, да ещё и обострённое чутье, но нужно было уходить. Бард махнул рукой, зовя за собой, и это увенчалось успехом. Геральт последний раз немного оскалился, прищурился, и неохотно вышел из центра толпы, смахивая с рук крошки. — Вот и уходите, нечего людям глаза мозолить. Мясник и прошмандовка! — Геральт, идём. Шум народа в таверне затих, потому что дубовая дверь захлопнулась. На улице было довольно тепло и тихо, только фырчание Плотвы слышалось где-то за углом. Яркий оранжевый свет из окна падал на траву, некоторые тени носились туда-сюда, показывая, что люди внутри возвращаются по своим местам. Лютик снова дёрнул за струны, на этот раз лютня завела что-то тихое и грустное, словно они случайно свернули на деревенские поминки под Вызимой. На губах барда засияла улыбка, будто минуту назад ничего не было. Все же умел он это — в любой ситуации не отчаиваться. — Зачем ты это делаешь? — Геральт не спешил, смотрел внимательно на силуэт Лютика в ночи. — Что именно? — Ну, стихи пишешь, поешь. Друг задумался, остановился. Музыкальный инструмент замолчал, издав последний протяжный звук. Струны упокоились и перестали шевелиться. — Понимаешь, творчество дарит людям радость, оно способно растрогать сердце любого. Будь то нищий, собирающий орены в канаве или король, не знающий голода. Оно как магия. Геральт не понимал. Для него ноты и эти красивые слова не значили ничего, быть может, даже никогда. Душевную пустоту они не заполняли, красивыми строчками нельзя было расплатиться у кузнецов или торговцев, тем более они не спасали от колотых ранений и каких-нибудь гулей. Ее нельзя было потрогать, схватить, взять в плен, погладить, сохранить в сундуке, она была неуловима как материально, так и для его понимания. Просто миф, сказка, окутанная тайной. Дети верят в сказки, в легенды, вот только ведьмак не был никогда ребенком и слишком рано понял, что мир — это совсем не то. — Но люди вон что говорят, — ведьмак усмехнулся, наблюдая, как под светом луны меняется лицо Лютика. — Да мало ли что они говорят! Ведьмак, я играю не для всех, а для кого-то одного, другие просто имеют честь слышать, — бард замолчал, поправляя свою челку. — Знаешь, я играл, играю и буду играть, клянусь, пока моя лютня не сломается. А коли сломается, то я ещё куплю. — Ха, и на какие же гроши ты их купишь? — Не знаю, я найду! — Лютик все же смеялся, но слова казались серьезными. — На чеканные монеты куплю хоть самую плохую, но сделаю все, чтобы играть на ней лучше всех. — И кто же такой счастливчик, обречённый слушать тебя всю жизнь? Бард замялся, на мгновение понимая, что земля пропадает под ногами, поправил воротник, который внезапно начал душить. Если бы не сумрак ночи, то Геральт непременно бы видел чужие рдеющие щеки, напоминавшие туссентские персики. Господи, Лютик ощущал сейчас себя таким глупым, когда манящее теплое чувство пульсировало по венам, заставляя слышать только один голос, видеть только одни глаза, такие желтые-желтые, даже закрывая свои веки. — Геральт из Ривии! — сказано это было громко, уверенно и так отчаянно, что не оставалось сомнений. Вот только внутри все напряглось, нагрелось до температуры углей в кострах, до драконьего огня. А ребра сдавливали лёгкие, не давая нормально дышать. Ведьмак ухмыльнулся. — Но я не могу по достоинству оценить твой талант, музыка не вызывает во мне даже улыбки. Да старые шутки, которые мир этот пережили, которые травят стражники у ворот и то больше чувств во мне вызывают. — И что? Лютик оказался близко, почти перегородил собой единственную тонкую тропинку, ведущую за забор. Он смотрел прямо в глаза, а дыхание стало такое прерывистое, что Геральт невольно заслушался. Казалось, что эти обрывистые вздохи прям у самого уха, потому что ведьмачье чутье сделало свое дело. Все обострилось. — Геральт, я буду играть тебе. Буду петь баллады в твою честь, про твои подвиги. Ведьмак, я буду играть и играть, пока музыка не сможет пробудить в тебе хотя бы счастье. — Но это невозможно, брось. — Возможно. Я знаю. Я хочу подарить тебе чувства, показать, что это такое. Я верю, что смогу сделать подобное с помощью моих песен. Ладонь Лютика легла ведьмаку на грудь, пальцы коснулись амулета. — И я готов посвятить этому вечность. — Тогда я готов слушать.